С тех пор как с помещиков и кулаков сняли клеймо, улицы Тяньнюмяо больше никто не подметал, однако феномен «заваленных навозом улиц» существовал недолго. Начиная со второй половины первого лунного месяца, каждое утро находился человек, который собирал и уносил нечистоты. Этим человеком был старик Дацзяо.
Поступок старика привлек всеобщее внимание, особенно внимание пожилых мужчин. Тридцать лет назад, когда крестьяне вступили в кооператив, они повсеместно забросили привычку ходить с корзиной для навоза за спиной, и дикий навоз на улицах и за околицей больше никто не собирал. Поначалу у некоторых при виде брошенного добра разгорались глаза, но потом они рассуждали: «Земля-то общая, не стану же я собирать, если другие не собирают», — и запал пропадал. А позже, завидев кучку, люди лишь старались обойти ее стороной, чтобы не вляпаться. Хотя кадры и видели проблему, приставляя к каждой бригаде по одному-два человека для сбора навоза, такое разделение труда лишь подкрепляло равнодушие колхозников. За тридцать лет крестьяне почти приравняли ношение навозной корзины к длинным мужским косам и женскому бинтованию ног, отправив этот обычай на свалку истории. А сегодня появился человек, не состоящий в штате сборщиков навоза, да к тому же еще и старый лентяй, который тридцать с лишним лет не проронил ни капли пота на колхозном поле. Это было, мягко говоря, необычно.
Ранние пташки замечали, что семидесятилетний старик берется за дело с огромным усердием. Едва светало, когда на инее на мостовой еще не было следов человеческих ног, а виднелись только собачьи отпечатки, Фэн Дацзяо уже выходил из дома. Корзину он не вешал на спину, а крепил к коромыслу, которое нес на плече. Он шел, прихрамывая, и корзина раскачивалась, как маятник. Заметив кучку, старик останавливался, опускал корзину и тщательно собирал всё: детский навоз, который подметили и оставляли дети, вдохновленные Нивэем, навоз от свиней и собак, которых хозяева поощряли кормиться на улице, и даже крошечные пятнышки куриного или гусиного помета — всё бережно отправлялось в корзину. Вскоре, когда он снова закидывал ее за спину, она уже не раскачивалась так сильно. Наполнив ее до краев, старик относил навоз домой. Но вскоре вновь выходил с пустой корзиной, направляясь на другую, еще не пройденную улицу. Пока солнце не поднималось высоко, он обходил всю деревню, после завтрака принимался за работу вне ее пределов… Конечно, его спрашивали, зачем он это делает. Старик улыбался и отвечал: «Сдавать бригаде, конечно!» Некоторые сомневались: «Этот старый лентяй тридцать лет пальцем о палец не ударил, а тут, на старости лет, проснулось коллективное сознание?» Другие же ехидничали: «Тут всё ясно. В этом году его шурин Нин Юй отделился, живет отдельно, а на одну Янъю, работницу из класса ликбеза, сколько трудодней запишешь? Видимо, приходится старику самому шевелиться, чтобы с голоду не помереть!»
Среди сомнений и пересудов Фэн Дацзяо продолжал свою ежедневную работу. Утром собирал навоз в деревне, днем — в окрестностях, а вечером дома «обрабатывал» добычу: приносил с берега реки желтую глину, тщательно смешивал ее с навозом, заливал водой, превращая в кашицу, и плотно утрамбовывал в юго-восточном углу двора. Такая смесь лучше сохраняла питательные вещества, быстрее перепревала и легче размельчалась, становясь отличным удобрением. Завершив эту процедуру и глядя, как круглая, похожая на огромную пароую булочку куча навоза увеличивается, старик с облегчением вздыхал, садился в сторонке, доставал запачканными в навозе руками кисет и с наслаждением затягивался табаком.
Через полмесяца стало ясно, что слова старика о «сдаче навоза бригаде» были ложью.
В тот день бригада пришла собирать навоз к нему домой. Уже много лет навоз от людей и свиней колхозников принимала бригада, начисляя за это трудодни: за вклад одного взрослого — 30 трудодней в месяц, за ребенка — 15. За свинью начисляли 30 базовых трудодней плюс небольшое вознаграждение по весу, когда ее сдавали. Обычно сбор проходил раз в месяц. После Нового года, готовясь к весеннему севу, бригада решила собирать навоз более тщательно: не только из свинарников и туалетов, но и из курятников, а также снимать верхний слой почвы во дворах. Командир второй бригады Фэн Цзямин решил не ограничиваться малым. Придя к родителям, он начал с обычного осмотра, но за кучей сена в юго-восточном углу обнаружил огромную кучу навоза. Он знал, что это дело рук отца, и в душе радовался его переменам. С тех пор как шурин отделился, Цзямин понимал, что на одни трудодни Янъи родителям не прожить, и предложил старикам выделить им полторы тысячи трудодней в год из своих, чтобы их обеспечение было не хуже, чем у других. Отец тогда уклончиво согласился, но в то же время взялся за корзину. «Отец хочет облегчить мне ношу, — думал Цзямин, — в таком возрасте заботится о детях, это же редкость!» Он прикинул: тут навоза как минимум на два двора, — и решил начислить отцу около двухсот трудодней. Но когда он отдал приказ рабочим грузить, отец преградил им путь:
— Погодите, эту кучу трогать нельзя.
Рабочие удивились:
— Ты же собирал навоз для бригады, зачем оставлять его?
— Зачем — мое дело, — отрезал старик.
Цзямин, вспомнив, как отец радовался слухам о делении земли, начал что-то догадываться. Но он посчитал, что отец слишком мнителен: юг — это юг, да и слухи могут быть ложными, зачем же готовиться заранее?
— Отец, ты опять за свое? — сказал он.
Старик не уступал:
— Раз за свое, значит за свое. В свинарнике, в туалете — копайте сколько хотите, а эту кучу не дам!
Цзямин не мог при людях раскрыть истинные намерения отца и, деланно рассердившись, махнул рукой рабочим:
— Идемте! Бригада не обеднеет от этой кучи! Не берем — пусть оставит себе, еще и завоняется!
И повел всех к другим дворам.
Так всё и затихло. Дацзяо продолжал собирать навоз, и куча в углу двора росла с каждым днем.
Янъя с ужасом поняла, что беременна. Тот самый день, когда «это» должно было прийти, прошел, но признаков не было. С каждым пропущенным днем Янъя чувствовала, будто спускается в ад. К восемнадцатому дню надежды не осталось. Она гладила свой живот и шептала: «Всё пропало, просто всё пропало».
Первые дни Янъя радовалась, что ее репутация после истории с командиром Шанем не пострадала. По ее наблюдениям, в деревне никто не связывал эти события. Люди судачили о чем угодно, но на Янъю не смотрели косо. Не доверяя этому, она попыталась прощупать почву у невестки Сифэнь: если бы что-то просочилось, Сифэнь не смогла бы сдержаться. Но та встретила ее как обычно — холодно и безразлично, даже не упомянув командира Шаня. Янъя успокоилась: либо Шань ее не выдал, либо милиция сохранила всё в тайне. Она продолжала ходить на работу, зарабатывая свои семь трудодней в день.
Она и представить не могла, что Шань оставил в ее утробе самое что ни на есть реальное доказательство! По ночам она гладила живот, словно прикрывая бомбу замедленного действия. Ей казалось, что ребенок растет, у него уже вырисовывается тонкий рот командира Шаня, и он даже пытается напевать арии из «Сна в красном тереме». Янъя думала: «Что если однажды он вылезет из живота, распевая Бао Юя?»
«Нет, я должна избавиться от него, немедленно!»
В больницу Янъя идти боялась, поэтому пришлось прибегнуть к самодельным методам. Сначала она взяла скалку и пыталась «раскатать» живот, как тесто, но через несколько дней поняла, что эффекта нет. Затем она пробовала сильно давить руками — тоже без толку. Решив, что методы слишком мягкие, она однажды вечером разделась, отошла на метр от кровати и с разбегу ударилась животом об острый угол, повторяя это снова и снова, пока кожа на животе не лопнула. Но ребенок внутри оставался цел и невредим.
Янъя была поражена его живучестью. В то же время ее решимость избавиться от него лишь крепла. Поразмыслив, она поняла, что внешние методы не работают, и решила прибегнуть к прямому пути. Обыскав дом, она нашла подходящий инструмент — веретено. Железный стержень с заостренным концом и медными монетками на другом конце идеально подошел. Той же ночью она вставила его внутрь.
Старуху Сюсю разбудили подавленные стоны. Она в спешке натянула одежду, ощупью добралась до комнаты, и, хотя видела плохо, сразу почувствовала запах крови. Она потрогала постель, и руки стали холодными и липкими.
— Дочка, что с тобой? — спросила она.
— Мама, посмотри, вышел ли этот проклятый плод? — прошептала Янъя.
Старуха всё поняла. Заглянув между ног приемной дочери, она увидела куски мяса. Она припала к ней и зарыдала.
На следующий день Янъя не вышла на работу, а Сюсю сказала сыну, что у нее расстройство желудка. Старик Дацзяо поначалу ничего не понял, но, увидев, как жена украдкой стирает окровавленные тряпки, прижал ее к стенке. Поняв, что скрывать бесполезно, она призналась. Старик в ярости топнул ногой:
— Я же говорил! Что мать, что дочь! Вот до чего дошло! Скорее ищи ей мужа, скорее!
Сюсю тоже считала, что так будет лучше. Когда Янъя оправилась, она на своих маленьких ножках отправилась к свахе Хуа Чуньцзы с просьбой подыскать жениха. Но когда сваха, с трудом найдя парня, пришла к ним с ответом, Янъя устроила ей скандал, выставив вон. Оставшись наедине со стариками, Янъя процедила сквозь зубы:
— Говорю вам: если еще раз попробуете лезть в мою жизнь, я с собой покончу!
Старики переглянулись, не зная, что ответить.
С того дня характер Янъи стал совершенно невыносимым: то она целыми днями валялась дома, прогуливая работу, то, вернувшись с полей, отказывалась от еды, а то до глубокой ночи сидела в одиночестве во дворе, тупо глядя в пространство. Старики не знали, что и думать, лишь за ее спиной качали головами и вздыхали.
После праздника Цинмин стало заметно теплее, и Янъю начала раздражать куча навоза в углу двора. Всякий раз, оказываясь дома, она твердила: «Воняет! Как же воняет!» Разумеется, куча, подгоняемая юго-западным ветром, всё сильнее распространяла свое «амбре» по всему двору, и старики чувствовали это не хуже нее. Но если Дацзяо был готов мириться с другими причудами приемной дочери, то здесь он был непреклонен. Вытаращив глаза, он рявкал: «Это тебя воняет! А о том, что от тебя самой пахнет, ты не думала?!» Янъя в слезах убегала в восточный флигель и до самого вечера не показывалась.
Прошло еще немного времени, наступила жара, и от густого, удушливого запаха Янъя больше не могла сидеть во дворе. Хмурясь, она жаловалась: «Разве это место для людей? Разве здесь можно жить?» Дацзяо огрызался: «Не нравится — не живи! Уходи!» Янъя сверкала глазами: «Я обязательно уйду! Еще увидишь!»
Весна сменилась летом, лето — осенью, но Дацзяо игнорировал все протесты Янъи, продолжая таскать в дом всё, что считал самым грязным на свете.
С приходом новой весны по деревне Тяньнюмяо, словно ветер, пронеслись свежие слухи. Сначала поговаривали, что в уезде Наньсянь повсюду проводят разделение отрядов на группы, а в некоторых деревнях пошли еще дальше — начали делить землю по дворам. Затем кто-то сказал, что в их уезде тоже начали так делать. Через два дня пришло уточнение: в их собственной коммуне уже три-четыре деревни распустили отряды, а в деревне Ханьлин практикуют «подряд до каждого двора». Эти известия вмиг лишили колхозников покоя — дни и ночи напролет только и разговоров было, что об этом. Реакцией старого Нивэя, начальника комитета бедноты, была сплошная брань. Заложив руки за спину, он бродил по деревне и орал: «Мать их так, реставрация назревает! Наследие Председателя Мао рушится! Беднякам скоро придется готовить палки, чтобы отбиваться от собак, и брать в руки чашки для подаяния — снова нас загонят в кабалу!..» Подобное поведение Нивэя лишь подтверждало правдивость слухов, и люди перешептывались: «Ох, мир и вправду перевернулся!»
Колхозники всё больше ленились выходить на работу. Даже если их удавалось вытащить в поле, они лишь сидели без дела. Если бригадир пытался подгонять, ему в ответ огрызались: «Скоро всё равно всё развалится, чего надрываться?» Бригадиры, сами терзаемые сомнениями, уже не проявляли прежней жесткости.
В это время люди наконец поняли, ради чего Дацзяо начал собирать навоз еще с прошлого года. «Ну и старик, — думали они, — вот это дальновидность!» Вспоминая, что старик в одиночку собирал навоз по всей деревне целый год, многие почувствовали, что остались в дураках. И вот, поутру, не только Дацзяо начал выходить на промысел. Случалось, старик выходил, а все улицы в его округе уже были начисто вычищены другими. Но такая конкуренция его не злила — напротив, он даже радовался. Шел с пустой корзиной и приговаривал: «Так и надо, так и надо…» Видя днем на полях колхозников с навозными корзинами, он останавливался и с восторгом, как ценитель великой живописи, восклицал: «Хорошо-то как! Просто отлично!»
Однако перед командирами отрядов возникла проблема: навоз, остро необходимый для весеннего сева, вдруг стало невозможно собрать. В некоторых домах свинарники и туалеты стали подозрительно чистыми. Присмотревшись, бригадиры замечали, что навоз перекочевал в укромные уголки. Хозяева наотрез отказывались сдавать его бригаде: «Этот навоз нам самим пригодится, когда землю разделят». Те, кто уже сдал свой навоз, чувствовали себя обманутыми: «Почему одни сдают, а другие нет? Как считать?» Они требовали: «Раз они не сдают, мы тоже не будем! Верните нам наш навоз!» Кое-кто по ночам начал воровать навоз с общественных площадок. Хуже всего дела обстояли в третьей бригаде: две огромные кучи навоза исчезли за одну ночь.
Конечно, всё это докладывали руководству бригады — секретарям Го Цзывэю и Фэн Хэцзо, а те, в свою очередь, шли к старому секретарю Фэн Тетоу. Они почти каждый день являлись к нему и просили совета: «Как быть? Что нам делать?»
Старик Тетоу хранил молчание. В эти дни он был холоден и неподвижен, как Железный бык у края деревни. Он несколько раз велел сыну принести документы из центра и зачитывал их вслух. «Вот, — говорил он, — сказано: «Разделение земли на единоличные хозяйства не допускается». Разве не ясно сказано?» Го Цзывэй возражал: «Но в других местах уже делят, люди неспокойны, разве так можно?» Старик отрезал: «Ваша задача — обеспечить стабильность. Начальство обязательно примет меры против этих своевольников». И Го с Фэном уходили. Однажды Фэн Хэцзо проводил Го Цзывэя до улицы и прошептал: «На самом деле, разделение — не такая уж плохая вещь. Народ совсем разбрелся, насильно их вместе не удержишь». Го Цзывэй просиял, уже хотел что-то сказать, но, оглянувшись на двор, тут же осекся: «Нельзя так говорить. Это не соответствует духу решений Центра». Хэцзо промолчал.
Частым гостем у Тетоу был и Нивэй. Он бегал по деревне, как шпион, и каждый раз прибегал к секретарю с преувеличенными докладами. Если кто-то из бригады спорил с командиром из-за навоза — Нивэй докладывал, что командира избили. Если кто-то обсуждал раздел земли — Нивэй кричал, что они проклинают партию. Больше всего его волновали «бывшие помещики и кулаки». Он знал о каждом их шаге: кто ленится, кто не вышел на работу. Он постоянно жаловался Тетоу: «После снятия клейма они везде развесили портреты Хуа Гофэна, а Фэй Вэньчжи до сих пор трижды в день молится на него. Хуа Гофэн ушел, генсек теперь Ху Яобан, а они не снимают портреты! Это же вызов нынешнему ЦК партии!» Тетоу лишь «угукал» и кивал, не выражая своей позиции. Он понимал Нивэя: тот вдруг лишился врагов и теперь не знал, куда приложить свою энергию, поэтому старик просто позволял ему бесноваться.
Нивэй также постоянно докладывал о «банде двоих» — Нин Юе и Сяо Ми. «Они до сих пор берут деньги за телевизор, грабят бедняков! Сяо Ми нашила себе кучу одежды — это вызов! Они тайком копят навоз, мечтают о разделе земли! Они купили тачку и собираются строить капитализм!» В конце концов даже старому секретарю стало интересно слушать эти байки, и он встречал Нивэя улыбкой. Но слушал он молча, не проронив ни слова.
Однажды утром, когда Тетоу сидел и «жевал» чай, пришел Нивэй. Тетоу с улыбкой спросил:
— Что, у «банды двоих» новые выходки?
Нивэй покачал головой:
— Нет, новость получше!
— Какая?
— Уездный комитет решил бороться с реставрацией капитализма! Будут арестовывать кадров, которые продвигают подряд до каждого двора!
Тетоу удивился:
— Правда?
— Да! — ответил Нивэй. Он рассказал, что его зять (муж его второй дочери Сяо Мянь) узнал об этом вчера вечером. Завтра коммуна проводит собрание, где снимут с должности секретаря деревни Ханьпо Ци Мацзы. Нивэй подчеркнул, что зять не ошибся, так как его старший брат работает в отделе пропаганды коммуны.
Старик Тетоу молча кивнул.
В тот же день после обеда пришел посыльный из коммуны: всех партийцев Тяньнюмяо завтра вызывают на собрание.
Это собрание было настоящей «поркой». Секретарь коммуны Чжэнь Дашуй довел указания уездного комитета: партийным организациям строго следовать документам ЦК и не допускать методов производства, противоречащих социалистическим принципам. Деревню Ханьпо жестко раскритиковали за самоуправство. Хотя Ци Мацзы и не арестовали (как предрекал Нивэй), его официально сняли с должности. Впрочем, прямого запрета на «подряд до каждого звена» коммуна не ввела, ограничившись требованием проявлять «осторожность, взвешенность и усилить руководство».
После собрания Тетоу приказал Го Цзывэю и Фэн Хэцзо немедленно созвать общее собрание колхозников, чтобы донести дух решений коммуны и успокоить людей. Хэцзо спросил отца: «Может, нам тоже последовать примеру других деревень и внедрить подряд до звена?» Тетоу рявкнул: «О чем ты думаешь? Сегодня — подряд до звена, завтра — до двора! Нет, открывать эту дверь нельзя!» Хэцзо притих.
Тетоу также приказал молодым руководителям немедленно изъять навоз у колхозников. Го Цзывэй спросил: «А будут ли начислять трудодни за тот навоз, который они сами собрали?» Тетоу отрезал: «Нет! Кто позволил им заниматься частничеством?» Он добавил, что всё началось с Фэн Дацзяо, и нужно сделать его примером для наказания, устроить выездное собрание и отобрать у него навоз.
Собрание провели на следующее утро. Чтобы избежать беспорядков, Го Цзывэй накануне приказал Фэн Цзямину заранее поговорить с отцом, чтобы тот не сопротивлялся. Цзямин передал слова отца, и Дацзяо в ярости схватил вилы для навоза: «Придут отбирать? Кто придет — тому проткну четыре дырки!» Янъя, хоть и ненавидела кучу, но возмутилась несправедливостью: «Разве можно так нагло отбирать, да еще и без оплаты?» Лишь старуха Сюсю, качая седой головой, сказала: «Опять ты упрямишься? Я целый год просила тебя не собирать, не слушал. Завтра поплатишься». Дацзяо опустил голову и тяжело вздохнул.
На следующее утро старик не поднялся с постели. Он накрылся одеялом с головой, но всё равно отчетливо слышал суматошные шаги во дворе и голос Го Цзывэя. Когда раздался звук копания навоза, старик больше не смог лежать. Он вскочил, выскочил наружу и закричал:
— Скоты! Сплошные скоты!
Он подбежал к куче, вырвал у нескольких человек железные лопаты и зашвырнул их подальше. Колхозники остановились. Но Го Цзывэй громко приказал: «Не обращайте внимания, копайте дальше!» — и сам первым принялся бросать навоз в корзины. Старик попытался отнять у него инструмент, но силенок не хватило. Тогда он бросился на кучу и распластался на ней, пытаясь защитить свое добро. Но телом он не мог прикрыть всё сразу: куда бы ни начинали копать, он перекатывался туда. В конце концов он весь перепачкался в навозе, став похожим на огромную ящерицу, охраняющую кладку яиц. Го Цзывэй, глядя на это, сказал стоявшему рядом Фэну Цзямину, у которого лицо стало белее мела: «Чего стоишь? Убери отца!» Фэн Цзямин подошел и с трудом оттащил старика в сторону. Тот не мог вырваться, поэтому продолжал топать ногами и обзывать землекопов «скотами». Но как он ни ругался, кучу навоза быстро разобрали.
Когда люди ушли, а сын отпустил его, старик оглядел опустевший двор. В пустоте у него закружилась голова. Собравшись с мыслями, он увидел своих шестерых или семерых кур: они так наелись личинок, обнажившихся в куче, что их зобы раздулись до невероятных размеров. Гнев закипел в нем, и он начал пинать их своими огромными ногами, выкрикивая: «Хорошо вам, да? Хорошо? Мать вашу так!»
Осенью того года во второй бригаде на «Круге земли» на вершине Бэдинцзы посадили батат. Когда пришло время сбора, Фэн Дацзяо однажды утром, захватив мотыгу и корзину, отправился туда копать. Колхозники заметили его и переговаривались: «Гляньте, старик совсем страх потерял, средь бела дня орудует!» Фэн Цзямин, увидев отца, покраснел от стыда и злости, и поспешил с группой людей, чтобы остановить его. Дацзяо же отбивался: «Я имею право собирать батат! Земля моя, навоз — мой! Я не всё забираю, только половину!» Сын не стал спорить, отобрал у него мотыгу и заставил идти домой. Старик упирался, тогда сын нашел тележку, привязал отца веревками и повез домой. По дороге старик продолжал бороться и кричать: «Земля моя! Навоз — мой! Моё, всё моё!..»
«У народа Идуна нет зимы, хоть земля замерзла на три чи — всё равно работай. Паши до двадцать девятого дня двенадцатого месяца, а после пельменей — снова за работу!» — этот гордый лозунг был в ходу многие годы, но зимой 1980 года крестьяне уезда Идун пережили редкие дни покоя. Ни уезд, ни коммуна не планировали «генеральных сражений» по ирригации, бригада тоже молчала. После сбора урожая, когда задул холодный северо-западный ветер, колхозники Тяньнюмяо остались не у дел и целыми днями грелись на солнце у стен домов.
Боевой отряд «Покорение гор» коммуны Шилицзе, десятилетиями занимавшийся крупными стройками, был распущен, и Фэй Сяогань с товарищами вернулись в деревню. Фэн Цзямин подошел к Сяоганю: «Хорошо, что вернулся, со следующего года снова берись за командирство!» Фэй Сяогань погладил большой палец на левой руке, раздробленный молотом на стройке, и усмехнулся: «Мать их так, мне кажется, в следующем году командиры в поле больше не понадобятся».
В это время в деревне всё яростнее муссировались слухи о разделе земли. Самые волнующие вести приходили из уезда Наньсянь. Говорили, что, как только убрали урожай, там вовсю делят землю по дворам. Чтобы убедиться, люди из Тяньнюмяо специально ездили туда к родне. Фэй Сяогань преодолел более пятидесяти ли, чтобы навестить дальнюю тетушку, с которой не общались много лет. Вернувшись, он рассказывал всем: «Правда! Только называют это не «подряд до двора», а «большой подряд»: отдаешь государству и коллективу, а остальное — твое! Как же хорошо!» Старик Нивэй съездил в места своего былого «заселения». Вернувшись, он с гневом пересказывал частушку, которую услышал от бывших подельников: «Шаг за шагом пятимся назад, сразу в старое общество летим! Тридцать лет горбатились, а в одну ночь — обратно в дореволюционные времена!» Многочисленные подтверждения лишь укрепляли веру людей в то, что «подряд до двора» вот-вот введут.
Пока люди ждали и обсуждали, в деревне начался новый бум сбора навоза. Каждое утро вокруг деревни с корзинами бродило полно людей. Народа много, навоза мало, и многие полдня не могли найти даже собачьей кучки. Но они не сдавались, топтали иней, дышали на руки и продолжали поиски. При встрече люди вежливо раскланивались и заводили беседу. Сбор навоза превратился в праздничное шествие, в своего рода обряд моления.
Видя такую ситуацию, Го Цзывэй, у которого не было собственного мнения, побежал к Фэн Тетоу: «Дедушка, что делать?» Тетоу нахмурился: «Что делать? Вспомни, как мы с твоим отцом проводили коллективизацию, и поймешь, что делать». Го Цзывэй лишь заскрипел зубами и промолчал.
Зато Фэн Хэцзо не боялся говорить с отцом напрямую. «Делить, так делить, чем раньше, тем лучше!» Тетоу обругал его на чем свет стоит: «Пошел к черту! Говорю тебе, пока я жив, коллектив в Тяньнюмяо не развалится!» Хэцзо парировал: «Отец, в 75-м документе ЦК уже говорится о подряде до двора». Тетоу отрезал: «Говорится — да, но для отсталых районов, где не было прогресса. А мы — старый освобожденный район, у нас коллектив прочен, никакого подряда быть не может!» Хэцзо, поняв, что переубедить отца нельзя, ушел.
В тот год собрание кадров пяти уровней неожиданно провели до Нового года. Командиры тихо переговаривались: «Ну вот, и до нас дошло». Впервые за многие годы они без принуждения и с готовностью поехали на съезд. Лишь Фэн Цзямин просил передать пост Сяоганю, но после консультации с секретарем Цзи это решили отложить.
Вернувшись через пять дней, они выглядели поникшими. В уезде объявили, что Идун как передовой уезд «большой подряд» внедрять не будет.
Фэн Тетоу ужинал, когда сын докладывал об итогах. Он широко раскрыл рот, сверкнув новенькой челюстью, и громко рассмеялся:
— Ну что? Я же говорил!
Однако после Нового года из соседних деревень посыпались новости: в коммуне Шилицзе одна за другой деревни начали переходить на «большой подряд». К середине первого месяца года даже соседний Ванцзятай начал делить землю. Когда молодой секретарь Ван Цзиньюй с линейкой в руках начал мерить участки, многие жители Тяньнюмяо сбежались к Железному быку, глядя на это с нескрываемой завистью.
Нивэй пришел туда же. Глядя на происходящее, он замахал руками, пытаясь прогнать людей: «Уходите! Чему завидовать, капитализму? Ван Цзиньюй не понимает, чем занимается — через два дня его снимут с должности!» Но люди не слушали, лишь насмехались: «Как снимут, ты и станешь секретарем! Только в Тяньнюмяо и остались такие «революционные кадры», как ты!»
Нивэй, не в силах сдержать толпу, побежал к Тетоу: «Я предлагаю снова провести «вспоминание горестей»! Нужно напомнить им, как всё было! Я сам найду людей для этого!»
Тетоу остановил его. Раньше они часто проводили такие мероприятия, кормили людей жмыхом и слушали слезные истории, чтобы показать «тяготы прошлого». Сначала это работало, но потом люди привыкли, особенно когда вел Нивэй — народ начинал смеяться. Поэтому Тетоу запретил это.
На вопрос Нивэя «Неужели мы позволим произойти реставрации?», Тетоу, помолчав, отчеканил:
— Я поеду в уезд и спрошу руководство, собираются ли они что-то делать!
Нивэй тут же вызвался:
— Правильно! Я поеду с вами! Вы — представитель партийных кадров, я — представитель бедняков!
Но Тетоу не хотел ехать с ним и сказал, что справится сам.
Его отговаривали все — семья и Го Цзывэй. Но решение старика было непоколебимо. Фэн Хэцзо пришлось сказать: «Раз уж вы идете, я пойду с вами». — «Зачем? Боишься, что умру? Не умру!» Но Хэцзо всё равно пошел.
На автобусе они добрались до уездного центра. Тетоу направился к заместителю председателя сельхозуправления Ми, который в свое время был главой их волости. Когда Тетоу выложил все свои подозрения и гнев, старый зампред, чей взгляд был затуманен старостью, взял его за руку и долго молчал. «Ми, скажи хоть что-нибудь!» — взмолился Тетоу. Тот горько усмехнулся: «Что сказать? Я только что говорил об этом с главой уезда, он сам не знает, что делать. А я-то что?» — «Значит, уезд не будет вмешиваться?» — «Ничего не поделать, эту волну уже не остановить… Думаю, как тяжело нам было строить кооперативы, а теперь всё идет вспять…»
Когда Фэн Тетоу спускался по лестнице, его ноги казались налитыми свинцом. Он сел на ступеньках у выхода, чтобы перевести дух, а затем хлопнул себя по бедру:
— Мать их так! Если в уезде не слушают, я пойду в окружной комитет! Если и там не услышат — дойду до провинции, до самого ЦК! Положу свои старые кости, но добьюсь своего!
После этих слов он поднялся и направился к автовокзалу.
По пути в Линьи он вспомнил о своем односельчанине Фэй Вэньдяне. С тех пор как Фэй Цзоши и Сусу скончались, Вэньдянь ни разу не возвращался в Тяньнюмяо. Фэн Тетоу навещал его лишь семь лет назад, когда был в Линьи на собрании; тогда тот занимал пост заместителя начальника окружного управления гражданских дел. Если посчитать годы, то сейчас он уже должен был выйти на пенсию. Вспомнив их былую дружбу, Фэн Тетоу внезапно почувствовал острую тоску по нему и решил сначала заглянуть к нему, а уже на следующий день идти с жалобой в окружной комитет.
Добравшись до ведомственного общежития и войдя в квартиру Фэй Вэньдяня, он увидел там лишь молодого человека. Старик вспомнил, что это приемный сын Вэньдяня. После свадьбы с Ши Сюэсянь детей у них так и не появилось, и они взяли сироту из окружного приюта, назвав его Фэй Гуном. Семь лет назад, когда Тетоу приезжал в последний раз, тот был еще ребенком, а теперь стал совсем взрослым парнем. На вопрос, где отец, Фэй Гун ответил, что папа уже полмесяца лежит в больнице с легочно-сердечной недостаточностью. Фэн Тетоу, волоча усталые ноги, побрел в окружную больницу.
Когда он нашел палату, он едва узнал Вэньдяня. Тот лежал, закрыв глаза, с капельницей, а лицо его приобрело синевато-зеленый оттенок. Рядом сидела Ши Сюэсянь и читала газету. Тетоу долгие годы недолюбливал эту женщину, считая, что в разводе Вэньдяня виновата именно она. Поэтому, когда она не узнала его и спросила: «Вы к кому?», он сердито ткнул пальцем в кровать:
— К брату моему!
Фэй Вэньдянь открыл глаза. Он попытался приподняться, но тут же начал задыхаться, и его грудь заходила ходуном, словно кузнечные меха. Ши Сюэсянь, бросив на Тетоу холодный взгляд, быстро подошла, взяла нечто похожее на мешок и вставила трубку в ноздри больному.
Через некоторое время дыхание Вэньдяня выровнялось, и они разговорились. Обсудили болезнь, затем Вэньдянь спросил, зачем Тетоу приехал в Линьи. Услышав о планах подать жалобу по поводу «большого подряда», Фэй Вэньдянь криво и странно усмехнулся.
— Брат, чему ты улыбаешься? — спросил старик Тетоу.
— Я улыбаюсь тому, что ты никак не можешь смириться с реальностью.
— В чем же я не могу смириться?
— Эх ты, старый друг! Подумай сам, сколько нам еще осталось жить? Даже Председатель Мао не смог предусмотреть всё, что будет после него, неужели мы сможем на что-то повлиять?
Эти слова потрясли Фэн Тетоу до глубины души. Он посмотрел на болезненный вид Вэньдяня, затем перевел взгляд на свои собственные руки, покрытые старческими пятнами, и внезапно осознал, что его попытка подать жалобу выглядит нелепо и даже смешно.
— Хорошо, — кивнул он. — Не пойду я в окружной комитет…
Оставшееся время старики говорили о другом. Вэньдянь не переставал расспрашивать о родной деревне: как этот, как тот, жив ли еще кто-то, — вопросы сыпались без конца, и Тетоу терпеливо отвечал на каждый.
Они проговорили до самого вечера. Ши Сюэсянь принесла еду, они поужинали, но Вэньдянь продолжал расспрашивать. В конце он попросил Фэн Тетоу остаться на ночь, чтобы проговорить до рассвета. Ши Сюэсянь нахмурилась: «Ты опять хочешь, чтобы тебя реанимировали?» Тетоу, видя, что разговор выматывает друга, сказал: «Как поправишься — приезжай в родные края, я тебя везде свожу!» Вэньдянь радостно кивнул, и Ши Сюэсянь проводила Тетоу до квартиры, где тот остановился.
На следующий день Фэн Тетоу вернулся в деревню. Первое, что он сказал Го Цзывэю и Фэну Хэцзо по возвращении, было:
— Делите! Делите землю! Чем чище и полнее будет раздел, тем лучше!
Добавить комментарий