Летом и осенью 1978 года Янъя усилила свои попытки добиться любви.
В том году ей исполнилось двадцать пять. С девятнадцати лет к ней то и дело засылали сватов. Одна только старая сваха Хуа Чуньцзы из Ванцзятай за два года подыскала ей трех женихов, но Янъя всем отказывала. На любые предложения она неизменно отвечала: «Не к спеху». Первые два года ее приемный отец Фэн Дацзяо не обращал на это внимания, но потом, слыша один и тот же ответ, начал злиться.
— Ишь ты, «не к спеху»! — ворчал он жене. — Решила в нашем доме до старости сидеть? — А потом строго выговаривал: — Девке заневестившейся дома не место. Будешь держать — одни беды наживешь. Выдавать надо, пока берут! А то натворит делов, не будешь знать, куда от стыда глаза девать!
Эти слова задели Сюсю за живое. Она стала часто заглядывать в восточный флигель, пытаясь выведать, что на сердце у приемной дочери. Но как ни крути, ничего не выведала. Янъя твердила одно: «Не к спеху — значит, не к спеху!»
— Как же не к спеху? — не унималась Сюсю. — Чай, не маленькая уже.
Янъя упрямо вздергивала подбородок:
— Выгнать меня хотите? Да я же не на ваши хлеба живу! Я в год три тысячи трудодней зарабатываю!
Сюсю, слыша такое, да еще зная, что Янъя давно в курсе, что она ей не родная мать, не находила в себе сил спорить и возвращалась к себе в комнату, тяжело вздыхая.
Вздыхала старуха, вздыхала в своей комнате и Янъя. Множество ночей она сидела в одиночестве при свете тусклой керосиновой лампы: то смотрела в пустоту, то горестно вздыхала, то в отчаянии хватала себя за короткие волосы. Выдернув несколько волосинок, она подносила их к огню лампы. «Вжик, вжик» — волоски скручивались и чернели, а по комнате расползался едкий запах жженого волоса. Сжегши те, что в руке, она снова дергала себя за волосы, и снова жгла. Лишь когда выдергивать становилось больно, она ложилась в постель. Полежав в оцепенении, она часто сгребала одеяло, крепко зажимала его между ног и, дрожа как в лихорадке, тихо стонала:
— Хэцзо! Хэцзо! Хэцзо, Хэцзо!…
Она влюбилась в Фэн Хэцзо лет пять-шесть назад. В 1968 году Великий Кормчий издал «новейшее указание»: «Создавать при сельских начальных школах классы средней ступени — это хорошо; отучившись несколько лет, ученики смогут вернуться к производственному труду». Во исполнение этого в полной начальной школе Гулин, что в трех ли от деревни, открыли первый класс неполной средней школы. В то время Янъя, ее племянник Фэн Юньпинь и Фэн Хэцзо с западного двора уже окончили начальную школу и сидели дома, рвали траву для свиней. Когда объявили набор, все трое поступили. Следующие два года они, ровесники, каждый день вместе ходили в Гулин, прихватив с собой лепешки на обед. Учеба тогда была своеобразной: учили цитатники, делали военную гимнастику, помогали производственным бригадам — и так изо дня в день.
Цзямин, отец Юньпиня, быстро это смекнул и начал ворчать:
— Это что за учеба такая? Если всё равно батрачить, так пусть лучше дома батрачит!
Дацзяо был с ним согласен, и они решили забрать племянника и тетку из школы — пусть дальше свиньям траву рвут. Спас положение Хэцзо. Он не хотел расставаться с товарищами и уговорил своего отца, Фэн Тетоу, поговорить с ними. Тетоу души не чаял в сыне, исполнил его просьбу и отчитал Дацзяо и Цзямина за недальновидность, заставив их отказаться от этой затеи. Янъя была безмерно благодарна Хэцзо. В своей маленькой тетрадке она тайком написала: «Я буду усердно учиться и идти плечом к плечу с товарищем Фэн Хэцзо. Навсегда, навсегда!»
Но когда пришло время переходить в старшие классы, идти плечом к плечу не вышло: Юньпиню отец разрешил учиться дальше, а Янъе приемный отец добро не дал. Янъя не смирилась, побежала плакать к матери, прося заступиться.
— Да я же заступалась! — ответила Сюсю. — Каждую ночь с ним об этом толкую, а он ни в какую! Что я могу сделать?
Тогда Янъя в отчаянии побежала на западную окраину деревни к брату, просить невестку помочь ей остаться в школе вместе с Юньпинем. Но Сифэнь, выслушав ее, лишь ядовито усмехнулась.
— Чего ты смеешься? — спросила Янъя.
Сифэнь закатила глаза к потолку:
— Смеюсь над теми, кто берегов не видит. Девчонка неизвестно чьего роду-племени, дали ей среднюю школу закончить — и на том спасибо, а ей всё мало, в старшие классы подавай!
— Неизвестно чьего? — Янъя остолбенела.
Она так и стояла с округлившимися глазами и приоткрытым ртом, пока непонятные шепотки за спиной, преследовавшие ее долгие годы, не слились со словами Сифэнь в один огромный, тяжелый знак вопроса, придавивший ее сердце. Придя в себя, она стала допытываться у невестки о своем происхождении. Сифэнь сначала отнекивалась, но, когда Янъя приперла ее к стенке, хлопнула в ладоши:
— А, ладно! Всё равно рано или поздно узнала бы. Слушай!
Узнав правду о своем рождении, Янъя хотела провалиться сквозь землю. Она и подумать не могла, что она — незаконнорожденная, бастард, к которым в деревне относились с величайшим презрением. «Жить не хочу, — решила она. — Не буду жить! Как убиться, не знаю, так хоть голодом себя уморю».
Она вернулась домой, легла в кровать и больше не вставала. Приемная мать пришла к ней и с тревогой спросила:
— Доченька, что у тебя стряслось? Расскажи маме.
Янъя сквозь слезы ответила:
— Не называй себя матерью! Какая ты мне мать?
Сюсю опешила:
— Ты что такое говоришь, Янъя? Кто тебе чего наплел? Если я не мать тебе, то кто?
— Хватит! Я всё знаю. Невестка мне всё рассказала, — отрезала Янъя.
Сюсю сверкнула глазами:
— Она всё врет! Не слушай ее!
Но Янъя закрыла глаза и забормотала:
— Жить не хочу. Умру, умру я!…
Сюсю поняла, что правду больше не скроешь, и молча заплакала. Слушая, как Янъя твердит о смерти, она вытерла слезы и сказала:
— Янъя, тебе уже шестнадцать или семнадцать, узнала — и ладно. Но вот что я тебе скажу: глупости в голову не бери. Человек приходит в этот мир, чтобы страдать. Кому-то на роду написано больше страданий, кому-то меньше. Не выпьешь свою чашу до дна — Владыка Ада снова пошлет тебя на землю мучиться. Так что по своей воле умирать нельзя, это грех. Терпи, дочка, терпи…
Янъя уже краем уха слышала от людей в деревне о том, что пришлось пережить ее приемной матери. Слушая ее сейчас, вспоминая ее страдания и всё то добро, что она для нее сделала, Янъя не выдержала. С криком «Мама!» она бросилась ей на шею, и они крепко обнялись…
В старшие классы Янъя так и не пошла, а стала работать в бригаде. С того времени она поняла, что в ее сердце поселился один человек. Это был Фэн Хэцзо. Образ Хэцзо стоял у нее перед глазами день и ночь. Она понимала, что это лишь мечты, и старалась хоть глазком увидеть его настоящего: утром или вечером, когда он выходил или возвращался домой. Свинарник Дацзяо стоял за воротами, и кормежка свиней стала ее обязанностью. Вылив пойло в корыто, она не уходила, а стояла и ждала, когда мелькнет силуэт Хэцзо. Дацзяо всё понял превратно: «Надо же, и в поле работает, и по хозяйству успевает, какая трудолюбивая и заботливая девочка выросла!» Но не прошло и трех месяцев, как Фэн Тетоу построил новый дом на восточном краю деревни, и вся семья съехала из старой развалюхи, в которой жили несколько поколений. Янъя перестала задерживаться у свинарника, и эта обязанность снова легла на плечи приемной матери. Дацзяо так и не понял, почему всё так изменилось.
Прошло два года, Хэцзо окончил школу и тоже вернулся работать в деревню. Поскольку они были в разных бригадах, виделись редко. К счастью, Хэцзо стал секретарем комсомольской ячейки, иногда собирал молодежь, и Янъя могла полюбоваться на любимого. Но, несмотря на переполнявшую ее тоску, признаться ему она не могла. У нее был комплекс неполноценности. Вспоминая о своем позорном происхождении, она сгорала от стыда и готова была сквозь землю провалиться.
В прошлом году отец Хэцзо постарел и ушел с поста секретаря партячейки. Приехало начальство обновлять состав. По совету старого Тетоу секретарем назначили Го Цзывэя, сына давно покойного Го Сяошо, а Хэцзо стал его заместителем. В деревне поговаривали, что это временно, и в конце концов власть в Тяньнюмяо всё равно перейдет к Хэцзо. С таким статусом и перспективами Хэцзо казался Янъе совершенно недосягаемым, и она потеряла всякую надежду на взаимность.
Но сердце не прикажешь, и оно по-прежнему целиком и полностью принадлежало ему. Так шли годы, и вот ей уже двадцать пять.
В долгие бессонные ночи Янъя тосковала по Хэцзо и жалела саму себя: «Смотри, столько лет тайком любишь человека, а он ни сном ни духом!» Она решила: «Хватит, надо ему всё сказать. Улучу момент и отдамся ему. Даже если он возьмет мое тело, но не возьмет в жены — я всё равно согласна!»
С этими мыслями ею овладела безудержная страсть. Продумав всё лето, к началу осени она решилась действовать.
Был двадцать третий день седьмого лунного месяца. Половинка луны выкатилась из-за восточных гор только к десяти часам вечера. В это время Хэцзо вышел из деревни. С наступлением осени оба секретаря — и главный, и заместитель — каждый вечер выходили в дозор. Хотя на всех полях уже выставили караульщиков, они считали своим долгом лично обойти угодья. Ведь по мере созревания урожая росла и нехватка зерна у крестьян, так что глаз да глаз нужен был за посевами. Хэцзо отвечал за восточную половину земель бригады. Каждую ночь он выходил с восточного края деревни и обходил поля с юго-востока на северо-восток. В этот момент он и не подозревал, что впереди его ждет девушка, сгорающая от любви. Он шел не спеша, покуривая папироску «Фэншоу» за две мао.
Пройдя с ли от деревни, он вдруг увидел, как из обочины поднялась фигура.
— Кто там? — окликнул он.
— Это я, — тихо отозвался женский голос.
Подойдя ближе, он узнал Янъю. Участница кружка ликбеза стояла молча и лишь пристально смотрела на него в свете луны своими очень красивыми глазами.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Хэцзо.
Янъя продолжала смотреть на него и спросила в ответ:
— А ты угадай.
Хэцзо усмехнулся:
— Откуда ж мне знать?
Янъя с досадой топнула ногой:
— Тебя жду!
И, бросившись к тополю у дороги, разрыдалась:
— Фэн Хэцзо, я тебя восемь лет жду, а ты ничего не замечаешь…
Фэн Хэцзо сразу понял, в чем дело. За последние годы не одна девушка в деревне давала ему понять о своих чувствах. Ему было чуть за двадцать, и, конечно, он всё понимал. Не раз в долгие ночи он ворочался без сна, изводясь от страсти, и даже пристрастился к рукоблудию. Однако он помнил: невеста у него уже есть. И вот сегодня перед ним предстала еще одна. Он решил прикинуться простачком:
— Янъя, а зачем ты меня ждешь? Что во мне такого?
Янъя сквозь слезы заговорила:
— Хэцзо, прошу тебя, не притворяйся, выслушай меня… Все эти годы я только о тебе и думала. Сказать боялась, вот и старалась хоть лишний раз на тебя взглянуть. Когда вы переехали, видеться стало труднее. Тогда я стала утром и вечером ходить за водой, чтобы только мимо твоего двора пройти. Ты же знаешь, у нас у дома большой колодец есть, мне бы туда ходить, а я родителям сказала, что он слишком глубокий, страшно мне, и ходила к дальнему, на восточный край. Думаешь, зачем? Только чтобы мимо твоих ворот пройти и тебя хоть одним глазком увидеть…
Слушая ее, Хэцзо вспомнил, что действительно, каждое утро и каждый вечер Янъя проходила мимо их двора с железными ведрами на коромысле. И когда она шла с пустыми ведрами, дужки скрипели особенно громко — будто она нарочно ими бряцала. Подумав о том, что девушка таила в себе эти чувства целых восемь лет, Хэцзо невольно проникся к ней сочувствием.
— Я сегодня больше не смогла терпеть… Я всё тебе сказала… Мне уже всё равно, пусть нет мне ни стыда ни совести… — всхлипывала Янъя.
Она на мгновение спрятала лицо за ствол дерева, а потом робко выглянула, чтобы посмотреть на него. В свете луны, ставшем теперь намного ярче, ее лицо, покрытое слезами, само казалось еще одной светлой луной.
Хэцзо не мог не признать, что среди всех девушек в Тяньнюмяо Янъя была одной из самых красивых, если не самой. В этот миг ему нестерпимо захотелось прикоснуться к ее лицу. Или хотя бы вытереть эти слезы, пролитые из-за него. Он протянул руки. И в ту же секунду Янъя всем телом бросилась к нему в объятия. Она крепко прижалась к нему, страстно шепча его имя и порывисто извиваясь всем телом. Хэцзо явственно ощутил две мягкие округлости, прижавшиеся к его груди, и упругость ее живота. Он никогда еще не испытывал ничего подобного. Это пробудило в нем дремавшую мужскую ярость. Недолго думая, он с силой сжал Янъю в объятиях, прижав ее к стволу тополя, и тоже задвигался. Их тела слились в едином ритме, двигаясь навстречу друг другу. Они отчаянно пытались стать единым целым и в то же время сохранять дистанцию, чтобы в этом неистовом трении поймать то невыразимое, пьянящее наслаждение. Они сплелись, как две змеи в тесной норе, как два куска теста, брошенные в кипящее масло… Вдруг Хэцзо услышал вдалеке чей-то крик.
— Кто-то идет! Перестань! — прошептал он.
Янъя замерла и открыла глаза.
Хэцзо узнал голос — кричал Лаокао, дозорный второй бригады. Крик доносился со стороны Черепашьей макушки. Хэцзо сразу понял: поймали вора. Он развернулся и побежал на голос. Пробежав пару шагов, он услышал:
— Я с тобой! — Янъя побежала следом за ним.
На склоне Черепашьей макушки вор уже был схвачен с поличным. Он сидел на корточках на краю поля, а рядом стояла корзина, наполовину заполненная срезанными колосьями проса. Хэцзо пригляделся — это же старый лентяй Фэн Дацзяо!
— Опять ты? — с досадой воскликнул он.
Янъя тоже подбежала. Увидев, кто попался, она в сердцах топнула ногой:
— Как же с тобой стыдно! Совсем совесть потерял, а мне каково людям в глаза смотреть?!
Лаокао продолжал отчитывать старика:
— Тебе восьмой десяток пошел, сидел бы дома, спал! Какого лешего ты по чужим полям шастаешь, урожай воруешь?!
Но Дацзяо лишь вскинул свое костлявое лицо, освещенное луной, и без тени смущения, с искренним возмущением ответил:
— Ничего я не ворую! Кто сказал, что я ворую?
Лаокао пнул корзину ногой:
— А это откуда взялось?
— С моего поля! Свое урожай собрал, чужого не брал! — упрямо твердил старик.
Опять за свое! Хэцзо не знал, смеяться ему или плакать. Этот старик каждый год лазил воровать урожай, и каждый год на одни и те же поля. А когда его ловили, неизменно заявлял, что собирает со своего. Это была одна из главных притч во языцех в Тяньнюмяо. Но ведь и правда, злило и смешило одновременно: сколько лет уже коллективизация, а он всё талдычит — «мое поле»!
Но спорить с ним было бесполезно. Хэцзо знал эту странную стариковскую логику как свои пять пальцев. Старик был безнадежен, с ним никто ничего поделать не мог. Оставалось только одно: забрать корзину с урожаем и отпустить его на все четыре стороны. К тому же сегодня с ним была Янъя, и устраивать скандал было бы совсем некстати.
— Янъя, уведи его домой, — сказал Хэцзо.
Но Янъя надулась:
— Не буду! Сам пришел, сам пусть и возвращается!
Она придвинулась к Хэцзо и командным тоном бросила старику:
— Долго еще сидеть будешь? Прикажешь в паланкине тебя нести?
Дацзяо посмотрел на нее, с трудом поднялся на ноги, согнул свою старую спину и, прихрамывая, побрел под гору.
Хэцзо, глядя ему вслед, сказал Янъе:
— Иди, помоги ему, а то еще свалится.
Но Янъя не сдвинулась с места, продолжая пристально смотреть на Хэцзо. Тот понял ее взгляд и, повернувшись к Лаокао, сказал:
— Лаокао, пойдем-ка проверим, что там на северном склоне.
С этими словами они с парнем зашагали вдоль межи.
Две слезы скатились по щекам Янъи. Она посмотрела вслед удаляющемуся Хэцзо, затем на старика, тяжело ковыляющего под гору, и процедила сквозь стиснутые зубы:
— Старый хрыч! Старый хрыч! Чтоб ты сдох!…
По дороге домой Янъя не стала догонять Дацзяо. Она шла далеко позади него. Старик ускорял шаг — и она шла быстрее; старик замедлялся — и она сбавляла ход. Несколько раз он спотыкался о камни и падал, но она не подходила помочь. Просто стояла и ждала, пока он сам поднимется, а потом снова плелась следом на почтительном расстоянии.
Она ненавидела старика всей душой. «Если бы не он, если б его не поймали, всё бы сегодня случилось!» — думала она, живо припоминая каждое мгновение в объятиях Хэцзо. «Он бы мне всё пообещал! А из-за этого позора… Хэцзо сразу остыл!» Почему? Да потому, что у нее такой отец! «Этот старый хрыч опозорил меня на всю округу! Всю жизнь мне испортил!» — от этих мыслей ненависть к Дацзяо разгоралась в ней с удвоенной силой.
Она смотрела на ковыляющую в лунном полумраке, прихрамывающую тень и вдруг поймала себя на мысли, что это не человек, а какой-то монстр. Настоящее чудовище.
В самых ранних воспоминаниях Янъи приемный отец всегда был лентяем. Прозвище «Старый Лентяй» к тому времени уже намертво закрепилось за ним в деревне. Приемная мать, конечно, рассказывала ей, каким он был в молодости — работящим и честным. Но эти рассказы казались Янъе сказками, чем-то бесконечно далеким и нереальным. С тех пор, как она себя помнила, старик не делал по хозяйству ровным счетом ничего. Все мужики в деревне целыми днями пропадали в бригаде, а он — никогда. Правда, его праздность порой дарила ей минуты теплой семейной близости. Он часто брал ее и внука Юньпиня гулять в поле: весной они ловили ящериц, летом — кузнечиков, осенью раскапывали мышиные норы, а зимой забирались на солнечный склон канавы и грелись на солнышке. Поиграв с ними, он учил их петь перевертыши:
Всё на свете кувырком,
Муравей мост проломил пешком!
Тыква в четыре ляна на дно легла,
Тысячецзиневый каток вода снесла!
Что с того? И пусть себе плывет!
Мышь поймала огромного кота за живот!
Переулок с востока на запад шел, а мы с севера на юг бредем,
Вышел за ворота — человек укусил собаку на улице днем!
Схватил я собаку, чтоб камень разбить,
А камень вскочил и давай меня за руку кусать!
Втроем — старик и двое малышей — они играли, пели, а когда вечерело, шли домой ужинать и спать. Но эта идиллия длилась недолго. Подрастая, Янъя стала замечать, что в деревне приемного отца не уважают. Когда Дацзяо выходил на улицу, за ним часто увязывалась стайка мальчишек и горланила:
Старый лентяй, старый лентяй,
Из-за лени весь в чирьях!
Лень давить, лень выдавливать,
Только жидко в штаны наваливать!
Янъе и маленькому Юньпиню было обидно. Обругав мальчишек, они бежали домой и приставали к деду: почему он не работает? почему он «Старый Лентяй»?
Старик только глаза пучил:
— Кто сказал, что я не хочу работать? Это они мне не дают!
— Кто не дает? — допытывалась Янъя.
— Кооператив! — отвечал Дацзяо.
Янъе это казалось странным, ведь кооператив как раз звал его работать! Она сама не раз видела, как в страду приходил бригадир и звал его в поле, а он отказывался. Когда она прямо спрашивала об этом, старик пускался в долгие и путаные объяснения: рассказывал, как он поднимал целину, как покупал землю, как всё это отобрали, как отобрали вола, как заставляли подчиняться приказам… Дети, конечно, ничего не понимали. Слушая его бормотание, они забывали о своих расспросах и начинали возиться и играть. Так «Старый Лентяй» и остался Старым Лентяем. Только когда Янъя и Юньпинь пошли в школу, на их место пришел другой внук — маленький Юньлэй.
Янъя также помнила, что лень приемного отца очень рано стала причиной семейных раздоров. Приемная мать то и дело уговаривала его пойти на работу в бригаду, но старик был непреклонен.
— Ладно, ты год не работал, два не работал, но нельзя же так всю жизнь! — горячилась Сюсю.
Дацзяо упрямо мотал головой:
— Не буду работать! Не буду, и всё!
— Посмотри на других! У многих земли было больше нашего, и скота больше, а вступили в кооператив — и работают как миленькие! — не унималась жена.
Но Дацзяо стоял на своем:
— А я не такой! Не буду я под чужую дудку плясать!
В конце концов Сюсю плюнула и перестала с ним спорить. Сын Цзямин тоже пробовал вразумить отца, но его слова и вовсе пролетали мимо ушей. Невестка Сифэнь, в отличие от остальных, не сдавалась. Целыми днями она ходила по двору и, как говорят, «указывая на тутовник, бранила софору» — то есть ругала мужа или детей, но так, чтобы всем было понятно, что метит она в свекра. И все ее упреки так или иначе сводились к лени. Удивительно, но старик словно выработал железную выдержку: Сифэнь могла брызгать слюной на весь двор, а он сидел с закрытыми глазами и ушами, не подавая ни малейшего признака недовольства. Видя, что ее ругань не действует, Сифэнь сменила тактику и потребовала раздела имущества. Это был беспрецедентный шаг: единственный сын в семье собирался отделиться от родителей! Такого в Тяньнюмяо еще не бывало. Цзямин, конечно, был против и сильно с ней скандалил. Сюсю, устав плакать и умолять мужа, принялась плакать и умолять невестку. Но Сифэнь была непреклонна. В конце концов, за год до начала Культурной революции, она заставила Цзямина построить три новых комнаты на западном краю деревни и переехать, навсегда отделившись от стариков.
Сифэнь в основном попрекала свекра ленью. На самом деле, грех постарше у старика был иной — воровство. В детстве Янъю не раз будили среди ночи крики приемных отца и матери. Открыв глаза, она видела одну и ту же сцену: старик сидел на корточках, довольно скалясь над корзиной с бататом, арахисом или другим зерном, а мать, сверкая глазами, требовала немедленно отнести всё обратно. Старик же стоял на своем с полным достоинством:
— Я не чужое взял, я со своего поля принес! В те годы, когда мы единолично пахали, я им эту землю в аренду сдавал, так что по-хорошему они мне должны были четыре-пять десятых урожая платить! Разве я много взял?
— Ты совсем из ума выжил, старый дурак! — в ярости кричала мать. — Открой глаза и посмотри, чья это теперь земля!
Старик упрямо выпячивал подбородок:
— Моя, и всё тут! Это кооператив у меня ее силой отобрал! Имею полное право взять немного зерна!
Мать не могла его переспорить и пыталась вырвать корзину, чтобы унести обратно, но старик пугался:
— Ты что, хочешь, чтобы Нивэй меня на проработку потащил?
Тогда мать бросала корзину, принималась бить мужа ладонями и кричать:
— Старый осел! Твердолобый ты баран!
Дацзяо не сопротивлялся и не отвечал, только низко опускал голову, втягивал шею и крепко прижимал к себе добытое в поле зерно… Такие вылазки редко проходили гладко, и его часто ловили дозорные. Когда его приводили в деревню, начальник охраны Нивэй не церемонился, хлопал себя по бедрам и орал:
— Решительная борьба! Только решительная борьба! Кто подрывает социализм — того не пощадим, хоть родная кровь!
Обычно он заставлял Дацзяо сидеть на полу в штабе бригады, вытянув ноги, до тех пор, пока тот не признает вину. Но Дацзяо не признавал и продолжал нести свою околесицу. Нивэй, окончательно выйдя из себя, проводил собрания во второй бригаде, где состоял Дацзяо, чтобы «разоблачить» его. Хотя Дацзяо побаивался такого количества враждебно настроенных людей, он, едва поднявшись на помост, тут же сгибал спину и повторял:
— Я виноват! Я виноват! Больше не буду!
Но как только собрание заканчивалось, он принимался за старое. Эта история даже привела к тому, что Нивэй подал в отставку. Он пришел к Фэн Тетоу и заявил:
— Всё, с меня хватит! Я не могу с ним справиться, никаких сил не хватает. Назначь меня лучше начальником комитета бедноты — буду заниматься помещиками и кулаками, их-то я не боюсь!
Тетоу просьбу удовлетворил, и Нивэй стал начальником комитета бедноты.
Когда Янъя с приемным отцом дошли до края деревни, луна поднялась выше, заливая улицы таким ярким светом, что спрятаться было негде. Янъя мечтала, чтобы сейчас стояла кромешная тьма. Если не тьма, то хоть бы тучка какая налетела и прикрыла луну! Но ни одного облачка не спешило на помощь, они словно специально сторонились, выставляя Янъю на посмешище. Ей оставалось лишь надеяться, что отец пойдет быстрее. Но тот, пройдя немного, замедлил шаг и замялся.
Янъя поняла: отец боится гнева старой матери. Уже много лет, стоило Дацзяо собраться на ночную «вылазку», Сюсю пыталась его остановить. Иногда удавалось, иногда нет. Последние лет пять-шесть у Сюсю развилась «куриная слепота» — по вечерам она ничего не видела и уже не могла преградить ему путь. Зато придумала другой способ борьбы: каждый раз, когда Дацзяо уходил, она вынимала из-за двери лозу и сидела во дворе, поджидая его. Возвращаясь, старик слышал ее голос, и она охаживала его лозой, а потом, ощупью дойдя до комнаты, продолжала отчитывать. Так было всегда. Каждый год. Это стало ее постоянным, упорным и решительным методом протеста.
Когда Дацзяо замедлил шаг, Янъя поравнялась с ним. Почувствовав от него знакомый неприятный запах, она не выдержала:
— Совсем стыд потерял!
Но Дацзяо, услышав это, огрызнулся:
— Я стыд потерял? Есть люди похуже меня!
Янъя насторожилась:
— Кто это?
Старик, не спеша заложив руки за спину, медленно проговорил:
— Тот, кто ходит к мужикам на сторону! Яблоко от яблони недалеко падает!
Янъю словно ударило током. Она прижала руку ко рту, чтобы заглушить крик, и бегом бросилась к своему двору.
Прошло немного времени, и как только Дацзяо, переваливаясь, вошел в ворота, по его лицу и телу со свистом хлестнула лоза. На этот раз удары показались ему гораздо сильнее, чем прежде. Он вскинул руку, защищая лоб, и в свете луны увидел стремительную, как у олененка, фигуру Янъи.
Всё, что происходило в эту ночь во дворе, не потревожило лишь один уголок — маленькую, ветхую западную комнатку. Как только стемнело, в ней погас свет. Когда Янъя тихонько выходила — в домике было тихо; когда Дацзяо, преследуемый старой Сюсю, собирался уходить — в домике было тихо; даже когда среди ночи во дворе раздавались удары лозы — там по-прежнему стояла тишина, словно ни одно живое существо не обитало в этих стенах.
Но когда ночь была на исходе и стихли упреки в главной комнате и тяжелые вздохи в восточном флигеле, дверь домика тихонько скрипнула. Из него вышел Нин Юй — уже мужчина средних лет. Вздрогнув от прохладного осеннего ветра, он сходил в туалет в углу двора, а затем взял у стены метлу и вышел за ворота.
Нин Юй выходил на подметку улицы.
Он мел южный отрезок главной деревенской улицы, от железного быка до перекрестка в центре деревни — всего около двухсот тридцати шагов. Раньше здесь мел богатый середняк Нин Сюэдо. В 1965 году старик умер от болезни, и Нивэй, прикинув, что других владельцев земли в деревне не осталось, назначил Нин Юя на эту «должность». С тех пор тот должен был вставать до рассвета, подметать улицу, а потом идти в поле на общие работы. Конечно, этот час утреннего труда не засчитывался в трудодни.
Когда Нин Юй дошел до въезда в деревню, луна всё еще висела на западе, а за восточными горами едва пробивался серый рассвет. Железный бык, переживший невесть сколько династий, лежал, покрытый росой. Юй подошел к нему и с размаху пнул ногой. Никто не знал, почему этот одинокий дворник каждое утро начинает свою неоплачиваемую работу с этого пинка. Отпихнув быка, он брал метлу и, взметая пыль, неспешно начинал подметать улицу к центру деревни.
Центр деревни был местом, куда Юй одновременно и стремился, и которого боялся. Стремился, потому что там был конец работы: закончил — значит, пора идти на полевые работы зарабатывать трудодни, как все нормальные колхозники. А боялся, потому что там его поджидал начальник комитета бедноты старый Нивэй.
Нивэй приходил туда каждый день. Там был самый глубокий в деревне колодец. Каждое утро, когда половина работы была уже сделана, он появлялся на колодезном настиле — летом сидел, зимой корчился, — и в предутренних сумерках он был похож на огромного орла. Он оглядывал окрестности, высматривая «бывших помещиков и кулаков» или их отпрысков, которые, выполняя его указания, подметали улицы и, окруженные клубами пыли, стягивались к колодцу. Нивэй обожал эту картину. Каждый день он пьянел от нее. «Мать их так, — думал он, — вот что значит диктатура! Какое же это блаженство — вершить диктатуру!»
Семь-восемь несчастных дворников испытывали те же чувства, что и Нин Юй. Сначала они мели быстро-быстро, но стоило приблизиться к колодцу, как скорость падала. Никто не хотел слишком рано оказаться на глазах у начальника. Они слонялись вокруг, тянули время, и только увидев, что все остальные уже совсем близко, начинали яростно мести, завершая участок, а потом, опершись на метлы, замирали в ожидании нотации.
Нотации Нивэя были ежедневным ритуалом, отменявшимся только в самую страшную непогоду. Его логика была проста: «Классовая борьба — это сокровище, нельзя забывать о ней ни на день. Помещики и кулаки как черепахи: не ударишь — не высунут голову». Поэтому он должен был их «подстукивать». Он дожидался, когда бригадиры начнут собирать людей на работу, и когда по улице начнут ходить люди. Если было рано, он сидел на настиле, заставляя их стоять вокруг, как изваяния, с метлами в руках. И лишь когда на улице появлялись прохожие, Нивэй выбивал трубку о камень, поднимался и начинал вещать. Его речи не менялись уже десять лет. Всё про то же: власть принадлежит пролетариату, бедняки — хозяева страны, помещикам и кулакам — сидеть смирно и не дергаться. Лишь после смерти Председателя Мао содержание слегка изменилось. После общих слов он переходил к индивидуальным разносам: Ивану надо то, Петру — это, и каждый должен был кивать в знак согласия. Заканчивал он неизменно одним: «Ладно, идите в поле! Но помните: если кто будет плохо работать — завтра с утра отвечать будете здесь!» После этого «объекты диктатуры» серой тенью разбредались по домам, брали мотыги и плелись в свои бригады.
Этим утром Нивэй снова начал свою проповедь:
— Повторяю в сотый раз: ведите себя тихо, не вздумайте ничего замышлять! Не думайте, что если Председателя Мао не стало, то и мир перевернулся! Председателя Мао нет, но есть Председатель Хуа — он надежный преемник, наш мудрый вождь! Он продолжает дело Председателя Мао! Маршрут Председателя Мао — это стальные рельсы, они вечны! Сейчас прошел десятый съезд, задача — упорядочить дела в стране! А главное дело — классовая борьба! Классовая борьба — это сокровище! Вы там не вздумайте проявлять свою черепашью сущность, поняли? Сейчас везде, от центра до мест, разоблачают «банду четырех». В центре их уже повязали, теперь добираются до провинциальных и уездных «банд». Знаете, что Линь Чжунму, целый первый секретарь уездного комитета, уже под следствием? Каждый день пишет покаянные письма, а толку ноль! Это идеологическая линия, если линия неверная — жди беды! В деревне тоже будем ловить! Кто вредит — тот «банда четырех»! Не вздумайте рыпаться, не то будете как «банда четырех»… Нин Юй, слушай внимательно: прежде всего, даже не думай ни о чем запретном! Я знаю, что тебе, холостяку, тяжело, но ты сам виноват — это грехи твоего отца! Твой отец был отъявленным помещиком, должен был сдохнуть, а долги теперь ты отдаешь! Я знаю, что ты не можешь жениться, и от злости отрезал себе… Я знаю! Но ты отрезал член, а не сердце! Ты только и ждешь, как бы власть рухнула, а Чан Кайши вернулся! Выбрось эту дурь из головы!
Услышав это, Нин Юй втянул голову в плечи и сжал ноги, словно все окружающие видели его увечье.
Как раз когда Нивэй распинался, к колодцу подошел бригадир второй бригады Фэй Сяогань. Солнце уже поднялось высоко, он уже дважды обошел все дворы, но на месте сбора у железного быка стояло всего несколько человек. Он в ярости крикнул начальнику бедноты:
— Дядя, ты посмотри, люди и так работают как проклятые, чего ты их всё учишь?! Если бы все были такими послушными, как эти, мы бы в гору пошли!
Сяогань был дерзким малым, говорил всё, что взбредет в голову. Дворники обменялись взглядами, с тревогой поглядывая то на бригадира, то на Нивэя. Но Нивэй на удивление не разозлился, а лишь заметил:
— Сяогань, ты прав! Вот если бы в Тяньнюмяо было еще сто помещиков да кулаков — вот тогда бы мы все дела в два счета порешили!
— Так записывай! — ляпнул Сяогань.
— Жаль, не сорок седьмой год на дворе, — пробормотал Нивэй. — Если б был сорок седьмой, я б из кого хочешь помещика сделал!
Пока они так разговаривали, «объекты диктатуры» стояли с лицами бледнее смерти.
Добавить комментарий