В мрачном, пропахшем гнилью дровяном сарае стояла леденящая кровь тишина, прерываемая лишь шорохом крыс. Казалось, грызуны выползли из всех щелей и точили трухлявое дерево, и от этого мерзкого скрежета сердце сжималось в комок.
Гуй-момо, вжавшись в самый тёмный угол, тряслась от холода и первобытного ужаса. Несмотря на статус простой кормилицы, при поддержке второй и третьей невесток и благодаря слепому доверию Шэнь Мяо, она жила в резиденции Шэнь не хуже иной барышни. К роскоши привыкаешь быстро, а падать с небес в грязь — мучительно больно. Она давно отвыкла от лишений, и теперь пронизывающий ночной холод пробирал её до самых костей, но в душе было ещё холоднее.
Перед глазами всё ещё стояли искажённые ужасом лица четырёх служанок, запертых здесь вместе с ней. Девкам Шэнь Юэ влили в глотки яд, и неизвестно, живы ли они вообще. А несчастных служанок Шэнь Цин продали в бордель низшего пошиба, что было во сто крат хуже смерти. Учитывая садистские методы Жэнь Ваньюнь, Гуй-момо не смела даже надеяться на снисхождение.
Она прекрасно понимала: Жэнь Ваньюнь не оставит её в живых. Ведь старуха была не просто нежелательным свидетелем позора Шэнь Цин, она была соучастницей заговора! Жертвой в той постели должна была стать Шэнь Мяо. План рухнул, и на месте племянницы оказалась родная дочь второй госпожи. Как Жэнь Ваньюнь могла пощадить ту, чьими руками всё это делалось?
Внезапно за дверью послышались лёгкие, неторопливые шаги.
Гуй-момо затаила дыхание. Её пухлое, перепачканное грязью тело застыло, а лоб покрылся липкой испариной. В душе боролись два чувства: отчаянная надежда и парализующий страх. Это палачи Жэнь Ваньюнь пришли за ней? Или у неё появился шанс на спасение?
Шаги приближались, неотвратимые, как поступь самой Смерти.
Вжух — тяжёлый засов отъехал в сторону.
Дверь со скрипом приотворилась. Во мрак сарая пролился тусклый, мертвенно-зеленоватый свет фонаря, делая вошедшего похожим на злого духа, явившегося поглотить чужую душу. Гуй-момо задрожала крупной дрожью. Фигура в белоснежном плаще плавно переступила порог, бесшумно затворив за собой дверь.
В свете фонаря показалось лицо. Это была Шэнь Мяо.
Хрупкая, изящная девушка с безмятежным лицом. Зеленоватые блики ложились на её бледную кожу, придавая ей пугающее, потустороннее сходство с посланником Диюя (Ада), спустившимся забрать жизнь грешника.
Гуй-момо на секунду остолбенела, а затем её лицо исказилось от дикого облегчения:
— Барышня!
Шэнь Мяо опустила фонарь на землю, медленно подошла к сжавшейся старухе и грациозно присела на корточки. На её губах расцвела нежная, ласковая улыбка:
— С Гуй-момо всё в порядке?
— Барышня, вы пришли! Вы наконец-то пришли! Ваша старая рабыня знала, верила, что барышня спасёт её! У барышни такое доброе сердце, вы бы ни за что не оставили свою кормилицу в беде! — Гуй-момо вцепилась в край её белоснежного плаща как в спасательную соломинку. По её грязным щекам текли слёзы, словно она была безвинной страдалицей, а Шэнь Мяо — её единственным божеством.
Шэнь Мяо опустила взгляд на грязные, узловатые пальцы, комкающие её шёлк, и её улыбка стала ещё мягче:
— Кажется, Гуй-момо пришлось здесь несладко.
Этот неестественно спокойный тон сбил старуху с толку. Она жадно вглядывалась в лицо девушки. Улыбка Шэнь Мяо была тёплой, а в глазах не читалось ни капли тревоги или волнения. Это пугало. Гуй-момо вдруг осознала, что совершенно не понимает, о чём думает эта девочка, которую она, казалось бы, знала с пелёнок.
Сглотнув ком в горле, старуха затараторила:
— Ваша старая рабыня всю жизнь служила вам верой и правдой! Моё сердце предано только пятой барышне! В то роковое утро в храме Волун я просто случайно оказалась у той двери и увидела… то, что не должна была. Барышня, я ни в чём не виновата!
— Похоже, Гуй-момо действительно видит во мне свою единственную надежду, — с лёгкой досадой вздохнула Шэнь Мяо. — Но как я могу тебя спасти? Кто в этой огромной резиденции станет слушать девчонку? Как я посмею перечить воле второй тётушки?
— Что вы, барышня! Вы обязательно найдёте способ! — засуетилась Гуй-момо, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Слова Шэнь Мяо били в самую точку: власть в доме принадлежала второй и третьей невесткам, а Шэнь Синя в столице не было. Но жажда жизни заставляла старуху цепляться за любые иллюзии. — Барышня может упасть в ноги Старой госпоже! Или… или написать письмо господину полководцу! Они не посмеют ослушаться генерала Шэнь Синя!
Глаза старухи лихорадочно заблестели, когда она придумала этот «безупречный» план. Она смотрела на Шэнь Мяо с отчаянной мольбой.
Но в ответ Шэнь Мяо лишь тихо, прозрачно рассмеялась. Покачав головой, она посмотрела на Гуй-момо с ледяным равнодушием:
— Слова моего отца действительно могут вытащить тебя из петли. Вот только… с какой стати я стану это делать?
Гуй-момо окаменела.
— Зачем мне тратить столько сил и поднимать шум из-за служанки, цена которой — медный грош? — в мягком голосе Шэнь Мяо зазвенел откровенный, уничтожающий сарказм. В мерцающем свете фонаря она смотрела на распростёртую у её ног старуху как на жалкое насекомое.
Паника ледяной хваткой сдавила горло Гуй-момо. Она не ожидала услышать такое! Раньше Шэнь Мяо была мягкой как воск. Гуй-момо думала, что её недавняя холодность — лишь каприз избалованного ребёнка. Ведь в храме Волун барышня сама завела с ней душевный разговор, показав, что всё ещё ценит её! Что же изменилось?!
В голове старухи лихорадочно заметались мысли. Наверняка это всё те дрянные девки, Гу Юй и Цзинчжэ! Это они напели барышне в уши, желая сжить Гуй-момо со свету!
— Барышня! — взвыла она, захлёбываясь слезами. — Я же была с вами с самых пелёнок! Господин и госпожа годами воевали на границе, и мы с вами были одни, полагались только друг на друга! — Старуха забила себя кулаком в грудь. — Вспомните, как вы упоминали тот случай с лихорадкой! В тот дождливый день лекарь всё не ехал, и ваша рабыня сама бросилась в ливень, чтобы спасти вас! Я тогда поскользнулась в грязи, разбилась, слегла с тяжёлой болезнью… всё ради моей барышни!
Каждое слово было пропитано расчётом на былую привязанность. Клан Шэнь всегда славился своей благодарностью: те, в ком текла кровь военных, никогда не забывали оказанного им добра и платили за него сторицей. Гуй-момо давила на жалость, выставляя счёт за свои прошлые заслуги.
Но девушка перед ней лишь тихо, мелодично смеялась. В её глазах не было ни капли сострадания, словно она слушала забавную небылицу.
— Что правда, то правда. Когда-то Гуй-момо относилась ко мне с теплом, — ровно произнесла Шэнь Мяо. — А теперь скажи: чем отплатила тебе моя семья? Как клан полководца относился к Гуй-момо?
Старуха на мгновение запнулась, бегая глазами, но вынуждена была признать:
— Господин и госпожа всегда были щедры к старой рабыне. Барышня тоже души во мне не чаяла. В резиденции я ни в чём не знала нужды, моё жалованье было втрое больше, чем у остальных. Меня никогда не бранили…
— И это далеко не всё, — холодно перебила Шэнь Мяо. — Мой отец постоянно помогал деньгами твоему сыну и внукам. В Западном дворе ты была полноправной хозяйкой. Я не считала тебя просто прислугой, я видела в тебе семью. Доверяла тебе. Слушала твои советы. Делилась с тобой самым сокровенным. Разве не так?
— Всё так, барышня, всё истинная правда, — поспешно закивала Гуй-момо. Шэнь Мяо была наивной и доверчивой, управлять ею было проще простого, и власть старухи в Западном дворе была практически безграничной.
— В таком случае, — голос Шэнь Мяо упал до зловещего, пробирающего до костей шёпота, — раз моя семья осыпала тебя милостями… отчего же ты меня предала?
Простой вопрос обрушился на Гуй-момо тяжелее кузнечного молота. Душа ушла в пятки. Она вытаращила глаза на сидящую перед ней девушку:
— Что?!
— Не делай такое удивлённое лицо, мама Гуй, — усмехнулась Шэнь Мяо. — Я с самого начала знала о твоём предательстве. И поверь, в тот момент я была ошарашена в тысячу, нет, в десять тысяч раз сильнее, чем ты сейчас.
— Барышня, кто-то клевещет на меня! Злые языки отравляют вам разум! Ваша рабыня никогда, клянусь Небесами, никогда не предавала барышню! — Гуй-момо была тёртым калачом. Мгновенно сменив панику на праведную обиду, она заголосила, доказывая свою преданность.
— Хватит, — Шэнь Мяо небрежно отмахнулась, и на её лице отразилось ледяное презрение. — В храме Волун дурман в мою курильницу и яд в мой суп подложила именно ты. Вторая тётушка не поручила бы такое тонкое дело никому другому. Раз она доверила тебе подложить мне афродизиак, значит, ты давно потрошишь её кошель.
Гуй-момо, только что изрыгавшая клятвы верности, подавилась собственными словами. Она в ужасе уставилась на Шэнь Мяо, не в силах вымолвить ни звука. Откуда эта девчонка всё знает?!
— Мама Гуй воистину глупа, раз забыла древнюю мудрость: «Богомол ловит цикаду, не замечая иволги за спиной», — Шэнь Мяо смотрела на неё свысока. — Ты, жалкая раба двух господ. Ну-ка скажи мне: чьи методы оказались лучше? Мои или второй тётушки?
— Неужели… неужели это вы… — Гуй-момо с трудом ворочала онемевшим языком.
— Верно. Это я, — голос Шэнь Мяо звучал тихо, но в этой тишине крылась чудовищная, раздавливающая сила. — Это я должна была лежать на той окровавленной постели, растерзанная в клочья. Как думаешь, почему на моём месте оказалась старшая сестра? Неужели Небеса так удачно распорядились? Разумеется, нет. Всё это от начала и до конца подстроила я.
Подозревать нечто подобное — одно дело. Но услышать прямое признание из уст четырнадцатилетней девчонки — от этого кровь стыла в жилах. Гуй-момо уставилась на Шэнь Мяо, задыхаясь от животного ужаса. Девушка сидела перед ней и безмятежно улыбалась. В зеленоватом свете фонаря её тёмные глаза походили на глаза первобытного зверя — яркие, глубокие и абсолютно безжалостные.
Как Шэнь Цин и Шэнь Мяо умудрились поменяться комнатами? Эта загадка терзала Гуй-момо с тех пор, как её бросили в сарай. Мелькала мысль, что всё это дело рук Шэнь Мяо, но она тут же отметала её как абсурдную. Она же вырастила эту девчонку! Шэнь Мяо была безмозглой, трусливой дурочкой, не способной на такую дьявольскую, многоходовую комбинацию!
Но сейчас эта «дурочка» в открытую призналась в содеянном.
— Барышня… — старуха беззвучно открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба.
Если Шэнь Мяо знала всё с самого начала, о пощаде не могло быть и речи.
— Месть второй тётушки будет страшной, — Шэнь Мяо притворно вздохнула. — Как бы я ни ценила твою прошлую службу, боюсь, будущего у тебя нет. Какая жалость.
Слова о мести Жэнь Ваньюнь вновь пробудили в старухе отчаянную жажду жизни. Она рухнула ниц и с силой забилась лбом о каменный пол, разбивая его в кровь:
— Барышня, умоляю, пощадите! Проявите милосердие! Я не хотела причинять вам вреда! Вторая госпожа угрожала мне, она держала моего внука на мушке! Я была вынуждена подчиниться! Ради прошлых заслуг, ради памяти господина и госпожи, умоляю, спасите меня!!
Бух! Бух! Бух! — глухие удары лба о камень разносились по сараю.
Будь это прежняя Шэнь Мяо, она бы в ужасе бросилась поднимать кормилицу с пола, не вынеся её унижения.
Но теперь… Она была Императрицей Шэнь. Полководцы и министры били перед ней земные поклоны, дрожа от благоговения. И сейчас она холодно, с имперским величием принимала поклоны от жалкой, подлой рабыни, продавшей её за горсть серебра.
— На самом деле, я пришла сюда ночью лишь для того, чтобы отплатить маме Гуй за её долгие годы… заботы, — внезапно нарушила тишину Шэнь Мяо.
Услышав это, Гуй-момо встрепенулась, её лицо озарилось безумной надеждой, и она закричала на весь сарай:
— Я знала! Я знала, что у барышни золотое сердце! Барышня помнит моё добро! Пусть Будда благословит барышню, пусть пошлёт ей долгую и счастливую жизнь, а все ваши враги пусть сдохнут в муках!
Шэнь Мяо мысленно усмехнулась. Гуй-момо — классическая трава на стене: куда ветер дует, туда и клонится. Она и впрямь поверила.
Шэнь Мяо тоже повысила голос, чтобы её слова чётко разносились в ночной тишине:
— К чему эти громкие слова? Разве в тот день в храме Волун у нас с тобой не состоялся задушевный разговор? С той самой минуты я поняла: Гуй-момо — единственный человек в этом мире, кто предан мне всей душой!
Гуй-момо оторопела. Она не понимала, к чему Шэнь Мяо клонит. Только что она смотрела на неё с откровенной ненавистью, а теперь вдруг заговорила о преданности? Но, ослеплённая надеждой на спасение, старуха решила подыграть и завопила ещё громче:
— Истинная правда! Ваша старая рабыня от начала и до конца на стороне барышни! В моём сердце есть только одна хозяйка — пятая барышня! Моя верность принадлежит только вам, до последнего вздоха!
Внезапно за окном сарая раздался глухой стук, словно кто-то неосторожно наступил на сухую ветку. Гуй-момо вздрогнула и в панике уставилась в темноту. Но что можно было разглядеть в непроглядном мраке?
Она повернулась к Шэнь Мяо, ожидая действий, но та сидела абсолютно неподвижно. Старуха засуетилась:
— Барышня, умоляю, выведите меня отсюда скорее! Здесь так сыро и жутко… Мои старые кости больше не выдержат…
— Не бойся, — мягко улыбнулась Шэнь Мяо. — Тебе не придётся терпеть это долго. Скоро ты сдохнешь.
— Что?! — глаза Гуй-момо едва не вылезли из орбит. — Барышня, ваша рабыня не понимает…
— Тот, кто стоял снаружи — это соглядатай второй тётушки. Она наверняка узнала, что я пошла к тебе, и послала своих цепных псов подслушивать, — Шэнь Мяо склонила голову к плечу. — Как думаешь, каковы теперь твои шансы выйти отсюда живой?
— Ваша рабыня… рабыня не понимает… — Гуй-момо затрясло, по спине градом покатился холодный пот. До неё начал доходить весь дьявольский ужас происходящего.
— Не понимаешь? — Шэнь Мяо постучала изящным пальцем по подбородку. — Давай-ка вспомним, что ты только что так громко орала на весь сарай?
Гуй-момо побледнела как полотно.
Она только что орала, что всегда была на стороне Шэнь Мяо. Что она предана только пятой барышне.
Она кричала это лишь для того, чтобы разжалобить Шэнь Мяо и вымолить жизнь. Но если люди Жэнь Ваньюнь стояли под дверью и всё слышали… что они подумают о той роковой ночи в храме Волун?
Изначально Жэнь Ваньюнь не могла понять, как Шэнь Мяо удалось провернуть подмену. Девчонка не могла предвидеть будущего и прознать о дурмане!
Но если Гуй-момо, её «верная союзница», с самого начала была шпионкой Шэнь Мяо?! Если Гуй-момо сама подсыпала дурман Шэнь Цин и перенесла её в ту кровать по приказу пятой барышни?! Тогда всё вставало на свои места!
В глазах Жэнь Ваньюнь эта ложь только что превратилась в неопровержимую истину. Гуй-момо собственными криками подписала себе смертный приговор за предательство, которого не совершала!
Не успела старуха завыть от отчаяния, как голос Шэнь Мяо вонзился ей в уши:
— Я же обещала отблагодарить тебя щедрым подарком. Как тебе мой сюрприз, мама Гуй?
Гуй-момо в оцепенении смотрела на сидящую перед ней девушку. Только теперь, заглянув в бездну, она поняла: Шэнь Мяо водила её за нос с самого начала и до самого конца. Она так легко поверила, что сможет вымолить прощение у мягкосердечной девочки… Какая наивность. Эта девчонка непредсказуема, изменчива, как ртуть, и безжалостна, как палач.
— Мой визит сюда имел лишь одну цель — указать маме Гуй прямой путь в Ад, — Шэнь Мяо мило улыбнулась, словно прочитав мысли старухи.
Всё тело Гуй-момо свело судорогой. Ей хотелось истошно визжать, проклинать эту дрянь, вцепиться ей в горло, но из пересохшей глотки вырывался лишь сиплый хрип. Когда этот плаксивый младенец успел превратиться в такого монстра? Чем больше старуха хотела сопротивляться, тем сильнее её парализовывал страх. Глаза Шэнь Мяо, тёмные и хищные, смотрели на неё в упор, не мигая.
— В моём клане не будет предателей. Даже если после смерти ты обернёшься свирепым мстительным духом и придёшь за мной из Диюя… я не испугаюсь. Я с удовольствием разорву тебя во второй раз, — от её ледяного, смертоносного шёпота веяло могилой. — Это не я отвернулась от Гуй-момо. Это Гуй-момо вонзила мне нож в спину. Жаль только твоего сыночка и внуков. Вторая тётушка не прощает предательства. Думаю, вы очень скоро встретитесь на Жёлтом источнике.
— НЕТ! — Гуй-момо наконец обрела голос и забилась в истерике. Слёзы брызнули из глаз. — Умоляю! Прошу вас, барышня, пощадите хотя бы их! Спасите моего внука!!
— Я же сказала в самом начале: я не потрачу ни капли сил на спасение предательницы, — безжалостно отчеканила Шэнь Мяо. — То, что я просто буду стоять и смотреть, как вас режут на куски — это уже высшее проявление моего милосердия.
Она медленно наклонилась вперёд — точно так же, как в былые времена, когда шепталась с кормилицей по душам, — и холодно, отчётливо произнесла:
— Я пришла лишь затем, чтобы в последний раз взглянуть на ту, что была со мной рядом долгие десять лет. Ступай своей дорогой в Ад, Гуй-момо. И постарайся не оступиться.
На её безупречно гладком, фарфоровом лице играла лёгкая полуулыбка. Лицо юной, нежной девы — и душа жестокого, хладнокровного демона.
Гуй-момо попыталась вцепиться ей в подол, но Шэнь Мяо уже поднялась и грациозно взмахнула краем белоснежного плаща. В тусклом свете шёлк блеснул, словно ритуальная белая бумага, которую жгут на похоронах, оплачивая путь мертвецу. Она подхватила фонарь, вышла за порог, и тяжёлая дверь захлопнулась, навсегда отрезая старуху от внешнего мира. Сарай вновь погрузился в непроглядный мрак и удушающее отчаяние.
Снаружи её преданно ждали Байлу и Шуанцзян. Заботливо укрыв барышню зонтом, они бесшумно увели её прочь.
Едва они скрылись из виду, из-за угла вынырнула тёмная женская фигура. Проводив удаляющуюся Шэнь Мяо полным ярости взглядом, шпионка Жэнь Ваньюнь развернулась и побежала к своей хозяйке.
После череды мрачных, плаксивых дождей небо над столицей наконец прояснилось.
Казалось, жизнь в резиденции Грозного Полководца вошла в свою привычную колею. Лишь густой, удушливый запах целебных отваров, доносящийся из Восточного двора, служил мрачным напоминанием о разразившейся трагедии.
Рассудок Шэнь Цин возвращался медленно и мучительно. Она перестала биться в припадках и бросаться на людей, но её глаза оставались пустыми. Жэнь Ваньюнь, до смерти боясь, что любой неосторожный взгляд спровоцирует новый срыв или толкнёт дочь на самоубийство, заперла её во дворе Цайюнь. Вторая госпожа денно и нощно дежурила у её постели, ни на шаг не отходя от искалеченного дитя, поэтому все бразды правления резиденцией временно перешли в изящные руки третьей невестки, Чэнь Жоуцю. Благодаря этому затворничеству Жэнь Ваньюнь, у Шэнь Мяо выдалось несколько дней абсолютного, ничем не нарушаемого покоя.
Однако это вовсе не означало, что маховик мести остановился.
Спустя пару дней по резиденции пронёсся тихий, полный ужаса шёпот: Гуй-момо казнили. Обоснование гласило: «за преступный сговор и покушение на честь старшей барышни». Никто во всём клане не смел открыто произносить имена Шэнь Мяо и Шэнь Цин в одном предложении. И не потому, что инцидент был исчерпан, а из-за того жёсткого отпора, который Шэнь Мяо дала в Жунцзинтане. Боясь разбить фарфоровую вазу (гнев Шэнь Синя), они не смели бросить камень в крысу. Дотянуться до Шэнь Мяо им было не по зубам, поэтому всю свою ярость они выместили на её бывшей кормилице.
Гуй-момо приняла смерть по суровым законам внутренних покоев. За проступки слуг обычно забивали до смерти палками, а за особые «заслуги» — поили ядом. Пока их имена были записаны в долговую книгу клана, их жизни стоили не дороже пыли под сапогами хозяев.
Но то, что сотворили с Гуй-момо, выходило за рамки обычного наказания. Прежде чем старуха испустила дух, палачи второй госпожи переломали ей все кости на руках и ногах. Тело превратилось в бесформенный, сочащийся кровью мешок с мясом. Зрелище было настолько тошнотворным, что даже дюжие грузчики, тащившие труп на рогоже, отворачивались, чтобы не расплескать содержимое желудков.
И Жэнь Ваньюнь, в порыве извращённой мести, приказала отнести эти останки прямо в Западный двор к Шэнь Мяо.
Доверенная служанка Жэнь Ваньюнь, почтительно опустив глаза, доложила:
— Вторая госпожа велела передать: Гуй-момо совершила чудовищное злодеяние и поплатилась за это жизнью. Но поскольку она долгие годы служила пятой барышне, вторая госпожа сочла правильным, чтобы хлопоты по её погребению взяла на себя именно пятая барышня. Труп сложили во дворе. Не желает ли барышня взглянуть на свою старую служанку в последний раз?
Слуги резиденции сбежались к Западному двору, предвкушая зрелище. Все знали, как Шэнь Мяо была привязана к маме Гуй. Увидев свою любимицу в таком чудовищном виде, хрупкая барышня непременно упадёт в обморок, забьётся в истерике или, того хуже, сойдёт с ума от горя.
Именно на это и рассчитывала Жэнь Ваньюнь: она хотела сломить дух Шэнь Мяо, раздавить её чувством вины за смерть верной рабыни.
Но то, что произошло дальше, повергло всех в шок. Шэнь Мяо с ледяным спокойствием вышла во двор. Подойдя к окровавленной рогоже, она брезгливо, одним резким движением отбросила белую ткань. Увидев истерзанное месиво, она даже не моргнула. На её белоснежном лице не дрогнул ни единый мускул.
Служанка Жэнь Ваньюнь застыла, поражённая этим мёртвым спокойствием. А Шэнь Мяо обвела толпу холодящим кровь взглядом и звонко, чеканя каждое слово, произнесла:
— Гуй-момо долгие годы тиранила Западный двор! Она издевалась над слугами, обманывала меня, свою хозяйку, и возомнила себя всевластной. Таких вероломных предателей в моём дворе больше не потерпят! Даже если бы она не совершила эту роковую ошибку, я бы сама вышвырнула её вон! Смотрите внимательно, все вы! Вбейте это себе в головы: если кто-то впредь вздумает предать своих хозяев, его ждёт точно такой же конец!
Большинство обитателей Западного двора были шпионами, подосланными второй и третьей ветвями, а покойная Гуй-момо была их негласным лидером. Теперь, глядя на её кровавые останки и слушая безжалостные, рубящие слова Шэнь Мяо, шпионы почувствовали, как их душит ледяной, первобытный страх.
Служанке Жэнь Ваньюнь стало дурно. Вместо того чтобы рыдать и каяться, Шэнь Мяо использовала этот труп, чтобы преподать кровавый урок всем шпионам! Она немедленно ретировалась в Цайюньюань и доложила обо всём своей госпоже.
— Проклятье! Я опять попала в её ловушку! — выслушав отчёт, Жэнь Ваньюнь в бешенстве швырнула фарфоровую пиалу. Осколки со звоном брызнули по полу.
— Госпожа… — вжала голову в плечи Цай Юй.
Жэнь Ваньюнь до крови прокусила губу, тяжело дыша:
— Эта старуха стала для неё обузой! Дрянная девчонка давно хотела от неё избавиться, и просто использовала мои руки, чтобы сделать грязную работу! А теперь, прикрываясь её трупом, она ещё и приструнила всех шпионов в Западном дворе! Какая же изощрённая, расчётливая дрянь!
Жэнь Ваньюнь отнюдь не была глупа. Просто горечь от трагедии с Шэнь Цин лишила её привычного хладнокровия. В ту ночь, когда её шпионка подслушивала у дровяного сарая, она донесла лишь часть разговора — те самые крики Гуй-момо о вечной преданности Шэнь Мяо. Ослеплённая горем и жаждой мести, Жэнь Ваньюнь тут же уверовала, что старуха вступила в сговор с племянницей и лично перенесла Шэнь Цин в ту злополучную кровать.
Возненавидев Гуй-момо так же люто, как и Шэнь Мяо, она подвергла старуху нечеловеческим пыткам, надеясь этим ударом сломать саму Шэнь Мяо. Но вышло с точностью до наоборот.
Это была многоходовая комбинация пятой барышни. Идеальное применение стратагемы: «Убить чужим ножом» .
Жэнь Ваньюнь, годами успешно давившая змеиное кубло наложниц Шэнь Гуя, раз за разом терпела сокрушительное поражение от малолетней девчонки. В её груди бушевала чёрная, бессильная ярость.
— Письмо Юй-циньвану уже отправлено? — процедила она сквозь зубы.
— Отправлено, госпожа. Но… если второй господин узнает об этом, он впадёт в неописуемую ярость, — робко предупредила Цай Юй.
Шэнь Гуй из кожи вон лез, пытаясь скрыть от старого садиста правду о том, что Шэнь Мяо улизнула. Но Жэнь Ваньюнь не собиралась ждать. Зная мстительный, извращённый нрав Юй-циньвана, она понимала: стоит ему узнать, что девчонка обвела его вокруг пальца и подсунула ему другой «товар» — он её со свету сживёт! Пусть это и вызовет новый скандал с мужем, плевать! Она обязана отомстить за Шэнь Цин! Шэнь Мяо смеет дерзить клану Шэнь, но посмеет ли она бросить вызов Императорской крови?!
— Я хочу, чтобы эта дрянь сдохла так, чтобы от неё даже костей для могилы не осталось, — прошипела Жэнь Ваньюнь.
— Барышня опять затеяла игру в облавные шашки, — покачала головой Байлу, с недоумением глядя на хозяйку. — Какой прок играть самой с собой?
— А что ей ещё остаётся? — Шуанцзян со вздохом посмотрела на девушку, застывшую у вэйци-доски. — Ей запрещено покидать двор, она целыми днями сидит взаперти. Чем ещё себя занять?
— Ш-ш-ш, — цыкнула на неё Байлу. — Следи за языком. Барышня сейчас в опале, одно неверное слово — и вызовешь её гнев.
— Да брось ты, — пробормотала Шуанцзян. — У нашей барышни мягкий нрав, она никогда на нас не срывалась.
Впрочем, обе служанки не могли не заметить, как сильно изменилась их юная госпожа. Раньше Шэнь Мяо была как открытая книга: радовалась — смеялась во всё горло, огорчалась — заливалась слезами. А теперь её лицо превратилось в идеальную, непроницаемую маску. Люди меняются годами, под тяжестью жизненного опыта, но с Шэнь Мяо эта метаморфоза произошла буквально за одну ночь.
Из наивной, слабой дурочки — в хладнокровную, властную женщину. Никто не понимал, откуда взялась эта ледяная сталь в её глазах.
— Байлу, — Шэнь Мяо, даже не повернув головы, чётко назвала её имя.
Служанка поспешно вытянулась:
— Слушаю, барышня!
— Выбери время, сходи в ссудную лавку и заложи все золотые украшения из той серебряной шкатулки, что стоит в кабинете.
— Будет исполнено, — быстро ответила Байлу, но тут же растерянно добавила: — Но, барышня… вчера же мы заложили вашу последнюю шкатулку с драгоценностями!
— Не беда, — Шэнь Мяо плавно, с тихим стуком опустила чёрный камень на доску. — Всё равно я их не ношу, они лежат без дела. Все вырученные деньги передай Цзинчжэ, а потом позови ко мне Гу Юй.
Байлу почтительно поклонилась, но в душе у неё скреблись кошки. Зачем барышне понадобилось так спешно, за бесценок распродавать всё своё приданое? На что ей нужны такие огромные суммы серебра?
«Куайхоло» (Терем Наслаждений) по праву считался самым роскошным и дорогим рестораном в Динцзине. Он располагался в самом сердце делового квартала, а прямо напротив него сверкал бумажными фонариками элитный район красных фонарей. Высокопоставленные сановники и богатые купцы, отужинав изысканными блюдами в Куайхоло, обычно переходили через улицу в Хуалоу (Цветочные Терема) в поисках более пикантных удовольствий.
В мире плотских утех тоже существовала строгая иерархия. Высшим шиком считалось общество знаменитых куртизанок, продававших своё искусство игры на лютне, стихосложения и танца, а не просто тело. Но на самом дне этой пищевой цепи находились бордели низшего пошиба. Они не смели носить изящные названия со словом «Ло» (Терем) или «Юань» (Сад). Их презрительно именовали «Бан» (Заведение) или «Сячу» (Нижняя кухня).
«Саньфу-бан» был одним из таких злачных мест — полной противоположностью сияющего Хуалоу. Это был настоящий ад на земле. Сюда захаживал самый грубый сброд: кули, солдаты, портовые грузчики. Хозяйки таких заведений выжимали из девок все соки, а когда те заболевали дурной болезнью или при смерти падали от истощения, их просто вышвыривали на улицу, как мусор. Иногда нищие подбирали эти ещё тёплые тела, чтобы снять с них последние тряпки на продажу.
Сквозь приоткрытые резные ставни на верхнем этаже Куайхоло за этим мерзким местом наблюдал юноша в безупречных белых одеждах. Он брезгливо поморщился, заметив, как в двери Саньфу-бана вталкивают двух молодых девиц. Девицы истошно вопили, плакали и упирались — очевидно, это были провинившиеся служанки из какого-то знатного дома. Они были довольно миловидными, и продажа их в такую зловонную яму была актом изощрённой, изуверской жестокости.
— Какое бесчеловечное варварство, — покачал головой юноша в белом. Он искренне сочувствовал несчастным, но у него и в мыслях не было вмешиваться в чужие дела.
Сидевший напротив него юноша в тёмно-фиолетовом шёлке излучал ленивую, порочную грацию. Сделав глоток выдержанного вина, он небрежно бросил:
— Мои люди уже проникли в поместье Юй-циньвана. Но пока неясно, удастся ли им что-то раскопать в его тайниках.
— А если не удастся? — человек в белом перевёл взгляд на собеседника.
— Значит, будут рыть дальше, — Се Цзинсин изогнул губы в хищной усмешке.
Эта улыбка была настолько дьявольски красивой, что куртизанка, услаждавшая их слух игрой на цитре в углу комнаты, засмотрелась на него и сфальшивила, взяв не ту ноту.
Услышав это, Гао Ян усмехнулся:
— Ах, Цзинсин, твоё очарование становится поистине смертоносным. Куда бы ты ни пошёл, все красавицы смотрят только на тебя. Как прикажешь жить нам, простым смертным?
Он шутливо вздохнул. Гао Ян и сам был весьма хорош собой, но на фоне юного хоу мерк любой. Се Цзинсин был невероятно молод, казался праздным и ленивым, но его проницательный взгляд обжигал, как полуденное солнце. Стоя рядом с ним, любой мужчина чувствовал себя бледной тенью, ибо Се Цзинсин перекрывал чужое сияние своим.
— Гао Ян, если тебе так приглянулась эта куртизанка… как насчёт того, чтобы по возвращении я оформил её в твою личную резиденцию? В качестве подарка? — насмешливо вздёрнул бровь Се Цзинсин.
— Избавь меня от этой участи! — Гао Ян в притворном ужасе замахал руками и горько рассмеялся. — На красивых женщин лучше смотреть издали, а не играть с ними в любовь. У меня нет на это лишней жизненной энергии. А вот ты… — он сделал глоток вина. — Одинокий юноша, окружённый таким цветником, может и не сдержаться. В Минци очередь из девиц, желающих согреть твою постель, выстроится отсюда до самой границы!
— Закрыть такую в своих покоях? — презрительно фыркнул Се Цзинсин. — Кто знает, может, под этим шёлком скрывается лишь обычный череп, густо намазанный красной помадой?
— Фу, ну зачем же так мрачно! Жуть берёт, — Гао Ян указал на сияющие окна Хуалоу напротив. — Посмотри туда! Эти утончённые барышни продают искусство, а не только плоть. Разве они не прекрасны? Какая разница между тем «черепом» и этим? С тобой просто неинтересно!
Се Цзинсин лениво скользнул взглядом туда, куда указывал товарищ. Внезапно он замер. В его непроницаемых глазах мелькнула искра неподдельного удивления.
— Это он?
Добавить комментарий