Фу Тинъюнь подумала, что выражение ее лица в этот момент, должно быть, было весьма живописным.
Случайно проглотила мышьяк?
Кто вообще в здравом уме «случайно» ест мышьяк?
Услышав такое, лекарь наверняка втайне посмеялся, решив, что она какая-нибудь взбалмошная, обезумевшая от ревности женушка…
Погодите-ка… лекарь… он пригласил лекаря…
Когда его товарищ угодил в капкан, он просто порылся в ее шкафу в поисках каких-нибудь снадобий, а вот для нее — не побоялся позвать врача…
Она ошеломленно смотрела на него. Какое-то странное, непривычное чувство скользнуло в сердце, заставив ее смутиться.
Или это всё потому, что она так неподобающе и бесцеремонно лежит перед ним в постели?
С этими мыслями Фу Тинъюнь с трудом приподнялась и только тут обнаружила, что на ней надета чистая лунно-белая рубашка из тонкого хлопка.
Лицо ее резко изменилось — она точно помнила, что на ней была рубашка из ханчжоуского шелка, и когда матушка Чэнь вливала в нее яд, бурый отвар пролился прямо на одежду.
Словно прочитав ее мысли, он внезапно произнес:
— Тогда было непонятно, что происходит, и я не рискнул везти тебя к врачу в Хуайинь. Пришлось забрать тебя в Тунгуань. Твою одежду переодела жена того лекаря.
Тунгуань находился всего в двадцати ли от Хуайиня, так что ушли они недалеко.
Щеки Фу Тинъюнь слегка порозовели. Подозревать его в таком — как же это было мелочно с ее стороны!
Ей стало стыдно.
Озираясь по сторонам, она поспешила сменить тему:
— Где мы?
Она лежала на кушетке-лохань, застеленной прохладной циновкой. Кушетка была старой и обшарпанной, красная краска облупилась, обнажив белую грунтовку, резные перила давно исчезли, оставив лишь голые перекладины. А вот циновка была совершенно новой, ярко-зеленой, источающей свежий аромат бамбука. В крыше зияло несколько огромных дыр, сквозь которые прямо вниз били солнечные лучи. В углу напротив паук плел свою паутину. Левая деревянная дверь, подпертая старым пнем, насквозь прогнила и пропускала сквозняки. Правая стена наполовину обвалилась, и сквозь пролом виднелся профиль статуи Будды Шакьямуни.
— В разрушенном храме за стенами Тунгуаня, — ответил он. — У нас нет денег на постоялый двор, поэтому остановились передохнуть здесь!
Да неужели?
Вспомнив недавний разговор его людей, Фу Тинъюнь мысленно скривила губы. И тут же спохватилась о Ханьян и Люйэ:
— А что с моими служанками?
Она тогда так громко кричала, а они даже не отозвались — либо матушка Чэнь их заперла, либо связала… Лишь бы с ними не случилось ничего непоправимого!
Услышав это, он слегка поджал губы и посмотрел на нее глубоким, непроницаемым взглядом:
— Мы уходили в спешке, мне было не до них!
Фу Тинъюнь стало не по себе. Вышло так, будто она упрекает его в том, что он бросил двух девочек… Ситуация была критической. То, что он смог вытащить ее саму, уже было чудом, куда уж там тащить на себе двух хрупких служанок, не способных даже курицу связать… Она всё это прекрасно понимала.
Не желая, чтобы он понял ее превратно, она поспешила объяснить:
— Матушка Чэнь тогда отослала всех прислужниц Зала Цзинъюэ. С мамками всё понятно — их, скорее всего, просто отправили по каким-то поручениям, но я очень беспокоюсь за Ханьян и Люйэ…
Он слегка кивнул, всем своим видом показывая, что не желает развивать эту тему, и перебил её:
— Кстати, я виделся с твоей матушкой. — Он достал из рукава предмет, завернутый в платок. — Она просила передать это тебе.
Фу Тинъюнь с недоумением взяла сверток и развернула.
Внутри лежал серебряный браслет с каплей черни. Такие браслеты — самые обычные и дешевые, в Хуайине они продаются на каждом шагу. Если и было в этом браслете, переданном матерью, что-то особенное, так это выгравированный на капле черни крошечный цветок магнолии. Чужой человек подумал бы, что это просто метка, чтобы не перепутать вещь. Но у Фу Тинъюнь при виде него всё внутри оборвалось.
Этот браслет мать специально заказала для нее в ювелирном доме Сиани перед замужеством. Внутри он был полым, а скрытый механизм, открывающий тайник, находился как раз под той каплей черни.
Когда матушка клала его в шкатулку для приданого, она тайком шепнула: «Если у тебя будут какие-то важные, сокровенные вещи, прячь их здесь — никто в жизни не догадается».
Забыв о его присутствии, она открутила замочек на браслете.
В тайнике лежали два банковских билета по тысяче лянов каждый.
На них стояла красная печать Серебряного дома Баоцин. Этот банк принимал билеты на предъявителя без установления личности, и их можно было в любой момент обменять на серебро в двадцати семи отделениях по всей стране. В те времена лучшие плодородные земли в Сиани стоили не больше восьми лянов за му.
Зачем давать ей такие огромные деньги?
Что матушка хотела этим сказать?
Банковские билеты задрожали в руках Фу Тинъюнь.
Глядя на нее, он внезапно вспомнил то лицо, на пять-шесть долей похожее на ее.
«Благодетель, умоляю, спасите мою дочь!» — при свете тусклой масляной лампы женщина дрожала точно так же, со слезами на глазах умоляя его. «В следующей жизни я стану волом или лошадью, чтобы отплатить за вашу милость». С этими словами она сняла с себя все жемчуга и нефриты и всунула ему в руки: «В этой жизни я поставлю благодетелю табличку долголетия, буду молить Небеса, чтобы вы прожили сто лет, были наделены счастьем и богатством, а род ваш процветал…» Увидев, что он без церемоний спрятал драгоценности за пазуху, женщина горько, самоиронично усмехнулась. Эти вещи стоили тысячи золотых, обычный человек мог бы на них купить земли, дом и до конца своих дней ни в чем не нуждаться. Ее дочь лишилась защиты рода, а она сама вверяла ее судьбу человеку, движимому лишь собственной выгодой. Он вполне мог забрать эти сокровища и просто исчезнуть, не рискуя головой ради спасения девчонки… А будь он более жестоким, мог бы даже продать в рабство девицу, никогда не выходившую за ворота поместья… И даже если бы всё вскрылось, что с того? Заступиться за нее всё равно некому! Но у матери не было иного выхода: ей оставалось лишь хвататься за последнюю соломинку!
Увидев этот серебряный браслет, он сразу понял замысел женщины.
На его губах невольно промелькнула горькая усмешка.
— Твоя матушка велела отвезти тебя к твоему дяде в Фэнъюань, что в Вэйнане, и чтобы ты больше никогда не возвращалась в дом семьи Фу. — Сказав это, он указал на синий матерчатый узел у изголовья Фу Тинъюнь. — Там пара сменных вещей и кое-какие золотые и серебряные украшения, переданные ею. Спрячь их получше. Мы выступаем на закате. — С этими словами он повернулся, собираясь уйти.
— Подождите! — голос Фу Тинъюнь задрожал. — Вы сказали, моя мать велела мне больше никогда не возвращаться в семью Фу?
Он обернулся.
Она смотрела на него со смесью отчаянной надежды и леденящего страха.
Внезапно он почувствовал какое-то раздражение.
— Именно так она и сказала! — сухо и жестко ответил он.
Лицо Фу Тинъюнь стало пепельно-серым.
— Выходит, мать с самого начала знала, что матушка Чэнь собирается со мной расправиться? — пробормотала она, обхватив колени руками и уставившись в пустоту. — Почему? Почему она предпочла поверить Цзо Цзюньцзе, а не мне? Зачем тогда говорила утешительные слова вроде: «вместо того чтобы верить в суровые правила семьи Фу, я лучше поверю в дочь, которую воспитала сама»? Почему она даже не выслушала меня и сразу вынесла приговор? А раз так, зачем отсылать меня к дяде? Чтобы я снова подверглась унижениям? Какая же я глупая — я так отчаянно надеялась увидеть ее… думала, стоит мне с ней встретиться, и я смогу смыть с себя эту грязную клевету… — Она закрыла лицо руками и уткнулась головой в колени.
— У твоей матушки, вероятно, были на то свои веские причины! — помедлив немного, тихо произнес он. — Я ходил в поместье несколько раз, но никак не мог её найти. Лишь случайно услышал болтовню служанок, носивших еду, и узнал, что твоя матушка еще больше месяца назад перебралась в покои бабушки. Каждый божий день она сидит с ней в буддийском зале и читает сутры, молясь о твоем «скорейшем выздоровлении»…
— Вы хотите сказать, что мою мать тоже удерживают насильно? — Фу Тинъюнь подняла голову; на ее лице, залитом слезами, смешались изумление и призрачная надежда.
Он всё понял без слов.
Изумление — это неверие в то, что мать оказалась в ловушке; надежда — желание верить, что мать не сомневалась в ней и не отреклась от дочери.
Он серьезно кивнул:
— Судя по всему, что я видел, твою мать действительно удерживают силой!
Фу Тинъюнь внезапно охватило волнение. Она отбросила в сторону синий тканевый отрез, укрывавший ее, и спрыгнула с кровати.
— Господин, позвольте спросить ваше имя? — Фу Тинъюнь в упор смотрела на него, ее глаза горели.
Он помедлил секунду и ответил:
— Моя фамилия Чжао! — но имени называть не стал.
— Девятый господин Чжао! — Фу Тинъюнь едва заметно улыбнулась. — Я слышала, как вас назвали «Девятый господин», позвольте и мне обращаться к вам так!
Под лучами солнца ее черты казались необычайно яркими и выразительными, словно у полураспустившегося пиона, поражающего своей красотой. Он на мгновение замер, засмотревшись на нее, и рассеянно кивнул.
Фу Тинъюнь улыбнулась еще шире. Она протянула ему две тысячи лянов в банковских билетах. Он бросил взгляд на бумажки в ее руке и вопросительно приподнял бровь, не понимая, к чему это.
— Я хочу отправиться в столицу, к отцу, — глаза Фу Тинъюнь светились решимостью. — Прошу Девятого господина сопровождать меня в пути. Это оплата за труды. — Она добавила: — Я знаю, что вам нужно успеть в Сиань к пятнадцатому числу восьмого месяца. Я не смею мешать вашим важным делам, лишь прошу позволения следовать за вами эти дни. А когда вы закончите, надеюсь, вы сможете доехать со мной до столицы. Все ваши расходы на еду и кров в это время я беру на себя. Если этого будет недостаточно, когда мы доберемся до столицы, я попрошу отца доплатить вам! — в ее тоне слышалась искренность.
Он задержал взгляд на ее лице, словно пытаясь получше разглядеть черты, и выражение его стало серьезным.
Фу Тинъюнь всегда казалось, что Девятый господин Чжао — человек непредсказуемый, склонный к жестоким методам, и найти с ним общий язык невозможно. Но сейчас, видя, как пристально он смотрит на нее, она забеспокоилась, и ее голос стал еще мягче:
— Я не могу позволить матушке терпеть такие унижения. Я должна добраться до отца и умолять его защитить нас с матерью…
— Но, — медленно произвел он, — твой отец несколько дней назад уже вернулся в Хуаинь!
— Что?! — Фу Тинъюнь замерла, лишившись дара речи.
— Род Фу уже объявил о твоей смерти, — неспешно продолжал Девятый господин. — В течение четырнадцати дней они проводили по тебе поминальные обряды, отправили извещения о смерти твоему отцу и семье Юй. Отец вернулся в Хуаинь пять дней назад. Люди семьи Юй прибыли три дня назад — приехали твой жених и его третий дядя. После того как отец отвел их на твою могилу, он вернул семье Юй брачные документы…
— Это невозможно! Этого не может быть! — кричала Фу Тинъюнь, словно надеясь, что если она будет отрицать это достаточно громко, то докажет его неправоту… но в ее взгляде уже поселился хаос.
Мать ведь знала, что она жива! Даже если отец сомневался, ему стоило просто приехать и спросить — и правда открылась бы. Почему он не захотел узнать истину? Почему не попытался очистить ее имя? И как мог разорвать помолвку с семьей Юй!
А как же теперь ей быть?
Неужели всё правда, как сказала мать: ей больше нет пути назад, в дом Фу?
Фу Тинъюнь без сил опустилась на кровать.
Она никогда в жизни не думала, что настанет день, когда она не сможет вернуться в дом семьи Фу.
Она родилась там, там выросла. Даже если бы ей пришлось выйти замуж за члена семьи Юй из квартала Фэнлэ в Нанкине, само осознание того, что за спиной стоит род Фу, что она — дочь, защищенная силой семьи, дарило ей спокойствие. Рачительная свекровь, талантливый муж, с которым она еще не была знакома, многочисленные золовки — она ничего не боялась, потому что у нее был дом семьи Фу, готовый в любую минуту согреть ее в своих объятиях!
Но теперь… теперь она жива, но в глазах людей — мертва. Она больше не дочь семьи Фу, она больше не под защитой рода. Мир огромен, но она осталась совсем одна, точно бездомная ряска, у которой нет корней, чтобы пустить их в землю…
Фу Тинъюнь обхватила себя руками за плечи, чувствуя, как ледяной холод пробирает ее насквозь.
Добавить комментарий