Фу Тинъюнь проснулась от нестерпимой жары.
Открыв глаза, она первым делом увидела четырех или пяти жаб, которые, раздувая белоснежные животы, сидели прямо у ее лица… Она истошно завизжала и поспешно вскочила на ноги.
Испуганные жабы с громким шлепаньем попрыгали в густую траву.
Фу Тинъюнь с облегчением перевела дух. Горло саднило, как от ожога, голова кружилась, ноги казались ватными, а перед глазами плыли цветные круги.
Разве… разве она не умерла? Откуда тогда эти чувства?
Ошеломленная, барышня торопливо огляделась по сторонам.
Над головой слепило безжалостное солнце, заставляя щуриться. Густая, пышная крона старой софоры, чьи ветви перевешивались через высокую и толстую каменную ограду, отбрасывала спасительную тень. За поросшим бурьяном и колючками склоном виднелась разросшаяся рощица.
Это же… задний двор обители Биюнь!
Как она здесь оказалась?
Неужели она выжила?
Лишь эта мысль мелькнула в голове, как Фу Тинъюнь изо всех сил ущипнула себя за руку. От боли она поморщилась: на коже остался багровый след.
Она сделала несколько шагов. Тень послушно следовала за ней. Кормилица рассказывала: у призраков нет плоти, и под лучами солнца их души тотчас же рассеиваются без следа.
Фу Тинъюнь вытянула руку. В ярком свете кожа казалась белой, почти прозрачной, а нежно-розовые ногти мерцали жемчужным блеском.
Щурясь от ослепительного солнца, она расплакалась от счастья!
Жива… Она действительно жива…
Но радость чудесного спасения продлилась недолго — ее безжалостно растоптала острая боль в шее. Темная, безлюдная кухня, сильная, мозолистая рука, спокойный, ледяной взгляд, предсмертная беспомощность и отчаяние… Картины, предшествовавшие обмороку, яркой вспышкой озарили ее разум!
Барышня торопливо смахнула слезы. Вздрогнув от ужаса, она настороженно прислушалась и окинула взглядом окрестности.
На заднем дворе царила тишина, ни единой души вокруг. Над кустами колючек неподалеку вилась с жужжанием туча мошкары, а забытая бамбуковая шляпа одиноко валялась под старой софорой… Казалось, будто ничего и не произошло. Стоило бы лишь заткнуть подол за кушак да взобраться на дерево, и можно было бы вновь заглянуть за стену!
Но теперь душа Фу Тинъюнь ушла в пятки. От прежней смелости не осталось и следа!
Ушел ли тот человек? Не выскочит ли он снова откуда-нибудь? Увидев, что она жива, не попытается ли убить ее во второй раз?
От одних лишь этих мыслей волоски на ее теле встали дыбом. Схватив бамбуковую шляпу, она со всех ног бросилась бежать на восток…
Покои, в которых остановилась Фу Тинъюнь, назывались Залом Цзинъюэ — Залом Тихой Луны. Они находились к северо-востоку от главного здания обители Биюнь, Дворца Великого Героя. Это был обособленный внутренний дворик с двойными воротами, окруженный плакучими ивами с серебристой каймой на листьях. Обычно он пустовал, и его открывали лишь тогда, когда женщины из семьи Фу приезжали в обитель возжечь благовония или пожить некоторое время.
Она не пошла через главные ворота, а, сделав крюк, прокралась в узкий проулок с восточной стороны. На восточной стороне бокового флигеля располагалось небольшое решетчатое окно. Поскольку фундамент здания был высоким, Фу Тинъюнь пришлось встать на цыпочки, чтобы с трудом дотянуться до рамы, оклеенной белой корейской бумагой.
Она тихонько стукнула дважды, и плотно закрытые створки тут же распахнулись.
— Девятая барышня! — выглянула служанка Люйэ, и лицо ее озарилось несказанной радостью. — Наконец-то вы вернулись!
Она передала небольшую скамеечку наружу:
— Только что заходила матушка Чэнь и принесла несколько кусков арбуза, охлажденного в колодезной воде, сказала, это для вас, чтобы спастись от зноя.
Служанка ухватила Фу Тинъюнь за руку, помогая ей забраться внутрь:
— Если бы старшая сестрица Ханьян не приструнила ее словами, она бы точно ворвалась прямо в покои… До смерти меня перепугала! — На глазах Люйэ навернулись слезы. — Если бы вы не вернулись, мне бы пришлось самой пойти вас искать!
Голова Фу Тинъюнь была тяжелой, тело налилось свинцом. Лишь отчаянная жажда жизни помогла ей добежать обратно. Теперь же, благополучно оказавшись в своих покоях, услышав знакомый голос и увидев родное лицо, она почувствовала, как натянутая струна внутри нее лопнула. Тело вмиг обмякло, и даже стоять стало тяжело. Ей хотелось лишь одного: поскорее рухнуть на кровать, не проронив ни единого слова. Но, услышав о визите матушки Чэнь, ей пришлось собраться с силами:
— А как там Ханьян?
Ее голос прозвучал низко, хрипло и сухо, разительно отличаясь от привычного звонкого и мелодичного звучания.
— Девятая барышня! — в изумлении воскликнула Люйэ, только сейчас заметив багровый след вокруг шеи госпожи. На фоне белоснежной кожи синяк выглядел поистине пугающе. — Что… что с вами случилось?
Присмотревшись повнимательнее, служанка ахнула: лицо Фу Тинъюнь раскраснелось от палящего солнца, волосы, которые перед уходом были аккуратно уложены, теперь пребывали в полнейшем беспорядке, а влажные от пота пряди прилипли к вискам. Лунно-белые рукава испачканы и помяты, а на красивой груботканой юбке цвета индиго зияла огромная дыра, из-под которой виднелись лунно-белые штаны из хучжоуского шелка.
Фу Тинъюнь и сама прекрасно понимала, сколь жалким был ее вид, но сейчас не время для долгих бесед. Не обращая внимания на грязь, она тяжело повалилась на постель:
— Позже поговорим!
Люйэ опомнилась и, помогая барышне снять вышитые туфельки, ответила на ее вопрос:
— Старшая сестрица Ханьян, как вы и велели, сидит с матушкой Фань и остальными в главном зале. Прохлаждаются, болтают о пустяках. Матушки так разговорились, что сидят там без движения, никто мне даже поручений не давал. А когда пришла матушка Чэнь, матушка Фань даже заступилась за нас, замолвила словечко!
Фу Тинъюнь слабо кивнула и велела служанке:
— Принеси воды, мне нужно умыться!
Никто не должен видеть ее в таком виде!
Люйэ замялась:
— Боюсь, если пойду за водой, это привлечет внимание матушки Чэнь…
— Я уже вернулась, — с раздражением отозвалась Фу Тинъюнь, через силу превозвозмогая жгучую боль в горле. — Опусти полог! Главное, чтобы они не увидели меня в таком состоянии! Неужто она посмеет откинуть мой полог без спросу?
Люйэ задумалась.
И правда! Как-никак, Девятая барышня — хозяйка. Пусть эти матушки и служат при Старшей госпоже, они не вправе нарушать правила приличия и забывать о субординации.
— Слушаюсь! — отозвалась она, проворно опустила легкий полог над кроватью и выскользнула за дверь.
В покоях стояла безмятежная тишина. Здесь не было палящего, как огонь, солнца, не было удушливого марева. Фарфоровая подушка приятно холодила голову, а летняя циновка источала тонкий аромат зеленого бамбука. Фу Тинъюнь глубоко вздохнула от наслаждения. У нее не было сил пошевелить даже мизинцем.
Однако травмированное горло не давало ей покоя, обжигая огнем при каждом вдохе.
Перед мысленным взором внезапно вновь предстало худое, изможденное лицо мужчины, его пронзительный взор и ледяной взгляд.
Казалось, будто по комнате скользнул замогильный сквозняк.
Ограды в обители Биюнь были высокими и толстыми, но для него они оказались не страшнее ровной дороги. Средь бела дня он с легкостью перемахнул через стену, проник во двор и едва не задушил ее! Стало быть, эта обитель вовсе не так безопасна, как ей казалось!
От этой пугающей мысли по телу Фу Тинъюнь пробежала нервная дрожь.
В это время за дверью послышались беспорядочные шаги, которые приблизились и затихли у самого входа.
— Благодарю вас, матушки! — донесся мягкий, сладкий голос Ханьян. — Можете оставить воду здесь. Наша барышня последние дни плохо спит, поэтому она так раздражительна…
— Знаем, знаем! — густой и громкий голос матушки Фань, даже пониженный до шепота, разносился по всему двору. Говорила она с видом всезнайки: — Девятая барышня натерпелась обид в эти дни, вот и срывает на вас злость. Придется вам потерпеть, такова уж наша доля слуг. — А затем добавила: — Ладно, мы пойдем. Как раз доложим матушке Чэнь. Она велела: как только Девятая барышня проснется, сразу дать ей знать.
Ханьян учтиво проводила ее:
— Счастливого пути, матушка!
Но Фу Тинъюнь нашла это весьма странным.
«С каких это пор матушка Фань так сблизилась с Ханьян?» — пронеслось в голове Фу Тинъюнь.
Две служанки, тяжело дыша, внесли в комнату ушат с водой.
Ханьян тут же бросилась к кровати.
— Девятая барышня! — с нескрываемой радостью она откинула легкий полог. — Вы наконец-то вернулись!
И тут же, в точности как Люйэ до этого, застыла в потрясенном оцепенении.
— Сначала приведите меня в порядок, а разговоры потом! — Фу Тинъюнь с трудом заставила себя приподняться.
Ханьян тоже понимала: сейчас важнее всего, чтобы никто в обители не догадался о том, что барышня тайно покидала свои покои. Слегка подрагивающими от волнения руками она подхватила Фу Тинъюнь. Вдвоем с Люйэ они бережно помогли ей раздеться, распустили спутанные волосы и усадили в сосновую купальню, принявшись омывать ей голову.
Фу Тинъюнь прикрыла глаза, наслаждаясь теплом, но на душе у нее бурлило, словно в котле с крутым кипятком.
Цзо Цзюньцзе — этот подлый, бесстыдный негодяй! Если бы не его гнусная клевета, разве оказалась бы она в таком ужасающем положении?!
От одной мысли об этом она в ярости стискивала зубы, готовая осыпать его самыми страшными проклятиями, лишь бы хоть немного отвести душу.
Корни этой беды уходили к старшей невестке из рода Цзо — жене ее старшего двоюродного брата по отцовской линии.
Двадцать лет назад эта женщина вошла в дом семьи Фу, прижимая к груди поминальную табличку своего покойного жениха — старшего кузена Фу Тинъюнь. На протяжении всех этих лет она оставалась живым воплощением идеала: проявляла безупречную сыновнюю почтительность к свекрам, жила в полном согласии с женами других братьев, нежно заботилась о золовках и строго воспитывала приемного сына, призванного продолжить линию покойного мужа. Ее добродетель и благонравие вызывали всеобщее восхищение. Не то что в семье Фу, но и во всем уезде Хуайинь при одном лишь упоминании этой Старшей госпожи-невестки люди проникались глубочайшим почтением и не смели обронить о ней ни единого пренебрежительного слова.
Поэтому, когда ее младший брат, Цзо Цзюньцзе, осиротев, пришел искать у нее защиты, старший дядя, возглавлявший род, проявил милосердие. И хотя всем шести ветвям семьи Фу и без того было тесно в родовом поместье, он выделил для юноши отдельный дворик из трех комнат во внешних покоях, окнами на юг. К нему отнеслись так же, как к приемному сыну Старшей невестки: назначили ежемесячное содержание, выдавали серебро на кисти и тушь, шили добротную одежду на все четыре сезона. Более того, ему позволили посещать родовую школу семьи Фу, где он изучал каноны и постигал искусство каллиграфии под строгим надзором пятого дедушки.
И Цзо Цзюньцзе, казалось, полностью оправдывал свое имя, означающее «выдающийся талант»: в семнадцать лет он блестяще сдал экзамены на степень сюцая, а в двадцать три — удостоился высокого звания цзюйжэня.
Подобные успехи, возможно, не вызвали бы особого трепета на благополучном юге, в Цзяннани, где всегда процветала книжная премудрость. Но здесь, на суровом северо-западе, в условиях строгого разделения квот между Севером и Югом, такие таланты встречались редко, словно перья феникса или рога цилиня, и неизбежно привлекали всеобщее внимание.
В глазах сторонних наблюдателей семья Фу, взрастившая столь одаренного юношу, снискала славу благородных покровителей учености, и им следовало бы гордиться Цзо Цзюньцзе. А сам молодой человек, которому род Фу обеспечил блестящее будущее и подарил шанс возродить честь своей семьи, должен был бы проливать слезы бесконечной благодарности. Но за закрытыми дверями всё обернулось совершенно иначе.
Семья Фу была самым именитым родом в Хуайине, славящимся неукоснительной строгостью нравов во внутренних покоях. И Цзо Цзюньцзе, с того самого дня, как нашел приют в их усадьбе, возмечтал взять в жены одну из благородных барышень Фу.
Старшая невестка, разумеется, была бы только рада «сродниться дважды» и заручиться мощной поддержкой влиятельной семьи мужа для своего родного брата. Вот только дочери рода Фу никогда не знали недостатка в достойных женихах. И хотя Цзо Цзюньцзе вырос высоким и статным юношей, он оставался простолюдином без гроша за душой, живущим исключительно на милость чужой семьи. Как тут было заикнуться о сватовстве?
Однако эта мысль, однажды пустив корни, не давала покоя, и в сердце невестки теплилась упрямая надежда. Именно поэтому она так и не подыскала брату другую партию.
И лишь когда Цзо Цзюньцзе получил степень сюцая, Старшая невестка, воспользовавшись празднованием дня рождения старой госпожи-бабушки, полушутя-полусерьезно проронила тонкий намек.
Но кем была старая госпожа? Женщиной, десятилетиями твердой рукой управлявшей внутренним укладом огромного рода! Разве могла она не уловить истинный смысл в речах жены старшего внука?
Препятствием было то, что происхождение Цзо Цзюньцзе оставалось слишком уж ничтожным.
Заикнись об этом кто-то другой, старая госпожа просто отшутилась бы учтивыми, ничего не значащими фразами. Но просила Старшая невестка — вдова с аркой целомудрия, — и, желая сохранить ей лицо, бабушка призвала старшую госпожу-тетушку на тайный совет. Возникла мысль выдать за Цзо Цзюньцзе Вторую сестрицу — дочь, рожденную от наложницы в старшей ветви рода.
Вторая сестрица была ровесницей Цзо Цзюньцзе. И хотя она была лишь дочерью наложницы, ее с малых лет растила законная жена, обучая чтению стихов, письму, изящному шитью и ведению сложных домашних счетов ничуть не хуже, чем свою собственную дочь.
Старшая госпожа-тетушка, однако, пребывала в нерешительности.
Незадолго до этого от болезни скончалась главная супруга советника из Шэньси, Хао Цзяньфэна. Наследников у него не осталось. И тут же нашлись льстецы, желавшие выслужиться: они тайно шепнули старшей тетушке, что Хао Цзяньфэна со дня на день повысят до должности главы провинциального управления в Шаньдуне, и предложили сосватать за него Вторую сестрицу.
Да, она вошла бы в чужой дом как вторая, замещающая жена, а жених был старше ее более чем на двадцать лет. Зато Хао Цзяньфэн был обладателем высшей ученой степени чжуанъюаня, вот-вот должен был облачиться в мантию чиновника третьего ранга, и у него не было сыновей. Приобрести такого зятя для рода Фу, в котором уже несколько поколений не рождалось высших государственных мужей, было бы невероятной удачей.
Старшая госпожа-тетушка очень хотела дать согласие. Однако в то время старший дядя служил в Министерстве общественных работ в должности начальника департамента, ведая реками, озерами, мостами, дорогами, казенными судами и ткацкими мануфактурами. Он пользовался огромным расположением самого министра, Цюй Яна, и поговаривали, что не за горами его назначение левым заместителем министра. Опасаясь дурных слухов о том, что семья Фу продает своих дочерей старикам ради связей, старшая тетушка так и не дала сватам окончательного ответа.
Добавить комментарий