Вот уже несколько лет подряд в первом лунном месяце в уезде Идун проводились собрания кадров пяти уровней: уездного, коммуны, административного района, бригады и производственного отряда. На них подводились итоги работы за прошлый год и составлялись планы на нынешний — этакая ежегодная «церемония принятия присяги». Собрания проходили в уездном центре, туда стекались тысячи людей, и почти каждое учреждение уездного аппарата превращалось во временное общежитие. Такие собрания длились по пять-шесть дней: общие заседания сменялись секционными, маленькими группками; на каждой коммуне работала столовая, и жизнь кипела вовсю.
Подготовка к этому съезду начиналась по всему уезду сразу после Нового года. Дел было невпроворот, но самым трудным, в конечном счете, оказывалось собрать людей. Кого собрать? Командиров производственных отрядов. Каждый год после осенней страды большинство этих представителей низового уровня республиканской власти не желали больше тянуть лямку и терпеть тяготы. Они просто «вытягивали ноги» — ложились на печи и переставали интересоваться делами коллектива. На языке кадров это называлось «ноги вытянуты». Поэтому главной задачей деревенского руководства после Нового года было помочь командирам отрядов «согнуть ноги». Нужно было поднять их с постелей и заставить снова возглавить десятки дворов. Признаком того, что операция по «сгибанию ног» прошла успешно, служило участие командира в собрании кадров пяти уровней. Если едет — значит, подписал негласный контракт с бригадой еще на год.
После прошлой осени из восьми командиров отрядов Тяньнюмяо семь «вытянули ноги». Как только отгремел Новый год, секретарь партячейки Го Цзывэй так перенервничал, что у него на губах вскочила простуда. Предварительное уведомление о собрании пришло еще до праздника — его назначили на семнадцатый день первого лунного месяца. Начиная с третьего числа секретарь административного района Цзи ходил по деревням и подсчитывал, сколько командиров всё еще лежат с «вытянутыми ногами». Го Цзывэй воочию видел список, который вел Цзи Вэйжун: напротив фамилии каждого командира стояла пометка, и у тех, кто «согнул ноги», красовалась красная черта. У Тяньнюмяо такая черта была только одна.
— Командиры отрядов — это самый фундамент, — говорил секретарь Цзи. — Если не притащить их на собрание пяти уровней, то кто будет исполнять работу? — Он приказал Го Цзывэю до пятнадцатого числа во что бы то ни стало «согнуть ноги» всем командирам. Если к моменту регистрации 16-го числа хоть одного будет не хватать — отвечать головой.
Го Цзывэй под таким давлением отправился за советом к старому секретарю. С тех пор как три года назад старик уступил ему кресло, он во всех делах — и больших, и малых — полагался только на него, глядя ему в рот. Когда Го рассказал о проблеме, старик Фэн Тетоу ответил уверенно:
— Разделите людей между членами парткома, пусть каждый проведет агитацию. Если совсем никак — организуйте выборы: кого выберут, тот пусть и работает!
Го Цзывэй решил, что это правильный путь, и поспешил собрать членов парткома, чтобы распределить обязанности. Всего их было шестеро, и Го вызвался окучивать двоих, а остальные — по одному. При распределении возник спор: каждый доказывал, что его «подопечный» — самый трудный. Го Цзывэй не выдержал: «Будем тянуть жребий!» Так судьба «упрямцев» была решена клочками бумаги.
Фэн Хэцзо вытянул Фэна Цзямина. Он решил отправиться к нему в тот же вечер. С тех пор как он взял в жены Ван Цзолань, его всё меньше тянуло домой. Он ненавидел себя за это: днем при одном взгляде на этот мешок с плотью его воротило, но стоило погасить свет, как он неизбежно сдавался в плен Ван Цзолань, а порой это случалось и по несколько раз за ночь. Ночные утехи и дневная тоска, словно два клинка, терзали его изнутри, из-за чего он стал угрюмым, а лицо его бледнело с каждым днем. С таким лицом он и пришел к Фэну Цзямину. Но, едва войдя, он увидел сидевшую там Янъю. Ему стало ужасно неловко. Вспомнилась ее пылкая любовь и его собственная холодность. «По правде говоря, — подумал Хэцзо, — по сравнению с той тушей у меня дома, Янъя в сто раз лучше. Эх, винить надо только то, что указ из центра пришел с опозданием: если бы на два месяца раньше, я бы ни секунды не раздумывал и принял ее! Но теперь всё кончено!» При входе Фэн Хэцзо тяжело вздохнул.
Янъя при его виде на мгновение изменилась в лице, но тут же взяла себя в руки.
— О, товарищ секретарь Фэн, вы? Проходите, садитесь.
Хэцзо улыбнулся:
— И ты здесь? Что-то случилось?
Янъя ответила:
— Я искала брата, хотела узнать адрес Юньпиня.
— Зачем тебе его адрес?
— Письмо напишу, узнаю, могу ли я к нему поехать.
Сердце Фэн Хэцзо екнуло. «Это я загнал ее в угол, я отверг ее любовь и лишил всякого пути», — подумал он. Его охватило глубокое чувство вины, он сидел, не зная, что сказать. Янъя же, казалось, не была слишком опечалена: она записала адрес на бумажку, поднялась, бросила «я пошла» и легко, словно птица, покинула дом.
Настроения не было, и агитация не удалась. Первая попытка убедить Фэна Цзямина провалилась. Хотя Хэцзо напирал на важность и почетность работы командира, а жена Цзямина тоже хотела, чтобы ее муж оставался «агентом центрального руководства» во второй производственной бригаде Тяньнюмяо, Цзямин твердил одно: «Не буду! Решительно не буду! Люди совсем разболтались, никто никого не слушает, чего я там буду делать?»
Через день он пришел снова, но, как Хэцзо ни старался, Цзямин не поддавался.
У остальных членов парткома дела шли не лучше. Десятое число миновало, время поджимало, и некоторые прибегли к методу выборов. Выборы проходили тяжело и неловко. Перед голосованием некоторые кандидаты заранее заявляли: «Не выбирайте меня!», другие проклинали: «Того, кто за меня проголосует, ждет скорая смерть!» Когда объявляли результаты, «победители» выглядели так, будто у них умер кто-то родной, и наотрез отказывались работать. Но члены парткома давили: «Это не мое мнение, это воля народа! Если не ты, то кто?» Под давлением окружающих избранные вынуждены были смиренно соглашаться.
Фэн Хэцзо не хотел прибегать к выборам. Он знал вторую бригаду — самым подходящим кандидатом был всё-таки Фэн Цзямин. Этот человек досконально знал все тонкости крестьянского труда, не отлынивал и в прошлом был готовым материалом для командира, просто из-за «неправильного» социального происхождения ему не доверяли. Прошлой осенью секретарь Цзи снял с должности Фэя Сяоганя, и Цзямин был самым логичным преемником.
Он решил во что бы то ни стало «согнуть ноги» Фэну Цзямину. Поняв, что сам не справится, он решил задействовать тяжелую артиллерию — своего отца.
Старый Тетоу, выслушав сына, решил взяться за дело лично. Утром, «заварив» чай в желудке, он медленно поплелся к дому Фэна Цзямина. Его появление напугал всю семью: с тех пор как они разделились и переехали на западный край деревни двенадцать лет назад, старик ни разу не переступал их порог. Все засуетились, начали предлагать место, заискивать. Сифэнь, отличавшаяся острым языком, рассыпалась в любезностях, обращаясь к нему не иначе как «дедушка», и вытряхнула деньги из мужа, чтобы младший сын Юньлэй сбегал за «иностранными» папиросами.
Старик Тетоу уселся и, глядя на Цзямина, спросил:
— Племянник Цзямин, слышал, ты не хочешь работать командиром?
Цзямин опустил голову:
— Да.
Тетоу сказал:
— Надо работать. Сейчас начальство уже не требует следить за происхождением, так что ты подходишь идеально.
Фэн Цзямин покривился:
— Сейчас в бригаде столько проблем, что тошно.
Тетоу ответил:
— Разве в работе бывает всё гладко? Вспомни меня — разве мне было легко? — и старик пустился в историю своей жизни, рассказывая, как он преодолевал трудности, ведя колхозников по социалистическому пути. Цзямин слышал это сто раз — каждый год в первом месяце старик изводил этими речами всех командиров, пока тех не начинало тошнить, и некоторые даже открыто дерзили ему. Но Цзямин не посмел — он впервые общался со стариком с глазу на глаз, а тот в его глазах был воплощением величия.
Пока Тетоу говорил, Сифэнь не унималась, отчитывая мужа: «Слышишь, что говорят? Соглашайся, чего заставляешь старого секретаря язык зря молоть? Цзямин, ты как осел — тянешь — не идешь, а погонишь — пятишься!»
После таких внушений жены Цзямин почувствовал, что дальнейшее сопротивление будет выглядеть как неуважение к старому секретарю. «Ладно, — подумал он, — поработаю еще год. Терпеть, так терпеть!» К тому же, если в бригаде из двухсот с лишним человек не найдется лидера, они что, должны сидеть сложа руки и ждать голодной смерти?
Он сказал Тетоу:
— Дедушка, не говорите больше, я согласен.
Старик взмахнул большой рукой и, улыбнувшись беззубым ртом, громко рассмеялся:
— Вот это правильное решение!
К пятнадцатому числу из восьми командиров отрядов Тяньнюмяо шестеро согласились. С двумя оставшимися, когда бригада подготовила трактор для отправки кадров в уезд, Го Цзывэй и Фэн Хэцзо решили не церемониться и принудительно затащили их в машину. С одним это удалось. Другой — лишь вынес свое одеяло, а сам наотрез отказался вставать с постели. Го Цзывэй ничего не смог сделать, а заметив, что другие командиры уже порываются сбежать из машины, приказал водителю заводить мотор и повез семерых в уездный центр.
Вернулись они только через пять дней.
На собрании пяти уровней кормили лепешками. Фэн Цзямин не смог съесть свою долю, приберег кусочек, и к концу собрания у него накопилась половина узелка. Вернувшись домой, он отдал половину жене и детям, а остальное отнес старикам. Старики, увидев дефицитный белый хлеб, расплылись в улыбках. Старуха Сюсю плохо видела, поэтому каждый кусок сначала пробовала на зуб, а потом рассматривала при свете лампы, приговаривая:
— Какая вкусная лепешка! Ох, как вкусно!
Она съела пару кусков, потом поднялась, ощупью добралась до двора и позвала Юя и Янъю отведать. Те пришли, поздоровались с Цзямином и тоже принялись за еду.
Затем Янъя спросила Цзямина, что он слышал на собрании. Цзямин ответил:
— Только и разговоров было, что о Третьем пленуме.
— И всё? — удивилась Янъя.
— Другого не запомнил, — сказал Цзямин. Янъя рассмеялась, обзывая брата дураком, и крошки лепешки посыпались у нее изо рта.
В этот момент Фэн Цзямин вдруг что-то вспомнил и шепотом добавил:
— Есть одна вещь, о которой все участники собрания шептались по углам: говорят, в других местах начали делить землю и работать единолично.
— Что?! — старик Дацзяо мгновенно прекратил жевать, и кусок лепешки выпирал огромной шишкой у него на левой щеке. Остальные трое тоже вытаращили глаза.
Нин Юй поспешил спросить:
— Правда? Где это?
Фэн Цзямин ответил:
— Говорят, на юге, в провинции Аньхой.
Дацзяо вскочил, топнул ногой и во весь голос закричал:
— Видали? Видали?! Я же говорил, что Железный бык ревет к беде! Несколько дней назад я думал, что это к снятию клейма с помещиков, а нет, нет! Это землю делят!
Старуха Сюсю поспешно прикрикнула на него:
— Ты чего орешь? Жить надоело?
Нин Юй поднялся, взволнованно повторяя:
— Хорошо! Как же хорошо!
Лишь Янъя осталась равнодушна к этой новости, продолжая равнодушно грызть свою лепешку.
На следующий вечер Фэн Цзямина снова вызвали в штаб бригады. Там собрались члены парткома и командиры отрядов, старый Тетоу сидел с мрачным лицом. У собрания была единственная цель: Го Цзывэй приказал всем не распространять слухи — никому в деревне нельзя было больше говорить о том, что на юге делят землю.
Как только начался первый месяц года, Нин Юй, с которого сняли клеймо, начал строить себе новый дом. Он получил от бригады участок под усадьбу, быстро закупил кирпич, камни, лесоматериалы и нанял местных мастеров. С этого дня Нин Юй больше не спал в каморке дома Дацзяо, а соорудил небольшой шалаш на стройке, чтобы сторожить материалы и днем, и ночью.
Когда стены дома Нин Юя начали расти, в сердцах людей зародилось подозрение: откуда у него столько денег? За последние годы все, кто строился в деревне, влезали в долги, а этот — ни у кого ни копейки не занял. Кое-кто сказал Дацзяо: «Старик, ты не промах! Сумел накопить столько денег, чтобы шурину дом отстроить!» Дацзяо лишь отнекивался: «Ничего подобного! Где мне взять такие деньги? Честно скажу, сам не знаю, откуда они у него». После таких слов подозрения в деревне разгорелись с небывалой силой. Скоро среди колхозников пополз слух: деньги — это наследство от отца, Нин Сюэсяна. Тридцать с лишним лет деньги лежали в тайнике — в старом деревенском колодце в центре деревни! Кое-кто вспомнил, как в конце прошлого месяца, в полночь, видел, как Нин Юй вылезал из колодца. На вопрос, что он там делает, тот ответил, что вылавливал упавшее ведро. Но кто же лазит в колодец за ведром среди ночи? Чтобы проверить слух, несколько человек полезли в колодец. Там действительно открылась тайна: на уровне воды кто-то сдвинул камень, а под ним оказался тайник размером с поросенка, в углу которого лежали две серебряные монеты с портретом Юань Шикая. Вся деревня была ошеломлена. Люди решили, что Нин Сюэсян припрятал целое состояние: кто-то говорил о тысяче, кто-то — о двух-трех тысячах. Точную сумму никто не знал, но ясно было одно: денег было очень много, иначе Юй не оставил бы там без присмотра даже те две монеты.
Это известие вызвало в деревне настоящий взрыв. Поползли толки: «Старый помещик Нин Сюэсян был хитер — припрятал столько денег для потомков!» Другие завидовали: «Вот ведь везет человеку, стоило ситуации измениться, как он снова стал богатеем!» Бедняки и батраки, пережившие земельную реформу, были в ярости: «Мать вашу, выходит, такое состояние не разграбили!» Они бросились к бывшему руководителю реформы Нивэю. Тот рвал на себе волосы: «Я допустил халатность! Халатность! По-моему, снимать клеймо с помещиков было ошибкой! Если бы моя воля — я бы еще раз устроил полную проверку!» Он прибежал к Фэн Тетоу, возмущенно рассказал всё и предложил бригаде конфисковать эти деньги. Старый Тетоу помолчал и ответил: «Забудь. Нынче не те времена, что раньше. К тому же Юй последние годы жил совсем несладко». Нивэй ушел ни с чем.
Старик Дацзяо услышал эти разговоры на улице, и его осенило. Он вспомнил, как много лет назад шурин странно смотрел на колодец и как однажды «прыгал» в него. Вспомнил, как полмесяца назад шурин среди ночи уходил и возвращался, а наутро сушил во дворе промокшие ватные штаны. А еще подозрительнее было то, что Нин Юй, который никогда никуда не ездил, вдруг засобирался в Цинкоу, а на следующий день привел оттуда двоих людей с чужеземным акцентом, которые шептались в каморке, а потом ночью исчезли, хотя Юй всем сказал, что это случайные попутчики, зашедшие попить воды… Всё стало ясно. Шурин понял, что клеймо сняли и можно жить как нормальный человек, поэтому достал серебро и поехал в Цинкоу менять его на бумажные деньги. Дацзяо знал: серебряные монеты сейчас в цене, рыбаки из Цинкоу скупали их по курсу один к семи или восьми. Если у него было несколько тысяч монет, это же какая сумма! «Какой же этот сукин сын скрытный, — думал старик, — столько лет молчал, даже мне не сказал! А я с сестрой его приютил, вырастил, он разбогател — а нам ни копейки, всё только на свой дом спустил! Неблагодарный, волчье отродье!» От ярости старик захромал домой, чтобы рассказать всё жене.
Старуха Сюсю, выслушав Дацзяо, осталась спокойна. Она поправила седые волосы:
— Нам эти деньги не нужны.
— Как не нужны? Мы его кормили, одевали, в школу отправляли!
— Это совсем другое, — ответила Сюсю.
Дацзяо упрямился:
— Нужно! Раз ты не можешь попросить, я сам попрошу!
— Нам не надо просить, Юй сам предлагал мне деньги, это я отказалась.
Дацзяо вытаращил глаза:
— Почему? Почему отказалась?
Старуха Сюсю украдкой смахнула слезы:
— Отец, ты правда не понимаешь или прикидываешься?
У старика внутри что-то екнуло:
— Ох, я, кажется, снова оплошал…
Это случилось десять дней назад. Дацзяо и Янъи не было дома, и Нин Юй пришел к своей старшей сестре. Сюсю увидела, что его глаза светятся странным светом, и спросила:
— Юй, что случилось?
Нин Юй достал из кармана две толстые пачки десятирублевок и вложил ей в руки. Сюсю вздрогнула:
— Откуда такие деньги?
Нин Юй ответил:
— Сестра, настали светлые времена, больше не буду от тебя скрывать. Эти деньги оставил наш отец. В сорок седьмом, когда готовилась перепроверка, отец позвал меня к себе и сказал: с тех пор как пришли «восьмиармейцы», он хотел покупать землю, но боялся, поэтому копил деньги год за годом. А когда началось перераспределение, побоялся держать их в доме и спрятал в колодце. Даже мать не знала, и мне велел молчать. Теперь клеймо сняли, я их достал, поменял на деньги. Это тебе две тысячи.
Старуха Сюсю положила деньги на стол и покачала головой:
— Юй, мне они не нужны.
— Как не нужны? Ты ведь меня, считай, спасла от голодной смерти… — глаза Нин Юя покраснели.
— Скрывать тебя было моим долгом. Но деньги эти — его. Его денег я не возьму. Пятьдесят лет назад я перестала быть его дочерью, как же я могу теперь пользоваться его деньгами?
Нин Юй всё понял. Долго молчал, а потом сдавленным голосом проговорил:
— Сестра, тогда я могу лишь поклониться тебе в ноги! — Он встал и с достоинством опустился на колени. В тот момент, когда его лоб коснулся пола, старый холостяк разрыдался и долго не мог подняться…
Дом Нин Юя вырос быстро. Его величие поразило всю деревню. Долгие годы в Тяньнюмяо, если не считать старой усадьбы Нин Сюэсяна, строили из камня и крыли травой. В семидесятых вошел в моду цемент, но дом покрывали им частично — лишь у карнизов, называя это «чтобы не торчали волоски». И лишь состоятельные люди крыли дом целиком. А дом Нин Юя был построен из красного кирпича, ворота были железными, а крыша покрыта качественной керамической черепицей, купленной на западе от реки Шухэ! Эта черепица была прочной, при ударе звенела, а глазурованная поверхность блестела на солнце, показывая такой размах, которого не было даже в старой усадьбе Нинов. Старый Нивэй, видя, как плоды его многолетней борьбы меркнут на фоне этого дома, не переставал орать: «Погибаем! Погибаем! Ветер с запада пересилил ветер с востока!»
Но ветер с запада дул всё сильнее. Однажды случилось то, что окончательно выбило деревню из колеи: Нин Юй купил телевизор! Такие «маленькие кинотеатры» редко встречались даже в уезде, что уж говорить о Тяньнюмяо. В деревне только начали появляться радиоприемники, и люди сбегались по вечерам послушать их, считая, что крутить ручку настройки — это чудо. А Юй купил вещь в сто раз лучше. В тот же вечер дом Нин Юя был набит битком. Когда телевизор включили, во дворе началось столпотворение: все скандировали: «Вынесите на улицу! Вынесите на улицу!». Нин Юй вынес телевизор во двор, но и там стало тесно, и народ снова закричал: «На улицу! На улицу!». «Не могу, провода не достают», — ответил Юй. Тогда все принялись карабкаться на заборы, а те, кому не хватило места, втискивались во двор, словно весеннее половодье.
Вечером того же дня семья Дацзяо уже получила приглашение от Нин Юя. С тех пор как Нин Юй отстроил новый дом, он жил отдельно и сам вел хозяйство, но перед ужином специально зашел домой, чтобы позвать стариков и Янъю посмотреть телевизор. Янъя, едва доев, ушла, а старуха Сюсю наотрез отказалась идти. Старик Дацзяо, не выдержав любопытства, отправился туда, но народу набилось столько, что его старые кости едва не трещали, и ему пришлось уйти раньше. Вспомнив, как он обычно смотрел кино, видя только «изнанку» экрана, он проворчал Сюсю:
— Вещь-то стоящая, вот только «изнанку» не посмотришь. Если бы можно было смотреть с обратной стороны, такой давки бы не было.
На следующий день пришла дочь старика, Чжицзы. Она принесла пару обуви — один башмак был больше другого. Старик удивился: дочка после замужества всегда почитала отца, каждый год перед Новым годом шила ему пару обуви по науке, перенятой у матери. В этом году она уже приносила обновку, зачем же еще одна? После расспросов дочь, запинаясь, объяснила: ее сын Даго нашел себе невесту, но на выкуп денег нет. Она хотела, чтобы отец попросил Нин Юя одолжить немного. Дацзяо посмотрел на туфли, подумал, как тяжело живется дочери, и сказал: «Ладно, у Юя наверняка есть лишние деньги, я схожу, попрошу одолжить тебе триста-пятьсот юаней». Он тут же пошел к шурину. Однако Нин Юй, поняв, в чем дело, затряс головой, как сверло: «Нету, нету! Скажи Чжицзы, пусть ищет другие пути!» Дацзяо не унимался: «Правда нету или притворяешься?» — «Правда нет! Всё на дом и телевизор ушло!» Дацзяо пришлось возвращаться с пустыми руками. Чжицзы, поняв, что денег не будет, в слезах ушла домой.
Телевизор у Нин Юя работал три вечера подряд, до самого позднего часа, когда диктор на экране произносил «до свидания» и всё утопало в «снегу». Несмотря на глубокую ночь, молодежь не хотела расходиться. Сяо Ми, дочь Нивэя, была среди них. Она была двадцатилетней красавицей, ничуть не уступавшей своей старшей сестре Сяо Мянь, и каждый вечер покидала двор последней, то и дело оглядываясь с нескрываемой тоской в глазах.
На четвертый вечер, когда она уходила, Нин Юй догнал ее и прошептал: «Сяо Ми, подожди». Сяо Ми остановилась. Убедившись, что прохожие удалились, Нин Юй закрыл ворота и сказал: «Телевизор еще не выключили, хочешь — смотри». Сяо Ми удивилась: «Разве диктор не попрощался?» — «Это пекинский попрощался, а наш еще нет». Он покрутил ручку, и на экране снова появилась красавица, плачущая в платочек. Сяо Ми от радости подпрыгнула: «И правда, работает!»
Они остались вдвоем. Сравнив нынешнее уединение с недавней толкотней, Сяо Ми почувствовала себя невероятно счастливой. Она смотрела на экран и приговаривала: «Как здорово! Как здорово смотреть телевизор вот так!» Нин Юй смотрел на нее и наконец сказал: «Сяо Ми, если хочешь, мы можем смотреть так каждый день». — «Вдвоем? И никого больше не звать?» — «Угу, только мы». Сяо Ми призадумалась: «Разве так можно? Так ведь только супруги могут». — «А давай станем супругами».
Сяо Ми вскочила и уставилась на Юя. Тот, не понимая, в чем дело, тоже напряженно встал. Через минуту она проговорила: «Стать твоей женой не получится». — «Почему?» — «Ты слишком старый, тебе за сорок». — «Да, но я никогда не был женат». Сяо Ми смущенно добавила: «Говорят, ты… «половинка». Нин Юй указал на молодой месяц за окном: «Даже половина луны освещает весь мир, моя «половинка» тоже вполне справится». Сяо Ми помедлила, посмотрела на телевизор и сказала: «Ну, тогда я буду с тобой!» Услышав это, Нин Юй заключил ее в объятия.
Диктор из Пекина всё-таки попрощался. В мягком синеватом свете экрана Нин Юй раздел Сяо Ми догола. Прикоснувшись к тому самому месту, которого он ждал всю свою жизнь, и осознав, что у него осталась лишь «половинка», он не смог сдержать слез. Сжав зубы, он устремился вперед, и девушка забилась в его руках. Нин Юй не обращал внимания, продолжая свои движения. Странно, но, несмотря на долгие усилия, он так и не испытал того пика, той кульминации, которую помнил до самокалечения. В конце концов, устав от бесплодных попыток, он отстранился. Сяо Ми, тяжело дыша, прошептала: «Ой-ой, если от тебя «половинки» так здорово, что бы было, если бы ты был цел?» — в ее словах чувствовалось искреннее облегчение.
Посреди ночи Сяо Ми ушла. Перед уходом они договорились, что завтра пойдут в коммуну регистрировать брак, и Нин Юй попросил ее ничего не говорить отцу.
На следующий день Нин Юй предупредил своего племянника, бригадира Фэна Цзямина, что едет в город за покупками, и на велосипеде поехал ждать Сяо Ми на дорогу. Вскоре она появилась, походка ее была слегка затрудненной. Когда она прыгнула на багажник, Юй спросил: «Больно?» Сяо Ми легонько стукнула его кулачком по спине: «А как же! Ты, старый развратник!»
Они вернулись из коммуны уже после обеда, нагруженные одеждой и покупками. По плану Нин Юя, Сяо Ми не пошла домой, а сразу отправилась в новый дом, чтобы сыграть свадьбу. Юй повесил на стену портрет Хуа Гофэна, наклеил праздничные парные надписи, сочиненные им самим:
Сорок лет зимних стуж и морозов позади,
Весенний гром прогрохотал — я вновь человек.
Написав надписи и приготовив петарды, Юй отправился в старый дом звать сестру и зятя на свадьбу. Старуха Сюсю, услышав новость, расцвела, но, узнав, что невеста — Сяо Ми, пришла в ярость: «Ты с ума сошел! Ослеп от счастья? Бросай ее немедленно, найди кого-нибудь другого!» Старик Дацзяо посмотрел на шурина с гневом: «Ты что, сдурел? Это же верная смерть!» Но Юй и слушать не стал и ушел ни с чем. Вернувшись, он при помощи Сяо Ми наклеил надписи и взорвал петарды.
Звуки петард предсказуемо собрали всю деревню. Когда они увидели Юя с сияющей Сяо Ми, раздающих конфеты, их шок был сравним с взрывом бомбы. Люди передавали новость друг другу, и деревня загудела. Толпы повалили к новому дому, а возвращались назад с конфетами и самыми разными выражениями лиц.
Старый Нивэй с женой Цзиньлю сидели дома, поначалу не обращая внимания на взрывы. Новость принесла соседка. Услышав ее, Цзиньлю расхохоталась: «Ха-ха, вот это возмездие! Отец, иди скорее, пусть этот отпрыск помещика позовет тебя тестем!» Нивэй не поверил: «Да ну, врешь! Эта девчонка же в город за тканью поехала!» — «Иди и сам посмотри!»
Нивэй пошел. Когда он подошел к дому, люди расступились, чтобы пропустить его. Увидев Сяо Ми, счастливо раздающую конфеты, старик топнул ногой и взревел: «Сяо Ми, ты, шлюха, живо домой!» Сяо Ми испугалась и спряталась за спину Нин Юя. Тот с улыбкой сказал: «Здравия желаю, тесть! Проходите, чаю попьем!» Нивэй подпрыгнул: «Ах ты, собачий отпрыск помещика! Ты что задумал?» — «Разве не ясно? Жениться на ней!» — «Мечтай больше! Кто пойдет за тебя, отпрыска помещика!» Нин Юй вытащил свидетельство о браке: «Прошу прощения, а это что по-вашему?» Старик остолбенел: «Ты его подделал! Сяо Ми не стала бы тебя слушать!» Юй вытянул Сяо Ми вперед: «Спроси у нее саму». Сяо Ми посмотрела на отца и твердо ответила: «Я хочу быть с ним, уходи, папа!» Толпа вокруг взвыла от восторга. Нивэй, обезумев от стыда и злости, сорвал туфлю и кинул в Нин Юя. Тот, увлекая за собой Сяо Ми, забежал в дом и закрыл дверь. Старик не мог войти, разбил кулаком стекло и кричал охрипшим голосом: «Я твою мать вые*у! Я должен был убить тебя тогда, а ты теперь смеешь наглеть! Выходи, живо выходи!»
В этот момент появился Фэн Хэцзо. Видя бешенство старика, он увел его прочь, хотя тот продолжал кричать еще долго.
О необычной свадьбе судачили весь день. Вечером же почти все жители деревни почувствовали злость: когда они, как и прежде, собрались смотреть телевизор, то увидели, что зеленые железные ворота Нин Юя наглухо закрыты, а из-за забора доносился звук телевизора и смех.
Люди не могли смириться с тем, что эти двое присвоили себе право на счастье. Молодежь и дети крутились вокруг двора, как голодные псы. Кто-то колотил по железным воротам, но внутри не открывали. Некоторые самые прыткие перелезали через стены прямо к дверям. Но Нин Юй и Сяо Ми словно их не замечали. Люди припадали к стеклам дверей и окон, надеясь, что они откроются. Но вскоре внутри погасили свет и телевизор, а из дома донеслись лишь стоны Сяо Ми. Толпа в бешенстве кричала: «Давай, делай детей! Наделаешь детей — заработаешь денег на свой телевизор!»
То же самое повторилось и на следующий вечер.
Однако в эти два вечера Нин Юй и Сяо Ми не раз подвергались нападкам со стороны старого Нивэя. В тот самый день, когда Юй женился на Сяо Ми, Нивэй, устроив дебош, помчался к Фэн Тетоу и с пеной у рта закричал:
— Мать их так! Это же классовая месть! Чистой воды! Скорее вели Го Цзывэю взять ополченцев и отбить Сяо Ми обратно!
Фэн Тетоу спокойно ответил:
— Они зарегистрировали брак, как ты можешь посягать на свободу брака?
— Свободу?! — взревел Нивэй. — Если он свободен, то я — нет! Дочь начальника комитета бедноты утащил какой-то отпрыск помещика! Как мне теперь людям в глаза смотреть?
Старый секретарь, глядя на его жалкий вид, покачал головой: «Я давно видел, что Нин Юй — фрукт не из простых. Он намеренно охотился за Сяо Ми».
— Что делать-то? — спросил Нивэй.
— Ничего не поделаешь, — ответил Тетоу.
Нивэй хлопнул себя по бедрам, и из глаз его снова потекли слезы:
— О небо, неужели мою дочь обесчестил помещичий выкормыш? И ведь какой-то «половинка»! Он же погубит мою дочь на всю жизнь!
Проплакавшись, он снова осклабился:
— Сяо Ми, предательница! Мао Цзэдун боролся с Чжан Чуньцяо и прочей «бандой четырех», а моя дочь с помещичьим щенком создала «банду двоих»! Больше я ее не считаю своей дочерью!
Фэн Тетоу лишь слегка улыбнулся.
Вечером Нивэй отправился к новому дому Нин Юя и принялся орать, называя их «отпрыском помещика» и «предательницей», пророча им печальный конец: раз у «банды четырех» не было будущего, то и у этой «банды двоих» его не будет. Его обличительные вопли нашли горячую поддержку у тех, кто хотел смотреть телевизор, но не мог: на каждую реплику Нивэя они отвечали выкриками, совсем как во времена «Культурной революции». Однако, как бы они ни бесновались, «банда двоих» в доме оставалась глуха к угрозам, продолжая вдвоем смотреть телевизор. Устав орать, Нивэй, чувствуя себя обессиленным, уходил домой, оставляя кучку озорных парней продолжать протесты и хулиганство.
На третий вечер парни снова пришли, но к своему удивлению обнаружили, что железные ворота открыты. Только они собрались радостно войти, как в дверях появилась маленькая ладошка:
— Платите деньги!
Это была Сяо Ми. Люди опешили:
— Какие еще деньги?
Сяо Ми вскинула голову:
— Разве не знаете? Телевизор разве бесплатно дали?
Они не знали, что это была идея Сяо Ми, которую Нин Юй одобрил накануне. Подумав, люди решили, что это справедливо, и спросили цену. Сяо Ми ответила: пять фэней. У кого были деньги — платили, у кого не было — уходили. Собирая так плату, Нин Юй выносил телевизор во двор. Сяо Ми закрывала ворота, вставала рядом и исполняла обязанности контролера: стоило кому-то постучать, она открывала щель, собирала монеты и пропускала внутрь.
Конечно, находились и те, кто хотел схитрить и перелезть через забор, чтобы не платить. Но едва они протягивали руку, как натыкались на что-то острое: по всему забору был натянут пояс из битого стекла. Когда заговор проваливался, некоторые начинали хулиганить: бросали снаружи песок и камни, создавая беспорядок. Нин Юй, видя, что дело принимает скверный оборот, поспешно заносил телевизор в дом. Сяо Ми закрывала ворота на засов и выходила только тогда, когда слышала стук.
В один из вечеров заглянул и Нивэй. Обнаружив платный вход, он снова завел свою шарманку:
— Ха! «Банда двоих» совсем совесть потеряла, начали бедняков эксплуатировать!
Сяо Ми, услышав голос отца, распахнула ворота:
— Чего орешь? Хочешь смотреть — заходи, денег не возьмем!
Но Нивэй проявил твердость принципов:
— Не буду! Не стану вступать в сговор с «бандой двоих»!
Сяо Ми с досадой захлопнула перед ним дверь. С тех пор Нивэй стал захаживать гораздо реже.
Вскоре зрители привыкли и приходили с медяками в карманах. Однажды вечером Сяо Ми собирала плату, и вдруг увидела Янъю — та, как ни в чем не бывало, протянула пять фэней. Сяо Ми почувствовала, что как сноха она не должна брать деньги с племянницы, и попыталась вернуть монетку. Но Янъя серьезно ответила:
— Если не возьмешь, я уйду.
Сяо Ми пришлось подчиниться.
Однако спустя полмесяца зрителей стало меньше. Многие решили, что тратить пять фэней каждый вечер — слишком накладно. Телевизор-то что? Просто картинки мелькают. Посмотришь пару раз — и хватит, а каждый день — никаких денег не напасешься. Ведь пять фэней — это цена одного яйца, на эти деньги можно купить два коробка спичек или пару игл!
Поток зрителей и доходы падали, и Сяо Ми начала нервничать. Однажды вечером, когда Нин Юй в очередной раз был поглощен близостью, она, думая не об этом, а о том, как вернуть аудиторию, вдруг вскрикнула:
— Придумала! Придумала!
Нин Юй, решив, что она говорит о другом, приподнялся:
— Где? Где? Я ничего не почувствовал!
Сяо Ми отмахнулась:
— Ты о чем? Я говорю — нашла способ!
Она объяснила, что по телевизору постоянно крутят рекламу, значит, надо развесить объявления по всей деревне, заранее сообщая программу передач, чтобы подогреть интерес. Нин Юй радостно воскликнул:
— Верно! Давай так и сделаем! Сяо Ми, какая же ты умная! — и с удвоенным рвением вернулся к своим мужским делам.
С того дня на главных улицах Тяньнюмяо замелькали объявления, написанные Сяо Ми кривым почерком: «Сегодня вечером по телевизору показывают ххх, приглашаем на просмотр».
Фильм-опера «Сон в красном тереме» спустя более десяти лет запрета был вновь разрешен к показу. Осенью 1978 года его крутили в уездном центре, а затем копии начали передавать по коммунам. До коммуны Шилицзе фильм дошел весной 1979 года.
Пусть и с опозданием, но эта история любви, сыгранная красавицами-актрисами, глубоко потрясла души людей. Молодые парни и девушки, жаждущие любви, были просто зачарованы. Обычно кинопередвижка коммуны работала по принципу «одна ночь — одна деревня», но «Сон в красном тереме» разрушил этот порядок: каждый поселок не хотел ждать ни дня. Директор киносети Лао Шань был вынужден организовать график «четыре деревни за одну ночь». Показ в первой деревне начинался, когда на западе еще догорала вечерняя заря, сразу после титров киномеханики мчались во вторую, потом в третью, четвертую, и завершали работу, когда на востоке уже занималась утренняя заря.
Это было невероятное, единственное в своем роде событие в истории сельского кино: когда фильм доходил до района, в соседних поселках становилось шумнее, чем на Новый год. Люди заранее занимали места на площадках и ждали. В холодные весенние ночи многие приносили из дома старые, дурно пахнущие одеяла, лишь бы не пропустить встречу Линь Дайюй с Бао Юем. Если в ожидании клонило в сон — спали прямо там, просыпаясь с появлением кинопередвижки. Так поступали люди семейные, но молодым, не состоящим в браке, этого было мало. Они бегали за кинопередвижкой из поселка в поселок, чтобы пересмотреть любимые моменты. Будь то первый просмотр или повторный, стоило начаться сценам «Дайюй сжигает рукописи» или «Баоюй оплакивает умершую», как площадка заливалась слезами. Грубые крестьяне впервые проявили такую нежность. Некоторые смотрели фильм до самого рассвета, а вернувшись домой, падали без чувств. Когда на работу звал бригадир, молодые люди бормотали в полудреме: «Линь Дайюй умерла, какая теперь работа?»
Когда очередь дошла до Тяньнюмяо, первыми были Ванцзятай, а Тяньнюмяо — последними. Янъя, едва поужинав, устремилась в Ванцзятай. На самом деле, она уже смотрела фильм накануне в Гулине и Циншидинцзы, но сегодня шла в Ванцзятай ради совсем другого дела.
Это было непростое дело. Оно касалось всей ее жизни. С тех пор как она прозрела у Фэн Минсю в уезде и поклялась больше не быть «простым сельским жителем», она два месяца искала выход. Сначала написала племяннику Юньпиню, спрашивая, может ли она уехать на Северо-Восток, но тот ответил: «Не стоит, там нужны мужские кулаки, а женщина может только выйти замуж и сидеть дома». Янъя думала: «Не хочу быть домохозяйкой, хочу быть независимой, хочу стоять за прилавком!» Она перебирала всех своих родственников, но ни один не мог ей помочь. Вспомнила она и о Фэй Вэньдяне. Она слышала, что этот человек — бывший муж ее родной матери — хотя и на пенсии, но до ухода с должности был заместителем начальника уездного управления гражданских дел, а значит, весил немало. Но она не только не была его родной дочерью, но и была плодом измены его бывшей жены, так что просить его о помощи было все равно что искать черепаху на дереве.
Так кто же мог помочь бедной Янъе? Этот вопрос мучил ее целыми днями.
В ту ночь, размышляя об этом, она вдруг кое-что вспомнила. Прошлым летом, когда в Тяньнюмяо приезжала кинопередвижка, она вышла из толпы в туалет. Возвращаясь, она столкнулась с киномехаником Лао Шанем. Янъя знала, что аппаратурой занимались двое молодых парней — Сяо Чжан и Сяо Лю, а бригадир Лао Шань обычно был свободен. Тот, открыв свой тонкий рот, проговорил:
— Ты Янъя, да?
— Да.
— Как тебе фильм?
— Неплохо.
Они разговорились, и Лао Шань незаметно приблизился к ней. Вдруг он прошептал:
— Янъя, ты такая красивая. Поехали со мной, будешь помогать с кино! — и схватил ее за руку.
В тот момент Янъя думала только о Фэн Хэцзо и почувствовала к Лао Шаню лишь отвращение. «Пошляк, настоящий пошляк! Посмотри на свой тонкий рот, урод!» — подумала она, вырвала руку и нырнула в толпу…
Вспомнив об этом, Янъя будто увидела маяк в кромешной тьме. Она подумала: «Работа в кинопередвижке — это же тоже работа вне бригады, это способ перестать быть «простым сельским жителем»! Целыми днями сытно ешь, смотришь кино — это же куда лучше, чем стоять за прилавком!» Она корила себя за прежнюю глупость: «Чего я тогда боялась? Только бы выбраться из Тяньнюмяо, а там — пусть Лао Шань ведет себя как хочет! Некрасивый у него рот? Да плевать, лишь бы помог мне вырваться!»
Янъя решила найти Лао Шаня. Кинопередвижка не приезжала часто — на объезд всей коммуны уходил как минимум месяц. Когда в прошлый раз они были в Тяньнюмяо, Янъя просто не заходила внутрь, околачивалась снаружи, но так и не встретила Лао Шаня — неизвестно, куда он подевался. Прождав больше месяца, она наконец дождалась: Лао Шань привез «Сон в красном тереме».
Когда Янъя добралась до Ванцзятая, фильм уже начался. Зрителей была тьма: первые ряды сидели, кто-то стоял, а за ними стояли те, кто взобрался на скамейки. Жители из соседних деревень, пришедшие поздно, ничего не видели и изо всех сил пытались прорваться вперед, отчего толпа ходила волнами. В Ванцзятае к такому были готовы: пара дюжих молодцов с длинными бамбуковыми шестами в руках нещадно «зачищали» пространство, смиряя напор толпы. Но люди не хотели сдаваться — они прыгали, стараясь увидеть хоть что-то поверх голов. В итоге задние ряды напоминали рыбу, выброшенную на берег. Из отрывочных кадров и знакомого звука можно было собрать шесть-семь десятых сюжета.
Янъя не хотела быть этой «рыбой». Она чувствовала себя золотой рыбкой в аквариуме: широко открытыми глазами она неспешно плавала в толпе — то ли искала кого-то, то ли позволяла другим искать себя. Когда на экране Линь Дайюй впервые увидела Бао Юя, Янъя встретила Лао Шаня. У того был острый глаз, он сразу узнал ее, подошел и заговорил своим тонким ртом:
— Янъя, ты тоже пришла?
Янъя, чувствуя прилив волнения и напряжения, ответила:
— Пришла, пришла, — как будто у них была назначена встреча.
Лао Шань, глядя на нее в неверном свете экрана, сказал:
— Хороший фильм, правда? Вот это я понимаю — великая любовь!
И, понизив голос, он начал подпевать громкоговорителю:
С неба упала сестрица Линь,
Словно облако, сошедшее с гор.
Спокойна, как цветок в отражении вод,
Грациозна, как ива, ласкаемая ветром.
……
Лао Шань пел в такт, мелодично и приятно. Янъя, поначалу удивленная, теперь вытаращила глаза, преувеличенно выражая свой восторг:
— Ой, командир Шань, как же вы здорово поете!
— А ты не знала? Я ведь из армейского ансамбля песни и пляски!
Янъя одарила его самой цветущей улыбкой:
— Командир Шань, вы просто удивительный. С вами и кино смотреть не надо, одно ваше пение чего стоит!
Тот хитро прищурился:
— Может, сходим туда, где я остановился, и я спою тебе еще?
Янъя радостно выпалила:
— Хорошо!
Киногруппа остановилась в пустующем доме, который недавно построили, но еще не заселили. Внутри было пусто. Добравшись до комнаты, Лао Шань принялся искать лампу, чиркнул спичкой, потом другой, но так ничего и не нашел:
— Посмотри, куда лампа подевалась?
Янъя дрожащим голосом ответила:
— Неважно, я могу слушать и в темноте.
Лао Шань приобнял ее за плечи, усадил на край кровати и, положив руку ей на плечо, запел:
Сестрица Линь, ты помнишь, как сиротой пришла в наш дом,
В надежде найти тепло в гнезде, где жила одинокая ласточка?
Наши чувства были глубоки, как у родных братьев,
В детстве мы спали вместе, не зная тревог.
А позже, повзрослев,
Мы вместе читали «Западный флигель» среди цветов.
Бао Юй раскрыл тебе сердце и душу,
Но ты, сестрица, хранила всё в себе, не говоря ни слова.
…………
Янъя была вне себя от счастья. Она забыла, что рядом не Лао Шань, а Бао Юй. Нет, не Бао Юй — это Лао Шань! Бао Юй умел лишь лить дешевые слезы, а Лао Шань обещал вытащить ее из огня! Но Лао Шань умел петь голосом Бао Юя, а это было так здорово. Лао Шань был Бао Юем, Бао Юй был Лао Шанем. В этом сладком, тягучем пении Янъя сама расстегнула пуговицы на своей одежде…
Когда Янъя вышла из этой темной каморки, на западной стороне деревни пение Бао Юя уже стихло, люди звали своих детей домой — фильм закончился. И только тогда Янъя решилась произнести самые важные слова:
— Командир Шань, вы же говорили, что возьмете меня с собой кино крутить?
Тот снова погладил ее по лицу:
— Жди, я подам рапорт в уездную кинокомпанию и сразу позову тебя!
В последующие дни Янъя жила в сладком предвкушении. Она постоянно повторяла про себя: «Скоро я буду крутить кино. Скоро я буду крутить кино». Она даже перестирала всё свое постельное белье, чтобы при первом же зове Лао Шаня схватить рюкзак и уйти.
Но вестей от командира Шаня всё не было. Прошел почти месяц, и вот однажды на улице она увидела, как Сяо Ми расклеивает новое объявление: «Сегодня вечером по телевизору «Сон в красном тереме»». Эта реклама вызвала в памяти Янъи те ночные воспоминания с новой силой. Она решила освежить чувства, посмотрев фильм у шурина, и, достав из своих скудных сбережений пятифеновую монетку, после ужина пошла к дому Нин Юя.
Там уже сидело человек десять молодежи. В середине фильма парень по имени Нин Кайтун вдруг произнес:
— Знаете, что? Киномеханика Лао Шаня арестовали.
Он рассказал, что слышал это сегодня, когда покупал удобрения. Лао Шань оказался страшным развратником: ездил по деревням, обещал девицам «устроить их в кино», а сам затаскивал их в постель. Одна из девушек в Гэцзява, поняв, что обещанной работы не будет, написала на него донос. Лао Шаня забрала милиция, говорят, он уже выдал больше десятка других имен.
Перед глазами Янъи потемнело. Когда она открыла глаза и посмотрела на экран, Бао Юй показался ей злобным демоном. С трудом поднявшись, она молча вышла из дома шурина. А позади нее Бао Юй всё еще пел:
Сестрица Линь, с тех пор как ты поселилась в саду Дагуань,
Годы идут, а твоя печаль не находит выхода.
Опавшие цветы на земле напугали тебя,
В холодный дождь, стучащий в окно, ты не спишь от болезни.
Ты боялась лезвий ветра и мечей инея в этом мире,
И теперь они в самом деле загнали тебя в могилу!
Добавить комментарий