Вторая бригада собрала просо с участка «Круг земли», который раньше обворовывал старик Дацзяо. Вершина Бэдинцзы, словно женщина, снявшая платок, оголилась, и оттого ее «лицо» стало казаться еще непригляднее.
В этот день люди заметили, что на еще не тронутой вершине двое человек суетятся: они выкорчевывали редкие кусты терновника, а затем с корзинами собирали повсюду камни. Когда люди разглядели, что один из них — учитель Се из объединенной школы Гулин, они всё поняли: «А, в этом году здесь землю будут выравнивать!»
Последние несколько лет учитель Се стал своего рода сигналом: если осенью или зимой он появлялся в каком-то месте района Гулин, значит, вскоре там развернется поле битвы за создание «полей дачжайского типа». У него был особый талант: выкладывать лозунги камнями. Всякий раз, когда коммуна или административный район решали начать «генеральное сражение» по благоустройству сельхозугодий, его отзывали из школы, чтобы он заранее создал соответствующую атмосферу. Он выбирал склон или террасу, собирал здесь же белые, светящиеся на солнце «огненные камни» (кварц), прорывал неглубокие канавки и аккуратно укладывал их туда. Вскоре даже за два-три ли от этого места можно было увидеть, как чудесным образом появлялись крупные, четкие и величественные буквы лозунгов. Теперь почти на всех местных горах и холмах красовались шедевры учителя Се: тут — «Учиться у Дачжая в сельском хозяйстве, распространять опыт Дачжая по всему уезду», там — «Юй-гун сдвигает горы, преображает Китай», — смотреть на них было весьма впечатляюще.
И действительно, учитель Се поработал на Бэдинцзы полдня и выложил огромный, размером с целую комнату, черный иероглиф: «Навстречу». Колхозники, работавшие неподалеку, побросали работу, гадая, чему «навстречу»? Одни говорили — навстречу изучению Дачжая, другие — навстречу битве с «Бандой четырех». Но к полудню следующего дня появившиеся там пять иероглифов опровергли все догадки. Иероглифы гласили: «Поле битвы Сянъянлин». Люди были в недоумении: как Бэдинцзы вдруг стал Сянъянлином? Однако умные люди сразу нашли ответ: название места должно соответствовать политической ситуации, а Бэдинцзы — это же как неблагозвучно! Люди прозрели.
Неожиданно на следующий день, выйдя в поле, крестьяне увидели, что все пять иероглифов стали неразличимы: они видели лишь пять куч белых беспорядочных камней.
Очевидно, кто-то совершил акт вредительства. Доложили в бригаду, бригада — в административный район. Секретарь района Цзи Вэйжун прибыл лично для расследования, а в сопровождении секретарей бригады Го Цзывэя и Фэн Хэцзо поднялся на Бэдинцзы. На самом деле выяснить всё было проще простого: уникальные следы ног, оставленные на этом месте, сразу указали бригадному начальству, чьих это рук дело. Так Фэн Дацзяо вызвали в кабинет.
Чернолицый и худощавый секретарь Цзи проработал в этих краях уже несколько лет и был наслышан о чудачествах старика. Он окинул взглядом огромные ступни Дацзяо и спросил:
— Знаешь, зачем тебя вызвали?
Старик Дацзяо осклабился:
— Знаю. Я стер буквы на Бэдинцзы.
Услышав это странное «стер», чиновники не смогли сдержать смех. Фэн Хэцзо с трудом подавил улыбку и спросил:
— Несколько дней назад ты воровал просо, тебя пощадили, а ты опять за старое? Ты понимаешь, что это вредительство?
Старик опустил голову:
— Если называете вредительством, значит вредительство. Просто я не хочу, чтобы вы перепахивали этот участок!
— Какой участок?
— «Круг земли».
Секретарь партячейки Го Цзывэй был в недоумении:
— И что такого, если мы его перепашем?
Старик сердито проворчал:
— У меня и так другие участки — «Ручка серпа», «Счеты», «Заводь涝泉», «Рваный плащ» — все стерли с лица земли, перепахали. «Круг земли» нельзя трогать!
Секретарь Цзи погрузился в пучину непонимания и спросил у коллег, что это значит. Го Цзывэй объяснил: двадцать лет назад вся эта земля принадлежала старику. Все эти годы он по-прежнему считал ее своей, каждый год тайком собирал там урожай. Но за последние годы, в ходе строительства «дачжайских полей», мелкие участки объединяли в крупные, срезали холмы и засыпали низины, так что старые границы исчезли, поэтому старик и говорит, что его землю «стерли с лица земли».
Секретарь Цзи снова не сдержал смеха. Он окончательно убедился, что со стариком что-то не так, и решил не углубляться. Он спросил:
— Почему ты не хочешь, чтобы этот участок перепахали?
— Оставьте на память, — ответил старик.
Фэн Хэцзо скривил губы:
— Какая память? Участков-то твоих уже нет, воровать больше негде, вот ты и оставил последний клочок, чтобы жить, не работая?
Го Цзывэй добавил:
— Точно, именно это он и имел в виду.
Несколько лет назад, когда Го Цзывэй был командиром ополчения, он во время патруля лично видел, как Дацзяо с корзиной шел на свои бывшие земли собирать урожай. Но, дойдя до перепаханного поля, он метался туда-сюда, не в силах определить, где находится его бывшая земля, и вынужден был вернуться домой с пустой корзиной. Тогда, докладывая старому секретарю Фэн Тетоу, он радостно воскликнул: «Строить дачжайские поля — это здорово! Не только глубокая вспашка повышает урожай, но и мозги у мелких собственников мутит!»
Однако сейчас старик поднял голову и стал оправдываться:
— Это ради памяти! Только ради памяти! Вы не знаете, сколько я с матерью ребенка намучился, осваивая этот участок… Эй, так можно? Я больше никогда не буду воровать зерно, только оставьте мне этот кусок! Можно? Секретарь, можно?
Секретарю района не хотелось возиться с сумасшедшим стариком. Он отмахнулся:
— Оставим, не переживай. Но что делать с лозунгом, который ты «стер»?
Дацзяо ответил:
— Я компенсирую! Я попрошу своего внука написать заново, он выпускник средней школы, любые буквы знает. Сейчас пойду домой и позову его!
Секретарь Цзи сказал:
— Ты думаешь, Сянъянлин — это школьная доска? Ладно, пусть бригада оштрафует тебя трудоднями!
Го Цзывэй заметил:
— Он годами ни одного трудодня не зарабатывает, как его оштрафуешь?
К удивлению, старик ответил бойко:
— Штрафуйте, штрафуйте, у меня в семье есть трудодни. Мой шурин и дочь зарабатывают, по нескольку тысяч в год — только не трогайте «Круг земли»!
Чиновники могли лишь горько усмехнуться.
Когда учитель Се снова выложил пять больших иероглифов, на «Круге земли» вдруг появилось много людей. Там были как местные из Тяньнюмяо, так и люди из других деревень; они суетились, перевозя камни, деревянные столбы и пшеничную солому для кровли временных построек. Колхозники, увидев это, переговаривались: «Штаб строят, штаб строят». А некоторые бросали: «Собачий штаб!», после чего начинали читать частушки:
Штаб,
Совсем озверел,
Кадры пьют чай,
А колхозник — удел.
Хочешь послушать оперу —
Кадры надувают щеки:
«Колхозники, скорее пашите!
За три года Дачжай в уезде распространите!»
В те дни старик Дацзяо каждый день поднимался на Бэдинцзы. Он спрашивал члена комитета Фэн Шаньдуна, отвечавшего за строительство: «Так будут здесь землю перепахивать или нет?» Фэн Шаньдун уже был в курсе выходок старика и решил его припугнуть: «Будем! Если будем, то начнем именно с этого участка!» Старик в ужасе перекосил лицо: «Я так и знал, власть врет! Секретарь Цзи — пустомеля!» — и уселся там, принимая позу защитника. Однако, понаблюдав некоторое время и увидев, что люди построили на «Круге земли» с десяток небольших домиков, почти полностью заняв участок, он решил, что землю уже точно не будут перепахивать. Согласно прошлому опыту, те участки, на которых строят штабы, перепахивать не будут, потому что к моменту сноса строений наступит весна, и рабочая сила будет распущена, да и желания заканчивать работу ни у кого не будет. Поняв это, старик окончательно успокоился, прихрамывая, спустился с Бэдинцзы и больше туда не возвращался.
Как только «Штаб битвы Сянъянлин» был построен, секретарь Цзи повел людей по полям, посыпая их известью. Люди поняли, что это планируют дороги. Командиры производственных бригад Тяньнюмяо, увидев это, занервничали. Они шептались про себя: «Мать вашу, только не занимайте участок, занятие участка — это всё погубит». Это означало, что осенью намеченное выравнивание земли нужно начинать досрочно, а досрочная работа — это самое сложное для них. Однако, прикинув сроки, они поняли, что до осеннего равноденствия еще далеко, и решили, что даже если работа начнется досрочно, это случится только после сбора арахиса, и немного успокоились, велев колхозникам продолжать текущую работу.
Но вопреки ожиданиям, всего через три-четыре дня секретарь Цзи созвал совещание кадров от командиров бригад и выше, заявив, что уезд планирует крупную проверку ирригационного строительства по всему уезду. Коммуна подготовила три крупных объекта, и Сянъянлин был в их числе. Коммуна требовала за десять дней подготовить не менее пятисот му «высококлассных дачжайских полей», а прежде всего — проложить запланированные дороги, чтобы автомобили инспекционной группы могли проехать.
На совещании начался хаос. Первыми подняли шум кадры из Тяньнюмяо, Гулина и Хэйшидинцзы. Так как «Поле битвы Сянъянлин» находилось на границе этих деревень, для начала работ нужно было уничтожить много еще не созревшего урожая. Го Цзывэй и Фэн Хэцзо тоже не могли понять: «Убирать урожай сейчас — значит понести огромные потери!» Секретарь Цзи возразил: «Арифметика проста: в этом году немного потеряем, но, хорошо подготовив землю, в следующем году наверстаем. К тому же нужно считать не только экономику, но и политику». Фэн Хэцзо спросил: «А как считать политику?» Секретарь Цзи нетерпеливо бросил: «Как считать? Иди домой и спроси у своего отца!» Он громко хлопнул в ладоши, подавляя все возгласы, и с нахмуренным лицом прокричал: «Никому не болтать! Все бригады, чьи участки находятся на поле битвы, завтра вывести всех колхозников! Возражения не принимаются!»
После совещания Фэн Хэцзо пришел домой и передал отцу всё услышанное, заодно спросив про «политическую арифметику». Старый секретарь с трубкой в зубах усмехнулся: «Разве не понимаешь? В работе партии важно не то, хорошо ли ты сделал, а то, сделал ли ты вовремя. Одно и то же дело: в августе никто не похвалит, а в июле — назовут передовым, похвалят и даже повысят. Зимнее наступление — это вопрос престижа, тут тем более важно всё сделать вовремя». Фэн Хэцзо спросил: «Но ведь урожай еще не созрел?» Старый Фэн нахмурился: «Опять ты забыл мои наставления при передаче поста: не спрашивай, почему, а просто выполняй всё, что велело начальство!» Фэн Хэцзо оставалось только кивнуть и удалиться.
Командир второй бригады Фэй Сяогань, вернувшись с совещания, взял с собой заместителя Фэн Цзямина и отправился на Бэдинцзы. Посмотрев на линию, прочерченную известью, они поняли: больше всего урожая придется уничтожить именно на их участке — около пятидесяти-шестидесяти му батата и арахиса.
— Что делать будем? — спросил Фэй Сяогань.
Фэн Цзямин вздохнул:
— Очень жалко, очень. Выравнивать землю — дело хорошее, урожайность повышает, но не таким же способом!
— Мать их так, — выругался Сяогань, — завтра не поведем народ выдирать урожай, посмотрим, что этот «секретарь Цзи — обезьяна» сделает!
На следующее утро на Бэдинцзы взревел мощный громкоговоритель. После того как прокрутили несколько песен о «Дачжае», секретарь Цзи начал вещать:
— Внимание всех бригад! Штаб битвы за Сянъянлин требует немедленно организовать людей для участия в сражении! Немедленно организовать людей!
Покричав немного, секретарь Цзи вышел из штаба. Он видел, как из трех окрестных деревень потянулись люди, но их было совсем мало. А что еще хуже — добравшись до полей, они не спешили браться за дело, а стояли кучками и громко о чем-то болтали. Цзи Вэйжун широким шагом спустился с холма.
Сначала он направился к полю второй бригады Тяньнюмяо. Там Го Цзывэй о чем-то спорил с командиром бригады Фэй Сяоганем и его замом Фэн Цзямином. Еще не подойдя близком, Цзи услышал: оба бригадира отказывались вырывать урожай, а Го Цзывэй пытался их убедить.
Секретарь подошел и спросил Сяоганя:
— Где люди вашей бригады?
— Секретарь Цзи, посмотрите сами: если мы сейчас их вырвем, даже семян не останется! — ответил Сяогань.
Фэн Цзямин неуклюже закивал:
— Да, верно, даже семян не останется.
Го Цзывэй в отчаянии развел руками:
— Видите, секретарь, всё одно и то же говорят.
Цзи Вэйжун спросил Сяоганя:
— Это члены бригады не хотят идти, или ты их не пускаешь?
— Они не хотят, и я не хочу, — отрезал Сяогань.
— Я приказываю тебе вернуться и привести людей! Понял?
Сяогань упрямо выпятил подбородок:
— Не приведу!
Секретарь Цзи обернулся: в других местах людей больше не становилось, и никто не приступал к работе.
— Хорошо, никто не хочет, — бросил он. — Придется организовать других!
Он повернулся к штабу и громко крикнул:
— Сяо Тянь! Сяо Тянь, иди сюда!
Вырвав лист из блокнота, он набросал несколько строк и передал прибежавшему связисту штаба Сяо Тяню, велев немедленно отнести записку директору школы Ци. Когда тот уже был далеко, он крикнул вдогонку:
— Пусть бегут! Бегом!
Затем, не обращая внимания на бригадиров, Цзи Вэйжун отправился «обрабатывать» другие участки.
Го Цзывэй бросил Фэю и Цзямину:
— Ну, видели? Не отвертитесь! — и тоже ушел.
Когда начальство скрылось, Сяогань и Цзямин сели на межу закурить. Сделав пару затяжек, Сяогань вырвал куст арахиса, разломил плод и вздохнул:
— Гляди, кожура еще не красная, жира нет совсем!
— С бататом еще хуже, — добавил Цзямин. — Минимум на треть меньше соберем.
Сяогань покосился на удаляющегося Цзи Вэйжуна и проворчал:
— Гад ты, а не человек! Настоящий вредитель!
Через некоторое время с севера Бэдинцзы донесся пронзительный свисток — из деревни Гулин бежал большой отряд студентов. Едва они добежали до места, Цзи Вэйжун повел их на поле второй бригады и скомандовал учителю и ученикам: весь урожай между двумя линиями извести — вырвать!
Как только он закончил, директор Ци с белым, как мел, лицом махнул рукой, и работа закипела. В одно мгновение половина арахисового поля была уничтожена: вырванные кусты валялись кучами, а нежные, молодые плоды белели на солнце.
Сяогань стоял в стороне, скрежеща зубами от ярости. Вдруг он бросился в поле, схватил черного тощего мальчишку, повалил на землю и принялся бить его по спине, приговаривая:
— Ах ты, паршивец! Прибью, гадёныш!
Мальчик визжал как поросенок на бойне. Эта сцена привлекла всеобщее внимание: не только студенты бросили работу, но и кадры из других бригад побежали к ним. Секретарь Цзи прибежал, чтобы остановить драку, и спросил, зачем тот бьет ребенка.
— Захотел и ударил! — выкрикнул Сяогань.
— Да как ты смеешь? — возмутился Цзи.
— Я не чужого бью, я своего племянника поучаю!
Секретарь спросил мальчика:
— Он твой дядя?
Мальчик сквозь слезы пролепетал:
— Я его не знаю…
Цзи Вэйжун пришел в ярость:
— Фэн Хэцзо, зачем ты держишь такого бригадира?! Снять немедленно!
Но поступок Сяоганя не остановил битву за Сянъянлин. Под прикрытием студентов-добровольцев весь урожай, который следовало вырвать, был уничтожен за два дня. После этого бригадам пришлось самим приводить поля в порядок. Затем, следуя указаниям секретаря Цзи, освобожденную от покрова землю начали перепахивать: часть отвели под широкие дороги, остальное — под глубокую вспашку. Красные флаги реяли на ветру, мотыги летали в воздухе — картина, привычная для зимних работ, повторилась в начале осени. Спустя семь-восемь дней показалась колонна из трех джипов и четырех грузовиков «130». Но машины даже не остановились — они пронеслись по новой дороге, свернули на перекрестке и ушли на северо-восток.
Когда колонна проезжала мимо, секретарь Цзи вместе с секретарями бригад стоял у дороги и аплодировал. Когда инспекционная группа скрылась из виду, кто-то из колхозников запел ту самую частушку, которая ходила по деревне уже много дней:
Секретарь Цзи — такой дурак,
Гонит в поле в спешке.
Бригадир второй, бедняга,
Лишился своей пешки.
Студенты — раз! — и всё снесли,
Ни кочерыжки не спасли.
Ну скажи ты, секретарь-дурак,
Что жевать, если хлеб не вызрел так?
Эти слова дошли до ушей начальства. Секретари бригад обеспокоенно поглядывали на Цзи Вэйжуна. Но тот, к удивлению, не разозлился. Он лишь тяжело вздохнул:
— Эх, и правда ведь, ругаются! Есть за что ругать старого Цзи!
После снятия с должности Фэй Сяогань пошел в независимый отряд «Покорения гор», который расширял штат и набирал людей по деревням. В Тяньнюмяо взяли четверых, среди них — Сяоганя. Отряд занимался гидротехническим строительством, жил постоянно на стройке, трудодни записывали в деревне, а коммуна доплачивала шесть юаней в месяц на овощи. Сяогань понял, что начальство таким образом решило его приободрить, и ушел с легким сердцем.
Бригаду решено было поручить Фэн Цзямину. Фэн Хэцзо поговорил с ним, но тот засомневался:
— Потяну ли я? Родня у меня по материнской линии — помещики.
Хэцзо покачал головой:
— Твоя мать от них никаких благ не видела, какое тебе дело до них? Работай!
Цзямин пришел домой и рассказал жене. Сифэнь была на седьмом небе от счастья:
— Я ведь давно говорила, что у тебя задатки начальника, разве нет?
Цзямин горько усмехнулся:
— Я-то «материал», да только на этой должности никто долго не сидит. Видела, сколько за четыре года сменилось?
— Ты чего боишься? — спросила жена.
— Ясно чего: люди вконец разболтались, никто никого не слушает.
Сифэнь поджала губы:
— Не бойся, я тебе помогу — наведу порядок!
На следующее утро, когда все собрались, она запрыгнула на «железного быка» и зычно крикнула:
— Эй, все уши развесили, слушайте меня!
Толпа заржала:
— Ого, это еще что за кобыла?!
Сифэнь парировала:
— Рты закройте, а то зубы выплюнете! Сами вы кобылы! А если серьезно: Цзямин теперь бригадир, хотите — не хотите, а подчиняться придется! Кадры сам Председатель Хуа назначает, кто против Цзямина — тот против Председателя Хуа! Контрреволюционер!
Народ зашелся в хохоте:
— Это что, ты теперь жена Председателя?
Цзямину было стыдно за жену, он сердито одернул ее:
— Замолчи! Говоришь такое, будто люди тебе в подметки не годятся! — и стащил ее вниз.
Затем обратился к людям:
— Мужики, сами знаете, Сяоганя сняли, я тут за затычку. Сразу скажу: до конца года поработаю, а на будущий год — сами выбирайте.
Не успел он закончить, как раздался голос:
— Не жди до года, уходи с этой должности прямо сейчас!
Все обернулись — это был старик Дацзяо.
Толпа снова зашлась смехом. Лунтоу крикнул:
— Цзямин, у вас сегодня день семейных выступлений? Давайте, пусть теперь Янъя с Юем поговорят!
Нин Юй стоял в толпе с отсутствующим видом, а Янъя вся вспыхнула. Она сердито крикнула Дацзяо:
— Иди домой и сдохни там!
Старик посмотрел на нее, на сына, пробормотал: «Лучше не работать, лучше не работать» — и, переваливаясь, побрел прочь.
Цзямин посмотрел вслед отцу и сказал:
— Как и говорил: до нового года поработаю. А сейчас — за работу.
И он, как и прежние бригадиры, принялся раздавать наряды.
Началась работа, и толпа колхозников с шумом потянулась к полю. И тут Дацзяо почувствовал себя совсем не в своей тарелке. Полгода он проработал в поле, но никогда не трудился в такой ораве, да еще и на своем собственном участке! Видя, как уйма времени уходит только на то, чтобы распределить рядки и расставить людей, он про себя подумал: «Столько народу в одном месте — это ж сплошная суматоха и простои». Он не стал вставать в общий строй, а ушел на другой конец поля и вонзил туда свою мотыгу. Но бригадир Лунтоу тут же рявкнул:
— Иди сюда! Не ломай строй!
— Да какая разница, где полоть? — отозвался Дацзяо.
Но Лунтоу был непреклонен и заставил его встать в ряд со всеми. Дацзяо нехотя потащился к остальным, волоча мотыгу и ворча себе под нос:
— Ишь ты, тридцать лет землю полол, а теперь, оказывается, не умею, учить меня вздумали!
Когда строй из мотыг наконец выровнялся, все принялись за работу. Понятное дело, когда столько народу работает вместе, без разговоров не обойтись. А раз тут и мужики, и бабы, то и без шуточек с заигрываниями никуда. Дацзяо всё это страшно раздражало. «Нельзя же делать два дела сразу! — думал он. — Если языком трепать, разве можно за мотыгой уследить?»
С этими мыслями он стал присматриваться, как работают другие. Вскоре он заметил, как одна молодая бабенка, имени которой он не знал, без умолку болтала с соседями, а мотыгой махала как попало. Он не выдержал и подошел поближе. То, что он увидел, привело его в ужас: позади нее сорняки стояли целые и невредимые, а многие здоровые ростки пшеницы оказались срублены под корень. Те самые ростки, которые он выпестовал, щедро сдобрив землю жареным кунжутом! От злости он с силой топнул своей большой ногой:
— Ты что творишь?! Ослепла, что ли?! Это же хлеб!
Бабенка обернулась. Лицо ее пошло красными и белыми пятнами, но уже через секунду она сморщила носик и дерзко ответила:
— Ой-ой, раскомандовался тут! Ты кто такой — бригадир или председатель кооператива?
— А вот и буду командовать! Это моя пшеница! — рявкнул Дацзяо.
Бабенка рассмеялась:
— Твоя? Хи-хи-хи, дядюшка, ты до сих пор думаешь, что она твоя?
Только тут Дацзяо понял, что сморозил глупость. Кровь ударила ему в голову. Он закинул мотыгу на плечо и прорычал:
— Да пошли вы все к черту! Не буду я работать!
И зашагал прочь с поля. За спиной он услышал, как Лунтоу отчитал бабу, а потом завопил ему вслед:
— Дядя Дацзяо, вернись! У нас тут коллектив, дисциплину соблюдать надо!
Но Дацзяо даже не обернулся.
После этого Дацзяо провалялся дома три или четыре дня. Как ни уговаривали его жена и сын, он наотрез отказывался вставать. Цзямину и Юю пришлось ходить на работу в бригаду вдвоем.
Как-то вечером, наскоро поужинав и лежа в постели в мрачном настроении, Дацзяо курил, когда к нему неожиданно нагрянул Фэй Вэньлян с Задней улицы. Вэньлян понизил голос и сказал:
— Брат Дацзяо, пойдем со мной к Нин Сюэу.
— Зачем? — удивился Дацзяо.
— Обсудить, как из кооператива выходить, — заговорщицки прошептал Вэньлян.
Дацзяо аж подскочил:
— А что, разве можно выйти?
— Еще как можно! В соседних деревнях люди уже вовсю бунтуют! — ответил Вэньлян.
Глаза Дацзяо загорелись. Он мигом вскочил с кровати и пошел за ним. Во дворе они столкнулись с Сюсю, которая выходила из комнаты сына.
— Куда это вы? — спросила она.
— Да так, в гости зайду, — бросил Дацзяо и в три шага вылетел за калитку.
Нин Сюэу был известным в деревне зажиточным середняком: до вступления в кооператив у него было больше сорока му земли, два вола и просторный дом на шесть комнат. Когда Дацзяо и Вэньлян подошли к его добротному двору, из тени дерева у ворот вынырнул человек. Только разглядев их лица, он открыл дверь и впустил их. «Ого, даже караульного поставили!» — подумал Дацзяо, сообразив, что намечается что-то весьма серьезное.
Дверь в главную комнату тоже была плотно закрыта. Войдя, Дацзяо увидел, что внутри уже теснятся больше двадцати мужиков. Все смолили трубки так, что дым стоял коромыслом, и от него першило в горле. Дацзяо молча присел в углу и тоже закурил. В другом углу Нин Сюэу о чем-то шептался с двумя-тремя крестьянами.
Когда вошли еще несколько человек, Нин Сюэу встал, откашлялся и начал:
— Братцы, зачем я вас тут собрал, думаю, объяснять не надо. Все мы крестьяне, у всех есть свое хозяйство. Мы свою землю не как Нин Сюэсян — силой отбирали, а потом и кровью, поколение за поколением наживали. А теперь нам говорят: отдавайте! И мы должны всё отдать? Сами посудите, разве это справедливо?
По комнате прокатился одобрительный гул. Мужики наперебой загалдели:
— Беспредел!
— Грабят средь бела дня!
— За что честному крестьянину такая удавка на шею?!
Нин Сюэу продолжил:
— Вот и я говорю — несправедливо! Я лучше умру, чем с этим смирюсь! И, думаю, вы тоже! Сейчас во многих деревнях люди уже требуют выхода из кооператива. Вот, деревня моей тетки, Утунлин — там уже больше половины дворов вышли, и каждый снова свою землю пашет. И нам надо так же сделать!
— Сделаем! Выйдем! — хором отозвались мужики.
Сидевший рядом с Сюэу Фэй Вэньлян поднялся:
— Это вам не в бирюльки играть! Решили — значит, надо идти до конца! Давайте для начала выпьем за единство!
Он принялся разливать вино. Оказалось, в углу уже была припасена бутыль и три большие черные пиалы. Старший сын Сюэу, Шуньчжи, принес со двора большого петуха и передал отцу. Сюэу не стал использовать нож — он просто впился зубами в шею птицы, и горячая кровь брызнула в пиалы. Отбросив петуха, он взял пиалу и, чеканя каждое слово, произнес:
— Развалим кооператив, вернем свою землю и скот! Вместе на коне, вместе и в беде! Кто предаст — тому не жить!
Все мужики вытащили трубки изо рта и вытаращили глаза. Сюэу отпил первым, и пиалы пошли по рукам. Каждый, взяв пиалу, делал большой глоток.
Когда пиала дошла до Дацзяо, в нос ему ударил резкий запах крови. В этот миг он внезапно осознал, в какую опасную авантюру ввязался. Опять земля, опять кровь! Земля и кровь неразделимы. Смогут ли они добиться своего? Он вспомнил слова Фэя Вэньшуя о «воле небес» и тот сильный снегопад… Сердце его предательски сжалось, и ему вдруг отчаянно захотелось пойти на попятную.
Но отказаться пить было нельзя. А выпить он не мог. Он лишь сделал вид — прикоснулся губами к краю пиалы, не проглотив ни капли, и передал ее дальше. К счастью, в тусклом свете никто не заметил подвоха.
Выпив кровной клятвы, Нин Сюэу и остальные обсудили план действий: сегодня ночью каждый должен был подбить еще нескольких человек, а завтра утром, выйдя на работу в свои бригады, всем вместе поднять бунт, забрать скот и идти пахать каждый свои поля!
Дацзяо не сомкнул глаз до утра. Сюсю поняла, что его что-то гложет, и спросила, где он был. Дацзяо рассказал всё как есть. Сюсю подумала и сказала:
— Не лезь ты в этот бунт. До добра это не доведет.
— Да я и сам думаю, что ничего у них не выйдет, — согласился Дацзяо.
— Вот и сиди дома.
— Не пойду, не пойду.
Но на следующее утро Дацзяо всё равно не усидел.
— Я только посмотрю! Одним глазком! — бросил он жене и торопливо вышел за ворота.
Когда он подошел к западному перекрестку, где обычно собирались перед работой, бунт уже начался. Кто-то кричал:
— Пошли забирать волов! Кто своего вола не заберет, тот сукин сын!
Толпа взорвалась, и мужики бросились к коровнику. Бригадир Лунтоу подпрыгнул на месте и заголосил:
— Вы что, в контрреволюционеры заделались?! Бунт поднимаете?!
Видя, что его никто не слушает, он со всех ног бросился докладывать начальству кооператива.
Дацзяо постоял в оцепенении, а потом, прихрамывая, тоже побежал к коровнику. Он тоже заберет своего вола! Ему так хотелось снова выйти в поле со своим «Черным Здоровяком» и пахать свою собственную землю!
К тому времени, как он прибежал, почти все волы и ослы уже вернулись к своим законным хозяевам, которые с триумфом уводили их по домам. В коровнике оставался только вол Дацзяо. Увидев своего «Черного Здоровяка», исхудавшего за месяц разлуки, Дацзяо почувствовал, как к горлу подступил ком. Он похлопал вола по морде и сказал:
— Идем домой. Идем домой.
Разумеется, власти не могли допустить бунта в Тяньнюмяо. Через два дня после того, как хозяева скота самовольно вспахали свои участки, из жестяного рупора, привязанного к ветке большого вяза у штаба кооператива, раздался голос Фэн Тетоу. Он приказал всем жителям деревни вечером собраться на собрание у железного быка.
— Явка обязательна! Никаких отговорок! — повторял Тетоу металлическим голосом.
За ужином к Дацзяо прибежал Фэй Вэньлян. Отведя Дацзяо в комнату, он шепотом велел ему взять на собрание палку.
— Зачем палку? — испугался Дацзяо.
Вэньлян пояснил: они разузнали, что вечером будут судить зачинщиков бунта. Из волости приехало начальство, да еще и пригнали ополченцев из трех-четырех соседних деревень, чтобы арестовывать людей прямо на собрании. Вэньлян велел Дацзяо и Цзямину вооружиться: если что начнется — бить их к чертовой матери!
После ухода Вэньляна Дацзяо трясся от страха. Поразмыслив, он решил вообще не ходить на собрание. Сыну, который собирался пойти, он не решился рассказать правду, лишь напутствовал:
— Иди, но если увидишь, что запахло жареным, беги со всех ног домой.
Цзямин с сомнением согласился.
Атмосфера перед собранием была напряженной до предела. Обычно перед началом заводили патефон и крутили пластинки с местными операми — «Добрая золовка» или «Ван Динбао берет в долг». Но сегодня патефон молчал. На помосте зловеще шипели только две керосиновые лампы, а начальник охраны Нивэй расхаживал взад-вперед с винтовкой наперевес. Такого еще никогда не было.
И тут люди заметили, что на площади образовалась еще одна группа, явно настроенная враждебно. Это были середняки. Все они пришли с дубинками и сбились в плотную кучу.
Нивэй, заметив это, выпятил грудь и рявкнул:
— Зачем с дубьем пришли?
— А ты не слышал? — отозвался Фэй Вэньлян. — Бешеные собаки в округе завелись, вот мы и взяли палки, чтоб отбиваться!
Нивэй смерил их взглядом, ничего не сказал, но развернулся и ушел вглубь деревни. Все поняли — пошел докладывать Тетоу. Тогда Нин Сюэу и остальные стали еще быстрее стягивать своих, и вскоре вокруг железного быка образовалась огромная толпа: одни с дубинками, другие — с пустыми руками.
После завершения этих процедур пришло время оценки трудодней. Еще пять-шесть лет назад в деревне Тяньнюмяо по требованию властей внедрили «дачжайский метод учета труда». В обычное время фиксировали только количество рабочих дней, а раз в месяц проводили оценку: сколько баллов присвоят, на то число и умножали отработанные дни. Но самым сложным в этом методе было само оценивание — принцип «самооценки при всеобщем обсуждении». Максимум для мужчины — десять баллов, для женщины — семь, и каждый, конечно, норовил отхватить побольше. В прошлые годы, пока крепко держали «борьбу с личными интересами и критику ревизионизма», люди были сознательнее: те, кто чувствовал слабость или знал, что работал неважно, сами просили меньше баллов. Но в последние годы борьбу с «личными интересами» прикрыли, и развелось много желающих половить рыбку в мутной воде. Спорили-спорили, а к точному результату прийти не могли, в итоге все заканчивалось начислением «усредненных трудодней» — всех уравнивали.
Фэн Цзямин уже несколько лет был недоволен таким положением дел. Он хотел на первом же собрании по оценке труда, где он председательствовал как командир бригады, переломить эту ситуацию. Встав, он изложил свои мысли, призвав всех при самооценке трезво оценивать свои силы и не задирать баллы до небес. После своей речи он попросил высказаться члена парткома бригады Нин Шаньдуна, но этот коренастый мужчина ответил коротко: «Делайте так, как сказал командир!»
Начали оценку. Сначала — самооценка, потом — обсуждение. Первым вызвали Лаокао: он был здоровенный, работящий, и его всегда ставили в пример как эталон. Он, естественно, назвал десять баллов, и все тут же согласились. Следующим вызвали Фэя Цзиньтяо, по прозвищу «Остроносый». Цзямин специально поставил его вторым, чтобы люди на контрасте яснее видели разницу, ведь Цзиньтяо всегда был головной болью при распределении. К изумлению всех, тот, как и в прошлые разы, заявил: «Десять баллов!» Когда он назвал такую цифру, в рядах колхозников воцарилась тишина. Цзямин спросил:
— Цзиньтяо, не высоковато ли для десяти баллов?
Фэй Цзиньтяо тут же подскочил:
— Что? Прежние бригадиры меня объедали, ты пришел — и туда же? Я, может, выше всех ростом и длиннее всех лежу, почему мне нельзя десять баллов?
— Ростом-то ты выше, да вот только сил прикладываешь меньше! А помнишь, на днях при уборке арахиса, когда ты домой уходил, что у тебя в карманах было? — парировал Цзямин.
Колхозники начали перешептываться: «И правда, так оно и было, ни дать ни взять!» Цзямин продолжал:
— Цзиньтяо, не видать тебе десяти баллов, девять — в самый раз.
Фэй Цзиньтяо ткнул пальцем в нос Цзямину:
— Попробуй поставь мне девять! Сначала скажи, сколько ты своему шурину поставил?
Все тут же повернули головы к Нин Юю. Этот «отпрыск помещика» и холостяк работал в бригаде очень усердно, и хотя он сам всегда просил девять баллов, колхозники при обсуждении неизменно настаивали на десяти. Услышав выпад Цзиньтяо, Цзямин ответил:
— Смотрите сами, как народ решит, так и запишем.
Кто-то из толпы крикнул:
— Юю — десять баллов!
И многие дружно подхватили. Цзямин сказал Цзиньтяо:
— Слышал? Ставим десять.
Фэй Цзиньтяо зло усмехнулся:
— Хм, «отпрыску помещика» — десять, а мне, «бедняку с золотой каймой», — девять? У нас во второй бригаде классовая линия еще в чести или как?
Услышав про классовую линию, Цзямин оробел. Поразмыслив, он предложил:
— Ладно, давайте проголосуем поднятием рук. Кто за то, чтобы поставить Цзиньтяо десять баллов — поднимите руки!
Не успел он закончить, как Фэй Цзиньтяо взмахнул рукой:
— Стоп!
Он обвел всех тяжелым взглядом и отчеканил:
— Кто не поднимет руку, тому я дочку вые*у!
От такой угрозы, да под его пристальным надзором, все один за другим начали нерешительно поднимать руки.
Попытка Цзямина с треском провалилась. Он в отчаянии посмотрел на присланного бригадой Нин Шаньдуна, но тот сидел с закрытыми глазами, делая вид, что дремлет. На Цзямина нахлынула горечь и гнев. Он плюхнулся на место и, тяжело дыша, бросил:
— Ладно, довольно спорить! Пусть будет как раньше — всех под одну гребенку: мужчинам по десять баллов, женщинам — по семь!
По залу прокатился ропот: «Опять двадцать пять!», «Кто ж тогда вкалывать будет, если уравниловка?!» Цзямин в сердцах рявкнул:
— Заткнитесь! Чего раньше молчали?!
Люди замолчали.
Фэй Цзиньтяо вдруг заговорил:
— Командир, братья, нечего нам тут грызться! Как бы мы ни ленились, мы всё равно «чернолицые», каждый день в земле копаемся. По сравнению с теми «белолицыми» — разве мы себя обделяем?
Эта фраза сразу переключила внимание людей и вызвала волну одобрения.
— И то верно! — зашумели в толпе. — Нынче «чернолицые» горбатятся, чтобы «белолицые» сыто ели!
Тут же кто-то принялся считать, сколько человек в их бригаде не работает в поле, а трудодни и долю зерна получает. Насчитали: двое из парткома бригады, один телефонист, трое из отряда «Покорение гор», двое рабочих-крестьян, работающих в уезде, один босоногий врач, один учитель, двое из фруктового сада бригады, да еще ответственный из волости — итого двенадцать с половиной человек! Выходило, что те, кто не работает в бригаде, а лишь получает долю, составляли треть всех трудоспособных мужчин бригады. Услышав это, люди взбесились:
— Мать их так, мы что, внучата какие, чтобы за всех вкалывать? Не будем! Хватит с нас!
Старый Лунтоу добавил:
— Завтра пусть те «белолицые» приходят пшеницу сеять! Не придут — мы тоже не выйдем! — После чего все, как один, замолчали и принялись раскуривать трубки. Несколько молодых парней восторженно заорали: — Забастовка! Бастуем! — и начали скакать по железному быку.
Командир четвертой бригады Нин Шэнли, увидев такое, замахал руками:
— Эй, братцы, если у вас есть жалобы, мы передадим их бригаде, но бастовать-то зачем…
Его тут же перебили:
— Не будем! Бастуем!
Видя, что его не слушают, Нин Шэнли вместе с Фэн Цзямином отправились к старому секретарю. Они понимали, что Го Цзывэй такие вопросы не решает — надо идти к Фэн Тетоу.
Старый Тетоу как раз слушал доклад Нин Шаньдуна о вчерашнем собрании второй бригады. Рядом сидел Фэн Хэцзо. Узнав от Нин Шэнли, что творится у железного быка, Хэцзо изумился:
— Они что, и правда бастовать собрались?
Он с тревогой посмотрел на отца, но тот сидел невозмутимо:
— Созвать собрание! Устроить курсы повышения сознательности! Продержать их там три дня и три ночи, вычислить зачинщиков и наказать по первое число! А если не поможет — жаловаться в коммуну!
Опять то же самое. Фэн Хэцзо с детства был знаком с методами отца. Он покачал головой и вместе с Нин Шаньдуном и двумя бригадирами поспешил к площади.
Увидев, что пришел молодой заместитель секретаря парткома бригады, колхозники всех трех бригад замолчали. Фэн Хэцзо почувствовал напряжение. С тех пор как он стал кадром, он часто выступал на собраниях, всегда уверенно, но сейчас — нет. Он понимал, что сам является одним из тех «белолицых», о которых говорят колхозники, и в поле работает редко. Ему стало стыдно. В то же время он понимал, что люди правы: те, кого выдернули на другие должности, не должны получать долю в бригаде, или же они должны компенсировать трудодни. Да, в последние годы «заработную плату» тех, кто работал на других должностях, бригада оставляла у себя. Это было неправильно, нужно исправлять. Доходы сада бригады тоже нужно распределять поровну. Но если людей отзывают на работу в коммуну, что может сделать бригада? В общем, дело было трудное…
Помявшись, он заговорил:
— Братцы, я всё слышал. По правде говоря, те, кто работает на стороне, не должны получать здесь трудодни и зерно. А если и получать, то должны выплачивать бригаде стоимость этих трудодней. Признаю, в последние годы «зарплаты» некоторых работников, например, тех же рабочих-крестьян, бригада удерживала у себя. Это неверно, будем исправлять. Доходы фруктового сада тоже будем распределять. Но есть люди, которых коммуна забирает безвозмездно, и тут бригада бессильна. И всё же я должен признать свою вину: я сам редко выхожу на работу в поле, но с сегодняшнего дня буду исправляться! Идемте, пора работать!
Сказав это, он повернулся, нашел командира третьей бригады Фэя Юцзи, взял у него поводья вола и вместе с ним двинулся на Южный хребет.
Увидев, что заместитель секретаря первым вышел в поле, колхозники прекратили споры и, каждый за своим бригадиром, потянулись за околицу.
Но на следующий день, как раз когда началось партсобрание в коммуне, Хэцзо и другие чиновники не смогли выйти в поле, и колхозники тут же снова остановили работу.
Прокричав впустую, Фэн Цзямин в ярости вернулся домой. Его желудок и раньше барахлил, а тут от злости он начал без конца икать. Сифэнь, увидев мужа, уперла руки в бока:
— Не слушаются? Что за сволочь эти колхозники? Давай я их обругаю! — и, вскочив на мельницу, приготовилась орать на всю деревню.
— Замолчи, дура, слезай! — рявкнул Цзямин, схватившись за сердце.
Сифэнь соскочила с досадой:
— Ну и мучайся сам, если помощь не нужна! — и с корзиной ушла в огород.
Фэн Цзямин сидел на корточках, пока солнце не поднялось высоко на юго-восток, но на душе у него по-прежнему было тяжело. В какой-то момент он вдруг смутно расслышал, как где-то на Южном хребте (Наньлин) кто-то погоняет волов. Какой это отряд пошел сеять пшеницу? Он встал, вгляделся в ту сторону, но не увидел ни единого вола. Однако крики погонщика продолжали звучать, и голос казался ему до боли знакомым. Цзямин присмотрелся внимательнее и заметил на самой вершине холма человеческую фигуру. Кто это — разобрать было сложно, но, кажется, это он издавал эти звуки.
Кто бы это мог быть? Зачем погонять волов, если их нет? Цзямину стало любопытно, и он решил подняться на хребет.
Чем ближе он подходил к вершине, тем отчетливее слышались крики. Когда до него донесся очередной возглас, сердце Цзямина дрогнуло: «Да это же голос отца!» Он взглянул на вершину — и точно, там, на земляной меже, сидел отец и погонял волов!
Он не работал с волами уже много десятков лет, так почему же сегодня он сидит один на вершине и кричит? Терзаемый сомнениями, Цзямин быстро поднялся на холм и подошел к отцу.
Появление сына, похоже, осталось Дацзяо незамеченным. Старик в своем старом ватнике всё так же сидел на меже, нараспев погоняя волов. Он слегка запрокинул голову, прищурился и своим дребезжащим, старческим голосом затянул народную песню погонщиков, передававшуюся из поколения в поколение:
— Хэй-ай-хэ…
— Хэй-ё-хэ…
— Ё-хэ-хэ-хэ-хэй-ё-хэ…
Цзямин с детства привык к этим песням, да и сам умел их петь. Сколько лет подряд во время посевной эти холмы оглашались криками крестьян! У этой песни не было слов, только междометия, а мелодия у каждого была своя. Именно эта безыскусность придавала песне таинственность, рождая в душе самые разные чувства: то она звучала гордо и возвышенно, как гимн богу плодородия; то нежно и задушевно, словно излияние любви к земле; а иногда — протяжно и тоскливо, как будто в ней слышались горести и радости многих поколений… И под этот аккомпанемент мужчины и женщины, старые и малые, обливаясь потом, трудились не покладая рук. Это было зрелище, которое не могло оставить равнодушным ни одного настоящего пахаря, заставляя его с головой окунуться в работу!
Но что происходит сегодня?
Цзямин поднял глаза: поля вокруг были пусты, и лишь на участках, которые так требовалось засеять, в осеннем ветре шуршали засохшие сорняки… У него защемило сердце, и на глаза едва не навернулись слезы. В то же мгновение он всей душой понял смысл этих необычных криков отца!
Глотая набежавшие слезы, Цзямин не стал подходить к отцу. Он развернулся и большими шагами зашагал с холма обратно в деревню. Вскоре он вместе с сыном Фэн Юньлэем и шурином Нин Юем погнал волов на Северо-западное озеро. Добравшись до осеннего поля, Цзямин велел Юю разбрасывать семена, Юньлэю — удобрения, а сам запряг вола, ударил кнутовищем по плугу — и первая борозда разрезала землю…
Старый, одинокий, скорбный голос Фэн Дацзяо всё еще звучал над Южным хребтом, с утра до самого вечера.
На следующее утро, после завтрака, эти крики снова донеслись до деревни. В этот день следом за Фэн Цзямином на работу вышло уже больше людей. В других бригадах тоже стали выводить волов в поле. И наконец поля вокруг Тяньнюмяо наполнились ответными криками погонщиков. На третий день, в этом общем хоре, голос старого Дацзяо тихо смолк, а на Южном хребте его фигура больше не появлялась.
Однако людей в поле выходило всё еще мало, и посевная шла крайне медленно. До самого начала «зимнего наступления» на Сянъянлине пшеница в Тяньнюмяо так и не была досеяна. Вскоре выпал первый снег, накрыв не успевшие прорасти семена, и ни один росток пшеницы так и не показался из-под земли.
Добавить комментарий