Сгущалась ночь, и тьма окончательно вступила в свои права. Зимние ночи в столице всегда дышали стужей: стоило выйти наружу, как северный ветер пробирал до самых костей, превращая каждое движение в пытку.
В мрачных застенках тюрьмы ледяной сквозняк со свистом врывался сквозь крошечное оконце. Девушка в камере судорожно сжалась в комок. Она с головой укуталась в грязное, изодранное одеяло, изо всех сил пытаясь хоть как-то заслониться от пронизывающего ветра.
Ее роста не хватало. Даже встав на цыпочки, она не могла дотянуться до решетки, поэтому вскоре бросила эту затею, понимая, что лишь напрасно растрачивает остатки сил.
Стражник наблюдал за ее жалкими попытками со снисходительной ухмылкой, и не думая помогать. Уже долгое время она оставалась единственной узницей в этом крыле, и наблюдение за ее мучениями стало для тюремщиков своеобразным развлечением.
Шэнь Цин метнула на стражника взгляд и тут же опустила голову, пряча в тени жгучую ненависть. За те несколько дней, что она гнила в этой камере, отношение охраны ничуть не изменилось. А это значило лишь одно: ни Шэнь Гуй, ни Шэнь Юань палец о палец не ударили ради нее и не передали стражникам ни единой монеты. Иногда надзиратель и вовсе открыто насмехался над ее страданиями. Возможно, презрение питалось еще и тем фактом, что она, законная дочь видного клана, уже лишилась девичьей чести до брака. Но теперь-то она носила под сердцем дитя Юй-циньвана — плоть и кровь императорского рода! Как бы там ни было, внутри нее зрела частичка монаршей крови.
Шэнь Цин бережно накрыла ладонью живот. Теперь это был ее единственный щит и шанс на спасение. Она гнала от себя дурные мысли, но слова, брошенные Шэнь Мяо, ядовитым плющом оплели ее разум, вселяя липкий ужас. Никогда прежде она не знала такого страха. Даже в миг ареста Шэнь Цин сохраняла ледяное спокойствие, свято веря, что за ней придут. Верила, что клан Шэнь не бросит свою законную дочь на растерзание.
Но каждая фраза, каждое слово Шэнь Мяо методично разбивали этот хрупкий панцирь иллюзий, обнажая ее абсолютную беспомощность. И теперь в душе Шэнь Цин поселилось грызущее сомнение: суждено ли ей вообще выйти отсюда живой?
Стражник равнодушно отвернулся, собираясь выйти, когда услышал хриплый голос:
— Братец!
Мужчина нехотя остановился. Поморщившись от кислого зловония, исходившего от арестантки, он нетерпеливо махнул рукой:
— Чего тебе?
— За эти дни… кто-нибудь из семьи приходил? Или, может, весточку передавали? — она изо всех сил давила в себе гнев. Даже этот ничтожный тюремщик смел смотреть на нее как на грязь под ногами! В былые времена он бы лбом землю прошиб при ее появлении.
Стражник хрипло расхохотался:
— О чем грезит старшая барышня Шэнь? Пока Ваша судьба висит на волоске, кто рискнет сунуть сюда нос? Скажу больше: кроме Вашей младшей сестрицы, никто о Вас даже не заикался, — в его тоне сквозила откровенная издевка. Дело было слишком громким. Даже если с Шэнь Цин снимут обвинения, грязь слухов навсегда прилипнет к клану Шэнь. Скорее всего, семья уже списала эту дочь со счетов.
Шэнь Цин судорожно вздохнула, пытаясь унять дрожь, и подняла на стражника глаза:
— Братец, если придет мой старший брат… умоляю, скажи, что я в дурном расположении духа и не желаю, чтобы он видел меня в таком позоре, — с этими словами она стянула с запястья нефритовый браслет и просунула сквозь ржавые прутья.
Почти все украшения сорвали с нее еще при аресте, но этот браслет госпожа Жэнь надела ей в день свадьбы, и Шэнь Цин чудом удалось его спрятать. Она берегла его как зеницу ока, но сейчас у нее не оставалось выбора.
Глаза тюремщика алчно блеснули. Он выхватил нефрит, оценивающе взвесил на ладони и, удовлетворенно хмыкнув, ответил:
— Раз просите, так и быть, пособлю. Вот только в толк не возьму: отчего же Вы родного брата гоните?
Шэнь Цин выдавила из себя горькую усмешку:
— Я навлекла на семью столько бед… Сгораю от стыда. Нет сил смотреть ему в глаза.
Стражник кивнул, но в глазах его читалось презрение. Была бы в ней хоть капля стыда, не стала бы путаться с мужчиной до брака. А теперь, ишь ты, комедию ломает! Впрочем, получив щедрую мзду, он не стал задавать лишних вопросов и ушел.
Оставшись одна, Шэнь Цин бессильно осела на грязный пол, обхватив колени руками и спрятав лицо. Последнее время она часто сидела так, гадая, оправдают ли ее. Ей хотелось верить, что стоит лишь открыть глаза — и она вновь окажется в своих покоях, почитаемой старшей барышней клана Шэнь.
Она провалилась в тяжелое полузабытье и не знала, сколько прошло времени, пока резкий металлический лязг о прутья решетки не заставил ее вскинуть голову.
Свет факела выхватил из мрака знакомое лицо. Раньше Шэнь Цин бросилась бы к нему с радостным плачем, но сейчас, после пророчеств Шэнь Мяо, ее обдало могильным холодом. Она в панике отшатнулась, не сводя расширенных глаз со стоящего по ту сторону решетки человека.
— Младшая сестрица, ты в порядке? — спросил Шэнь Юань.
— Второй брат… зачем ты здесь? — едва слышно выдавила она, вжимаясь спиной в холодную стену.
Шэнь Юань нахмурился, заметив ее страх, но промолчал. Достав из рукава ключ, он с лязгом отпер решетку. На миг на лице Шэнь Цин мелькнула безумная надежда. Она порывисто вскочила:
— Второй брат, ты пришел вытащить меня?!
Шэнь Юань покачал головой:
— Пока не могу, — он достал из складок одежды промасленный сверток и протянул ей. — Пришел проведать. Принес тебе поесть.
Надежда рассыпалась прахом. Шэнь Цин видела брезгливость в его глазах — ему претила грязь этой камеры. Дрожащими руками она развернула бумагу. Воздух наполнился сладким ароматом: внутри лежал ее любимый каштановый пирог.
— Тебе тяжело пришлось в эти дни, — ровным, почти безжизненным тоном произнес Шэнь Юань. — Знаю, как ты его любишь. Ешь.
Шэнь Цин всхлипнула, по щекам покатились слезы. После тюремной похлебки этот пирог казался даром небес. Родной брат рядом, он помнит о ее вкусах — может, все тревоги были напрасны?
— Не плачь. Поешь, потерпи еще пару дней, и я вытащу тебя, — мягко добавил он.
Она жалко кивнула, отломила кусок и поднесла ко рту. Но тут ее взгляд наткнулся на ласковую улыбку Шэнь Юаня — и ледяной ужас сковал горло. В ушах вновь зазвучал отравленный шепот Шэнь Мяо:
«У него блестящее будущее на пути чиновника, но из-за тебя его карьера висит на волоске. Неужели ты и впрямь веришь, что он станет тебя спасать?»
Пирог так и застыл у ее губ.
Самым ценным в клане было доверие. Раньше она бы жизнь отдала за второго брата. Но после трагедии с Юй-циньваном она познала всю ледяную расчетливость своей семьи. Неужели он пожертвует карьерой ради обесчещенной сестры? Будь она на его месте — без колебаний отсекла бы гнилую ветвь. А браслет? Тюремщик взял плату и обещал не пускать его. Почему же Шэнь Юань здесь? Значит ли это, что тюремщика уже нет в живых, или брат воспользовался иными методами?
И только тут она осознала: вокруг стояла мертвая тишина. Ни стражи, ни надзирателей. В целых застенках они были абсолютно одни.
Человек, которого она любила больше всех на свете, теперь внушал ей первобытный ужас.
— Почему не ешь? — с легким удивлением спросил Шэнь Юань.
Шэнь Цин заставила себя улыбнуться:
— Я… мне сейчас не хочется. Оставлю на потом.
— Остынет — станет невкусным, — его губы дрогнули в подобии улыбки. — Съешь. А через пару дней я принесу еще.
— Нет… — Шэнь Цин судорожно сглотнула. — Правда, не хочу.
— Не голодна? — Шэнь Юань впился в нее тяжелым взглядом. — Или боишься?
Шэнь Цин нервно скомкала край грязного платья:
— Тошнит меня. Видно, из-за ребенка. Вкусы изменились, — она положила надкусанный пирог обратно в бумагу и отодвинула от себя. — Позже, когда полегчает, обязательно доем.
Шэнь Юань молча следил за ее движениями. В его глазах стремительно сгущался мрак. Вдруг он тихо, издевательски рассмеялся:
— Посидела в тюрьме и поумнела, сестрица, — от его «мягкости» не осталось и следа, голос зазвенел голой сталью. — Значит, ты всё поняла. Какая жалость. А я-то хотел, чтобы ты ушла без боли.
Шэнь Цин забила крупная дрожь.
— Второй брат… что ты такое говоришь?
— Сестрица, к чему притворство? Не захотела принять милость от старшего брата — что ж, твоя воля. Твоя беременность стала для нас слишком тяжелым бременем. И старший брат не намерен тащить его вместе с тобой.
Он говорил это спокойно, словно обсуждал погоду, но в его глазах пылала безжалостная решимость. Шэнь Цин в отчаянии замотала головой, силясь закричать, но не успела издать ни звука — стальные пальцы мертвой хваткой сомкнулись на ее горле.
Откуда у кабинетного чиновника взялась такая звериная сила?! Но страшнее физической боли была та обыденность, с которой он убивал родную кровь. Ни тени сомнения. Ни капли жалости. Словно давил ядовитое насекомое.
Шэнь Цин вытаращила глаза, задыхаясь, а он с жуткой полуулыбкой шептал:
— Не вини брата в жестокости. Ты сама подвела клан Шэнь к краю пропасти. Хочешь, чтобы из-за твоей похоти лишились жизней отец, матушка и Шэнь Юаньбо? Сестрица, нельзя быть такой эгоистичной.
Она отчаянно билась в его руках. Но что могла сделать истощенная беременная девушка против взрослого мужчины? Ее ноги беспомощно скребли по полу, разбрасывая гнилую солому. Воздух с хрипом вырывался из легких.
— Знаю, тебе обидно, — ласково ворковал Шэнь Юань, усиливая хватку. — Знаю, что ты пешка в чужой игре. Но за ошибки платят кровью. Я — твой старший брат, и я клянусь: твой долг мести будет оплачен. Вся Первая ветвь вместе с Шэнь Мяо сдохнут в муках, куда страшнее твоих. Умри спокойно. Только с твоей смертью Вторая ветвь очистится от подозрений. Только когда я взойду на вершину власти, я смогу отомстить за тебя. Понимаешь?
Тело Шэнь Цин свело судорогой. Жизненный блеск в ее вытаращенных глазах стремительно угасал. Она забилась, словно выброшенная на лед рыба, и обмякла.
Шэнь Юань брезгливо разжал пальцы. Тело рухнуло на каменный пол с глухим стуком. Законная дочь клана Шэнь бесславно испустила дух в зловонной камере.
Он равнодушно окинул взглядом труп. Достал иглу, безжалостно проткнул еще теплый палец сестры и начал выводить кровью иероглифы на каменной стене. Закончив, Шэнь Юань хладнокровно снял с Шэнь Цин шелковый пояс, перекинул его через толстые прутья решетки, затянул петлю и просунул в нее безвольную голову.
Одернув рукава, он поднял с пола промасленный сверток с нетронутым каштановым пирогом. Бросив последний ледяной взгляд на покачивающийся в петле силуэт, он бросил:
— Твоя смерть не будет напрасной, сестрица. Второй брат отомстит за тебя.
Эта зима выдалась для столицы Дин поистине безжалостной — кровавые бури накатывали одна за другой. Новость о том, что резиденция Юй-циньвана вырезана до последнего слуги, уже облетела все чайные. Простой люд втайне ликовал, но старался держать рты на замке. Единственной выжившей в той бойне оказалась новоиспеченная супруга циньвана, старшая барышня Шэнь, брошенная в тюрьму по подозрению в соучастии.
А к вечеру по столице разнесся новый слух: старшая барышня Шэнь повесилась в камере на собственном шелковом поясе. Перед смертью она написала на стене кровью клятвенное послание, в котором провозглашала свою невиновность. Раз супруг мертв, гласило письмо, ей незачем влачить жалкое существование. Своей кровью она смыла с себя подозрения.
Человеческая природа лукава: к мертвым всегда относятся благосклоннее. Еще вчера толпа клеймила Шэнь Цин бесстыдной девкой, понесшей до брака, а сегодня ее трагический конец вызывал скорбные вздохи. Многие заговорили о том, что девушка была кроткого нрава, а Юй-циньван просто растоптал ее судьбу. Грязные сплетни утихли сами собой. Беременная женщина, наложившая на себя руки ради доказательства чистоты, — это вызывало уважение. К тому же, какой у нее был мотив? Вражды между ними не водилось, а после его смерти ей светила лишь горькая вдовья доля.
Смерть Шэнь Цин отвела удар от клана Шэнь. Даже сам Император Вэньхуэй прекратил преследования, так и не найдя истинного кукловода этой резни. Дело Юй-циньвана грозило навсегда остаться в архивах как нераскрытое.
В резиденции клана Шэнь внешне всё вернулось на круги своя.
Поскольку Шэнь Цин официально стала женой Юй-циньвана, ее похоронили в императорских усыпальницах со всеми почестями, полагающимися циньванфэй. Старой госпоже Шэнь даже стало легче дышать: живая или мертвая, но теперь в их роду была супруга принца первого ранга, что изрядно тешило ее тщеславие.
Шэнь Ван и Чэнь Жоуцю для вида пролили немало слез, облачившись в траур. Однако, учитывая, что никто из них ни разу не навестил племянницу в застенках, цена этих слез была невелика.
Зато родной отец, Шэнь Гуй, демонстрировал пугающее хладнокровие. Он исправно ездил на службу, и в его поведении не читалось ни капли скорби. Зоркий глаз мог бы даже заметить в его взоре проблески мрачного облегчения — смерть дочери отсекла от него гнилую ветвь проблем. Всё бремя управления Второй ветвью теперь легло на плечи Шэнь Юаня: он днями пропадал в городе, налаживая связи, и в усадьбе почти не появлялся.
Настоящей жертвой этой трагедии стала лишь госпожа Жэнь. Услышав о петле, она рухнула без чувств. Придя в себя, она повредилась рассудком: цеплялась за рукава служанок и умоляла отвести ее к Шэнь Цин, которая, по ее безумным речам, вот-вот должна была разрешиться от бремени. Власть над Второй ветвью тут же перетекла в руки госпожи Наложницы Вань. По углам зашептались, что для наложницы наконец-то настали светлые дни, да и ее вечно хворая дочь, Шэнь Дунлин, словно расцвела. Спасло лишь то, что Старая госпожа Шэнь души не чаяла во внуке Шэнь Юаньбо: она не позволила наложнице прикоснуться к воспитанию законного наследника и забрала мальчика в свой Зал Жунцзин.
Весь этот ядовитый хаос во Второй и Третьей ветвях ничуть не тревожил Первую ветвь. Шэнь Синь и Лу Сюэянь презирали интриги родственников и не собирались лезть в это змеиное гнездо. Их жизнь текла размеренно: тренировки на плацу с мечами, визиты к старым боевым товарищам. Шэнь Синь всюду брал с собой Шэнь Цю, вводя сына в круги высшего военного командования. Имея за плечами реальный боевой опыт, Шэнь Цю готовился в будущем перенять у отца тигровую бирку.
Немного отдохнув, Шэнь Мяо вновь вернулась к занятиям в Академии Гуанвэнь.
Близился конец года, и жесткая дисциплина в академии слегка ослабла. Наставники понимали, что умы отпрысков аристократии заняты предстоящими праздниками, и не обременяли их лишними трактатами. Но стоило Шэнь Мяо переступить порог класса, как по рядам прокатился жадный шепоток.
Все знали о скандале, но никто не слышал версии из уст самой семьи Шэнь. Чэнь Жоуцю еще до резни предусмотрительно заперла Шэнь Юэ дома, так что Шэнь Мяо оказалась единственной мишенью для допросов.
И Пэйлань не упустила случая:
— Батюшки, Шэнь Мяо, ты и впрямь явилась? А где же твои траурные одежды? — ее голос звенел на весь класс. — Впрочем, не удивлюсь. Вы ведь с Шэнь Цин всегда грызлись как кошки с собаками. Уверена, ты спишь и видишь, как бы поплясать на ее костях!
И Пэйлань всегда была в свите Шэнь Цин, и сейчас из нее так и брызгал яд. Все взгляды скрестились на Шэнь Мяо. На ней было простое темно-зеленое платье, из украшений — лишь тусклая нефритовая шпилька. Вполне уместный наряд, но на фоне отсутствующей Шэнь Юэ, которая наверняка обрядилась бы в ослепительно белые шелка с белоснежными цветами в волосах, образ Шэнь Мяо казался безразличным.
Шэнь Мяо даже не повернула головы, грациозно опускаясь на свое место:
— Согласно уложению Великой Мин, строгий белый траур носят лишь прямые родственники первой крови. Для остальных членов клана допустимы темные тона. Барышня И, видимо, не в курсе устройства нашего клана: старшая сестра мне хоть и родственница, но рождены мы от разных родителей.
Фэн Аньнин, сидевшая рядом, вздохнула с облегчением. А вот И Пэйлань побагровела от ярости:
— Шэнь Мяо, у тебя вместо сердца — камень! Да, вы не ладили, но она погибла такой страшной смертью, а ты бровью не ведешь! И вообще, ответь-ка всем: почему, когда Шэнь Цин гнила в темнице, великий полководец Шэнь Синь палец о палец не ударил, чтобы вытащить племянницу?!
В классе повисла мертвая тишина. Этого вопроса ждали все. И Пэйлань ударила в самое больное: имея за плечами колоссальные военные заслуги, Шэнь Синь мог бы вымолить у Сына Неба хотя бы смягчение условий для Шэнь Цин. Тогда она не впала бы в отчаяние и не наложила на себя руки.
Шэнь Мяо медленно повернулась. Встретившись с ней взглядом, И Пэйлань осеклась: в глазах дочери полководца плескался жидкий лед, от которого по спине поползли мурашки.
— Нас со старшей сестрой связывает кровь, но твои обвинения — пустое сотрясание воздуха, — голос Шэнь Мяо звучал как удары хлыста. — Когда вторая госпожа Шэнь пыталась спасти дочь, она лично отправилась к воротам госпожи И, умоляя, чтобы господин И замолвил словечко в суде. Но стоило госпоже И услышать причину визита, как она тотчас «слегла с тяжелой хворью» и велела гнать просительницу взашей.
И Пэйлань опешила. Лицо ее пошло красными пятнами, когда ученики начали презрительно перешептываться.
— Моя матушка… она и вправду тогда заболела! — жалко пискнула она.
— Если уж госпожу И так удачно скосила болезнь именно в тот день, отчего же моим родителям было не заболеть? — ледяным тоном отрезала Шэнь Мяо. Она не повышала голоса, не сыпала ругательствами, но каждым словом безжалостно срывала с И Пэйлань лицо. — Если клан И в страхе поджал хвост, по какому праву барышня И смеет лаять на моих родителей? Даже родной дядя и родной брат не смогли ее спасти. Думаешь, вырвать человека из императорской тюрьмы — это детская забава? Чужими руками жар загребать легко. Но прежде чем поливать грязью других, барышня И, задай себе вопрос: а что сделала ТЫ?
Пэй Лан, замерший у входа в класс, слышал эту отповедь от первого до последнего слова. Шэнь Мяо держала спину прямо, как натянутая тетива, и ее безжалостная логика втоптала репутацию клана И в грязь. И Пэйлань, до крови закусив губу, могла лишь бессильно глотать слезы.
Всё верно: не смей обвинять других в бездействии, если сам трусливо отсиделся в кустах.
— Шэнь Мяо! — взвизгнула И Пэйлань, готовая броситься на обидчицу с кулаками.
Но тут раздался легкий кашель. Ученики вздрогнули и почтительно склонили головы: в класс вошел Пэй Лан.
— В стенах Академии базарные склоки недопустимы, — его взгляд тяжело лег на И Пэйлань.
В Академии Гуанвэнь Пэй Лан пользовался непререкаемым авторитетом. Даже спесивая И Пэйлань не посмела ему перечить и с ненавистью рухнула на скамью.
Фэн Аньнин осторожно тронула Шэнь Мяо за локоть:
— Учитель Пэй заступился за тебя. Эта И Пэйлань такая заносчивая, даже ему поперек горла встала.
Шэнь Мяо подняла глаза и встретилась взглядом с Пэй Ланом. Мужчина словно пытался прочесть в ее зрачках истинные мысли.
И тогда, глядя прямо на него, Шэнь Мяо неуловимо, холодно улыбнулась.
Пэй Лан вздрогнул. Лицо четырнадцатилетней девочки было нежным и утонченным, как фарфор, но в этой улыбке скрывалась тысячелетняя усталость и беспощадность искусного кукловода. От нее веяло смертельной опасностью.
Но стоило ей опустить ресницы, как наваждение исчезло, оставив лишь кроткую дочь военного клана.
А тем временем в ломбарде Фэнсянь, куда стекались все тайны столицы, кипела своя жизнь.
Цзи Юйшу, склонившись над бухгалтерскими книгами, потрясенно вещал двум молодым людям:
— Сделка с кланом Чэнь из провинции Цзяннань — это золотая жила! Сумма такая огромная, что мы можем закрыть ломбард на три года и жить припеваючи!
— И ты что, заграбастаешь всё серебро, не оставив пятой барышне Шэнь ни медного гроша? — с изящной насмешкой поинтересовался Гао Ян, обмахиваясь веером. — Информацию-то добывали наши люди.
Цзи Юйшу скривил губы:
— Она сама отрезала: «Всё серебро — твое». Я, между прочим, головой рисковал, распуская эти слухи. Думаешь, свалить Юй-циньвана — это шутки? — он фыркнул. — Если бы она тогда не отмахнулась от денег, я бы мог тридцать лет ломбард не открывать! А теперь получу жалкие крохи. Будь она мужчиной, я бы ей морду набил!
— Попробуй. Я лично закажу тебе гроб из лучшего сандала, — Гао Ян изящно щелкнул веером. Его тонкая улыбка не предвещала ничего хорошего. — Юй-циньван решил с ней поиграть — в итоге весь его род стерт в порошок. Сестра строила против нее козни — теперь болтается в петле. Эта девчонка ядовитее гюрзы и беспощадна как клинок палача. Ставлю сто лян: ты умрешь, даже не успев к ней приблизиться!
— Спасите-помогите! — картинно заломил руки Цзи Юйшу. — Неужто управы на нее нет? Какой бы дьяволицей она ни была, она всего лишь девчонка. А бабье сердце — слабое место! — он перевел лукавый взгляд на Се Цзинсина, который с ленивым безразличием попивал чай. — Вот попомните мое слово: влюбится пятая барышня Шэнь в нашего третьего брата Се! Станет шелковой, кокетливой. Наш третий брат перед ней мечом махнет, а она и глазом не моргнет от любви!
— Ха, — Гао Ян бросил на него взгляд, полный сочувствия к идиоту. — Скорее уж она разрубит нашего третьего брата Се на восемь кусков и скормит псам.
— Третий брат, ты слышал? Гао Ян говорит, ты пойдешь на корм собакам! — наябедничал Цзи Юйшу.
Се Цзинсин, крутивший в пальцах нефритовую шпильку, медленно поднял глаза. В его черном, как безлунная ночь, взоре не было ни страха, ни веселья — лишь хищная, пронзающая насквозь дерзость.
— Прибыли, — коротко, как удар клинка, бросил он.
Добавить комментарий