Обычный домик с черепичной крышей и белыми стенами. Снаружи сушится вяленая рыба и овощи, развешана пёстрая одежда — всё так, как и подобает жилищу местных жителей, обитающих у большой реки.
В углу двора сложены рыболовные сети, корзины, тазы — всё прибрано и аккуратно.
На первый взгляд, никаких подозрений.
Внутри дома слышатся стоны молодого мужчины. Старик во дворе по колено в земле, копает, время от времени черпает воду из колодца, заливает её в грунт и перемешивает палкой. Если дать этой воде отстояться, получится «земляная вода» — единственное средство, способное нейтрализовать яд, возникающий от сочетания офиопогона и карася.
Цинь Чангэ, затаившись на дереве за пределами двора, внимательно следила за стариком. Его движения казались обычными, без изъянов.
И всё же в его походке чувствовалась некая скованность, словно он был где-то ранен.
Двор уже был окружён в несколько рядов — мухе не пролететь. Цинь Чангэ знала, что в открытом бою ей не одолеть Бай Юаня, поэтому ставка была на численное превосходство: вряд ли Бай Юань, уходя от погони вместе с королевой, держит при себе большой отряд.
Сделав едва заметный жест, Цинь Чангэ спрыгнула с дерева и стрелой метнулась во двор.
В тот же миг вдоль стен и по периметру двора появились арбалетчики. Множество холодно мерцающих стрел выстроились в безупречную чёрную линию, плотным кольцом сомкнувшись вокруг неё.
Старик, копавший воду, взмахнул железной лопатой. Холодный блеск лезвия с пугающей скоростью устремился к самому сердцу Цинь Чангэ.
Одновременно из четырёх углов двора и из-под свесов крыши вылетели чёрные камни, сплетаясь в свистящую сеть, которая должна была накрыть её в центре.
Цинь Чангэ холодно усмехнулась. Резко вытянувшись в струну, втянув живот и сжав кости, она проскользнула сквозь ячейки каменной сети, уворачиваясь от ударов в миллиметре от кожи. Вскинув руку, она поймала летящую лопату.
Раздался хруст — металл не выдержал и лопнул вместе с черенком. Но из конца рукояти внезапно выскочил тонкий железный крюк, который с лязгом зацепил рыболовную сеть у угла стены. Старик дёрнул рукой, и сеть, расправившись, как облако, накрыла двор. Линии сети переливались сине-фиолетовыми разводами — вся она была пропитана ядом.
Старик хотел отпустить сеть и отступить, но Цинь Чангэ улыбнулась:
— Куда же ты?
Одним движением ноги она отправила обломок лопаты в полёт. Удар пришёлся старику прямо в живот, из его рта брызнула застоявшаяся кровь. Не успел он отшатнуться, как Цинь Чангэ настигла его и подцепила ногой под колено, опрокидывая лицом вниз. Она легко рассмеялась:
— Послужишь мне подставкой.
Раздался глухой стон — старик рухнул под неё. В следующее мгновение сеть накрыла их обоих.
Картина выглядела странно: внизу лежала Цинь Чангэ, но она не позволила старику прикоснуться к своему телу — упёршись коленями ему в горло и живот, она удерживала его прямо над собой.
Подмигнув ему, Цинь Чангэ проговорила:
— Чтобы давить на меня, нужно сначала заслужить это право.
Схватив старика за горло, она одним движением сорвала с него маску, открыв лицо молодого человека.
— Генерал И, — медленно произнесла она. — Редкая преданность. Даже будучи раненым, прикрываешь отход… А где же твой очаровательный хозяин?
Выхаркнув кровь прямо на Цинь Чангэ, И Чэн холодно процедил:
— Кто мой хозяин?
Цинь Чангэ уклонилась от брызг крови и улыбнулась:
— Значит, ты не отравлен? Твой хозяин дал тебе противоядие заранее? Как мило с его стороны. Помнится, я слышала, что генерал И и наставник Бай — друзья детства, чья дружба не знает границ. Неужели этот «друг навеки» позволил тебе первым лечь под удар, пока сам прячется в норе, как черепаха?
— Не пытайся посеять рознь, — прошипел И Чэн. — Цинь Чангэ, ты, женщина с дурным роком, приносящая смерть мужьям…
Хлёст!
Фонтан крови, и на землю выпали три зуба.
Цинь Чангэ схватила И Чэна за волосы и вскочила на ноги. В воздухе она сделала грациозный разворот, бросив его на землю, и придавила ногой к груди. Встряхнув ладонью, она холодно добавила:
— Я не против выбить тебе все зубы, если продолжишь болтать.
— Ты…
Хлёст!
Ещё два зуба с примесью крови упали на землю.
— Кажется, поговорка «мудрец умеет приспосабливаться» к тебе не относится? — Цинь Чангэ прищурилась, но теперь она смотрела не на него, а на окно, из которого падала тень высокой фигуры. — Господин наставник, не хотите образумить своего друга детства?
— Убей его, — из дома раздался смеющийся голос Бай Юаня. — Эти пытки недостойны величия Божественной Императрицы. Мне даже жаль тебя.
Тень за окном слегка шевельнулась — словно человек спокойно попивал чай, сохраняя полную невозмутимость.
Цинь Чангэ улыбнулась и медленно сжала горло генерала И.
— Когда-то давно один мальчик приехал с матерью в Восточную Янь. Поначалу у них были деньги, но в гостинице их случайно увидели, и воры украли всё до нитки. Говорят, ту женщину даже выгнали из гостиницы, и ей пришлось скитаться по улицам, пока она случайно не встретила семью, благодаря той семье, что приютила его, и в итоге мальчик, продавая сладости, снова встретил своих спасителей. С тех пор они всегда поддерживали друг друга, а их дети стали лучшими друзьями, чья преданность не угасла спустя годы. Когда тот мальчик возвысился, он щедро отплатил той семье, а его друг детства, благодаря этому покровительству, дослужился до генеральского звания».
В комнате воцарилась тишина. Силуэт за окном чуть шевельнулся.
— Бай Юань, мне очень хочется знать: проявишь ли ты хоть каплю мягкости к своему благодетелю, к единственному другу, который следовал за тобой в огонь и в воду все эти годы? — Цинь Чангэ холодно усмехнулась. — Я не хочу расстреливать тебя из луков, это было бы слишком грубо по отношению к трудам наставника Бая. Выходи, вместе с королевой.
В доме по-прежнему не было ни звука. Тень у окна не исчезла — напротив, она стала чуть ближе, будто пытаясь рассмотреть что-то получше.
Цинь Чангэ взмахнула рукой. Группа воинов Альянса Феникса спрыгнула во двор, навскидку держа арбалеты прямо на силуэт.
— Неужели мне снова придётся считать до трёх? Как скучно. — Цинь Чангэ потянула И Чэна за собой. — Вместо счёта — слушай звуки.
Она подняла руку и улыбнулась.
Хрусть.
Звук ломающейся кости прорезал ночную тишину, заставляя кровь стыть в жилах. И Чэн издал сдавленный крик, подавив его на середине. Острая боль от раздробленной левой руки исказила его лицо; холодный пот крупными каплями упал на землю.
В комнате стояла мёртвая тишина. Даже стоны прекратились.
Силуэт у окна исчез. Арбалетчики напряглись, ожидая атаки, но — ничего.
Цинь Чангэ, насмешливо улыбнувшись, снова подняла руку.
«Хрусть».
Сломана правая рука.
И Чэн забился в конвульсиях, прокусив губу до крови, но упрямо молчал.
«Хрусть!»
Левая нога.
«Хлоп!»
Свист ветра. Бумажная перегородка окна с треском лопнула, деревянная рама разлетелась в щепки, и белый луч света мгновенно метнулся к Цинь Чангэ.
Прямо в сердце И Чэна, который уже терял сознание от боли!
Цинь Чангэ помрачнела. Развернувшись, она оттащила И Чэна, избегая смертоносной стрелы, и тут же швырнула его в объятия своих подчинённых:
— Это ловушка!
Не успела она договорить, как рванулась вперёд, с грохотом вышибая дверь. Стражники за спиной вскрикнули: «Госпожа, осторожнее!», — и бросились следом.
Но Цинь Чангэ замерла на пороге. Окинув комнату взглядом, она с яростным смехом осознала правду.
В комнате не было ни королевы, ни Бай Юаня. Там находился лишь мужчина в сером, который держал странный боксообразный арбалет — именно оттуда вылетела стрела в И Чэна. В углу стоял другой человек, а перед ним — железный каркас, одетый в широкие одежды из бледно-золотого парчового шёлка. Перед чучелом горела лампа, под правильным углом отбрасывая тень на окно. Мужчина держал в руках тонкие нити — те самые движения «попивания чая» были лишь игрой нитей в его руках.
Манекен был сделан на удивление искусно: плавные линии, естественные позы — с первого взгляда и правда можно было принять за Бай Юаня.
Цинь Чангэ оставалось лишь холодно усмехаться. В самом начале говорил действительно Бай Юань, но позже — уже нет. Она была так уверена, что окружила его со всех сторон, что звук голоса и правдоподобная тень — при И Чэне в её руках — казались гарантией успеха. Она и помыслить не могла, что он использует даже своего ближайшего друга как наживку.
Этот человек, который когда-то публично клялся чиновникам Восточной Янь: «В детстве я получил милость от рода И, и отплачу за неё всей своей жизнью», — чью преданность И Чэна знал весь дворец… Тот, кого все считали его неразлучным другом.
Именно зная, насколько И Чэн дорог Бай Юаню, Цинь Чангэ пыталась вынудить его выйти, иначе она давно приказала бы изрешетить дом стрелами.
Оказалось, что этот наставник Бай достиг вершин человеческого познания как в страстности, так и в безжалостности. Он мог пожертвовать империей ради королевы и выбросить единственного друга ради спасения собственной шкуры.
Цинь Чангэ продолжала насмешливо смотреть на них, широким шагом приближаясь к обоим. Те, увидев её, побледнели и сжали челюсти, готовясь покончить с собой. Цинь Чангэ не стала их останавливать, лишь холодно наблюдая:
— Грызите, грызите быстрее.
Те двое замерли, забыв догрызть зубами яд, и ошарашенно уставились на неё. Цинь Чангэ хлопнула в ладоши, и стражники тут же бросились вперёд, скручивая пленников.
Мужество совершить самоубийство — вещь мгновенная: как только этот миг проходит, воля к жизни вспыхивает с новой силой. Оба жалобно заскулили, ползая на коленях и вымаливая пощаду:
— Госпожа, мы знаем, куда отправился наставник! Мы знаем!
— Я тоже знаю, — холодно перебила их Цинь Чангэ. Она отступила на шаг и, окинув комнату цепким взглядом, нахмурилась.
Входа нет?
Как ученица школы Цяньцзюэ, мастерски владеющая искусством расстановки ловушек, она должна была заметить вход в потайную комнату с одного взгляда. Но сейчас — ничего.
Неужели он просочился сквозь стены? Увы, в стенах не было пустот, она это уже проверила.
Люди склонны искать механизмы в привычных местах: в стенах, под кроватью… но Бай Юань никогда не ходит проторенными путями.
Она снова отступила, окидывая взглядом всё помещение: стол, стулья, кровать… ничего необычного.
Необычного…
В этой комнате всё же было что-то особенное.
Глаза Цинь Чангэ вспыхнули — она с размаху ударила манекен, стоявший в углу.
Фигура рухнула, и оказалось, что под ногами у неё прочно закреплена железная цепь, уходящая глубоко в пол.
— Такой скрытный вход, такое изощрённое мышление, — глаза Цинь Чангэ изменились. Левой рукой она рывком отшвырнула одного из пленников, а правой с силой дёрнула за цепь.
— Бум!
Густой залп стрел вырвался из-под поднятой крышки люка, мгновенно превратив мужчину в чёрном, стоявшего слишком близко, в решето.
Не глядя на труп, Цинь Чангэ приготовилась прыгнуть вниз, но в этот момент показались стражники, наперегонки ныряя в проём.
Горько усмехнувшись, она проронила:
— У него не было времени готовить много ловушек, эта — единственная…
Прежде чем она успела спуститься, люди уже выбрались обратно:
— Туннель очень короткий, выходит в сухой колодец в трёх домах отсюда. Там уже никого нет!
Но Цинь Чангэ смотрела лишь на края железной крышки — на них алели капли крови. Она подала знак, и стражники, поняв без слов, оттеснили Сыкун Хэня подальше.
Присев на корточки, она коснулась крови пальцем и задумчиво проговорила:
— Значит, она и впрямь тяжело больна… Я ещё удивлялась: целый месяц, при способностях Бай Юаня, он продвинулся только досюда и всё медлил с отъездом. Оказывается…
Взмахнув рукой, она приказала:
— Прямо к причалу Яньчэна!
Ночной ветер, пропитанный солёным запахом, становился всё яростнее. Смесь ароматов вяленой рыбы и цветущего в марте хлопчатника в воздухе была такой густой, что казалась кровавой.
Цинь Чангэ вела своих людей сквозь тьму. Она не намеревалась задействовать местные войска: Яньчэн хоть и стал территорией Западной Лян год назад, но кто знает, что на уме у местных жителей? Поэтому она не оповестила даже власти.
Это обернулось неприятностями. На главной улице города, в квартале Пинкан, охрана заметила отряд Альянса Феникса и с криками бросилась в погоню. Цинь Чангэ, не теряя времени, сорвала с пояса жетон и приказала старшему Ту Ину уладить дело. Ту Ин стал новым главой Альянса после ухода Ци Фань, но Цинь Чангэ больше никого не назначала — в её сердце места «трёх героев» навсегда остались пустыми.
Ту Ин ускакал выполнять приказ, а Цинь Чангэ продолжила погоню. Если Бай Юань засветился здесь, значит, дальше он пойдёт по воде.
Заранее она приказала блокировать причалы, выкупить у лодочников все вёсла и уничтожить их, гарантируя, что ни одно судно не выйдет в море. Она не верила, что Бай Юань носит вёсла с собой: если начнёт грести мечом — не сможет парировать стрелы, а если руками — будет крутиться на месте.
Когда они примчались к причалу, то увидели Бай Юаня. Он нёс женщину, в окружении охраны, а у дерева, скрытого тенью, отчаливала лодка.
Человек на лодке, в одежде рыбака, обернулся и улыбнулся Цинь Чангэ. Он поднял руки, и в ладонях возникло белое сияние, которое тут же разделилось на два меча. Мечи расширились, превращаясь в вёсла.
Цинь Чангэ побледнела от ярости. Проклятый Шуй Цзинчэнь! Его искусство меча «Цайцзюй» позволяло управлять оружием при помощи внутренней энергии — конечно, он мог придать клинкам любую форму! Как она могла забыть об этом опасном противнике?
Впереди Бай Юань издал клич, оттолкнулся, взлетая в облаке пыли, и опустился в лодку вместе с королевой.
— Бз-з!
На берегу десятки клинков сошлись в перекрестье, намереваясь срезать беглеца.
Бай Юань расхохотался, отбивая атаки стражников, и лодка, подгоняемая «световыми вёслами» Шуй Цзинчэня, как стрела рванула прочь.
Цинь Чангэ бросилась в погоню, но сзади донёсся бешеный топот коней.
— Госпожа! Срочное донесение!
Цинь Чангэ резко обернулась.
Ту Ин никогда не стал бы прерывать её в такой критический момент, если бы не случилось нечто ужасное.
Пока в Яньчэне сверкали мечи, в поместье вана Цзинъань царил покой.
Взятый под домашний арест, ван Юй полулежал в «ледяном кругу», окружённый серебром, под светом кроваво-красных фонарей.
Его пальцы были погружены в груду серебряных монет, и никто не видел, что он сжимает в кулаке клочок бумаги.
Прекрасные глаза Юй Цзыси были полуприкрыты; он зачарованно смотрел на красный фонарь, на гранях которого в неверном свете проступал силуэт танцующей девушки с босыми ногами, чьи движения были исполнены грации.
Взгляд Юй Цзыси, блуждавший по свету фонаря, был полон томления, словно в нём отразилось весеннее марево, ещё не успевшее сбросить дыхание снегов. Каждая его черта была наполнена нежностью, а каждое мгновение — бесконечной, растянувшейся на годы тоской.
…Как быстро пролетели годы.
Тот год, та ночь кровавой луны, их встреча на ледяном круге реки Чихэ. На тонком льду, вдали, он увидел её: танец Небесного Демона, осыпающиеся лепестки цветов и звенящая тишина безбрежного океана.
Он замер, натянув поводья, потрясённый до глубины души. С того самого мига его сердце оказалось в плену — каждая его часть навеки запуталась в тех летящих, призрачных движениях танца, и не было ему ни минуты покоя.
Первый луч света в его жизни — один мимолётный взгляд.
Та фигура внутри ледяного кольца — яркая, нежная, изящная — стала для него неувядающим ароматом розмарина, навсегда пропитавшим его мятежные годы.
В тот день, под ледяным ветром, он стоял, не в силах сдвинуться с места. Плавные, текучие движения танца отражались в четырёх зеркалах ледяных торосов; гладкий лёд был полон её теней: взмах рукава, поворот головы, вскинутая стопа, изгиб талии, трепет пальцев…
В её руке был красный фонарь — изысканный и тонкий, но он мерк перед красотой её танца. Мягкий красный свет, летящий вслед за её движениями, превращал всё происходящее в роскошный сон.
Он забыл, где находится и кто он такой.
Сумерки сгустились, ледяной ветер ударил в лицо, заставив его зажмуриться.
И в тот миг, когда он вновь открыл глаза, её и след простыл.
Словно это был сон.
Охваченный отчаянием, он скакал по округе, но ледяной круг был пуст — ни единого следа красавицы.
Если бы на льду не лежал этот красный фонарь, он был бы уверен, что всё это — лишь морок.
Если не сон — то откуда взялась эта неземная грация? Если не сон — то как могло явиться такое величие, достойное небожительницы?
Может, этот фонарь она обронила случайно, чтобы оставить ему на память?
Он тихо сжимал фонарь, не понимая, в каком мире находится.
Позади солдаты шепотом торопили его — битва не окончена, генерал Сяо ждёт подкрепления.
В конечном итоге он ушёл, оборачиваясь на каждом шагу, думая: «В следующий раз, в следующий раз, когда я встречу её, я не побоюсь прервать её божественный танец, я спрошу её имя, узнаю, кто она и где живёт».
…Следующего раза не было.
В тот миг, когда он повернулся спиной к ледяному кругу, он даже не догадывался, что тот ослепительный взгляд был предназначен стать единственной встречей в жизни. Судьба не подарила ему продолжения, не смилостивилась над годами его мучительных поисков.
Река Чихэ безмолвствовала. Он искал её много, много лет.
Ради этих поисков он предал друзей, пожертвовал собой, превратившись в человека, которого сам же и презирал.
Шесть лет назад пришло письмо. Младший брат по школе, с которым они никогда не общались, спросил: «Хочешь снова увидеть ту девушку, что танцевала на леднике?»
Только от этого вопроса он потерял сон на целый месяц.
А затем ответил отказом.
Бай Юань не спешил. Он прислал ему кусок красного шёлка. На вид — ничего особенного, но когда он поднёс его к свече, то увидел тот самый танцевальный шаг, который преследовал его все эти годы.
Он припомнил, как тогда её ленты развевались на ветру — шёлк был точно такого цвета.
Он раз за разом подносил ткань к огню, а потом прижимал к лицу, упиваясь этим едва уловимым ароматом далёкого прошлого.
Через три дня он связался с Бай Юанем и сказал: «Хорошо».
С этого дня он предал друзей, плёл заговоры и, объединившись с ним, убил женщину, которую любил и ценил превыше всего на свете.
Он связался с Ань Фэйцином, чтобы тайно ввести Шуй Цзинчэня в столицу.
Он пробрался во дворец Чанлэ, установил механизм, переданный ему Шуй Цзинчэнем. Ранее он беседовал с Государем, выведал распорядок дня Императрицы и в те полчаса совершил то, чего больше всего на свете не хотел делать.
В тайной комнате он сговорился с вдовствующей Императрицей Цзян, чтобы возложить вину в измене на Жуйи.
Он передал вдовствующей Императрице половину «зелёного плода» — легендарного сокровища священной горы Цинма. Без цвета и вкуса, без яда, он не убивал, но подчинял волю того, кто его выпил, заставляя делать всё, что внушит «отравитель». Если только мастер секты Цинма не снимет заклятие особым способом, человек никогда не вспомнит, что он совершил.
Конечно, он не собирался возвращать Государю эти воспоминания.
Он лишь отчасти опасался вдовствующей Императрицы, не желая, чтобы она поняла истинную силу плода и использовала её против Императора — он лишь сказал ей, что это поможет усмирить вспыльчивый нрав Государя и отвратить его от женского внимания, дабы не дать Цинь Чангэ единолично властвовать в гареме.
Вдовствующая Императрица использовала плод, когда Сяо Цзюэ пришёл выразить ей почтение. Он планировал, что она лишь подавит волю Императора в ту ночь, а он сам найдёт способ внушить ему мысль о «побеге Жуйи». Но вдовствующая Императрица питала к Чангэ такую ненависть, что, давая Сяо Цзюэ чай, она попыталась внушить ему: «Иди и вырви ей глаза».
В ту ночь Сяо Цзюэ вошёл во дворец Чанлэ. Юй Цзыси был на крыше, его пальцы судорожно сжимали глазурованную черепицу, наблюдая, как Сяо Цзюэ медленно приближается, как вдовствующая Императрица прячется в тёмной галерее, и как Сяо Чэнь, заметив неладное с Сяо Цзюэ, в тот же миг отозвал стражу, снял охрану дворца Чанлэ, позволив Сяо Цзюэ войти в залу без помех — и вырвать глаза Чангэ.
Огонь был делом рук Шуй Цзинчэня, как и убийство дворцовых слуг. Юй Цзыси лишь завороженно смотрел на звёзды и луну, снова и снова кроша в руках уже треснувшую черепицу.
Когда Шуй Цзинчэнь расправлялся со слугами, Сяо Цзюэ, бережно держа её глаза, медленно шёл обратно во дворец Лунчжан. Юй Цзыси не смел оставить их во дворце — если бы Сяо Цзюэ нашел их позже, это привело бы к неминуемой катастрофе. Он отвёл Шуй Цзинчэня в пустующие покои, приказав ждать, пока он обеспечит им безопасный выход, а сам бросился во дворец Лунчжан и парализовал Сяо Цзюэ. Он собирался уничтожить эти глаза, но вдруг сердце пронзила острая боль: вспомнив пожар в Чанлэ и то, что от Чангэ почти ничего не осталось, он не смог заставить себя выбросить часть её тела. Напротив, он взял со стола Сяо Цзюэ шкатулку из-под донесений, спрятал их туда и направился во дворец Чаншоу.
Он подмешал остатки «зелёного плода» в чай вдовствующей Императрицы Цзян. Когда она выпила его, он стёр из её памяти воспоминания об их сговоре и самом плоде, оставив лишь приказ Сяо Чэня об отводе охраны. Если когда-нибудь всё вскроется, пускай принц Чжао несёт это бремя в одиночку!
В тот момент, когда он применял магию к Императрице, он случайно заметил тайник в стене с пионами и поддался порыву — спрятал шкатулку туда.
Выйдя из Чаншоу, он увидел, что Шуй Цзинчэнь вернулся в Чанлэ, чтобы забрать тело Чангэ. Когда Юй Цзыси спросил, что он задумал, ответ Шуй Цзинчэня вызвал у него приступ ярости. Завязалась схватка. Появился таинственный человек в белом с невероятным мастерством боя, и в этой суматохе каждый из троих успел похитить лишь часть останков Чангэ.
Он построил гробницу для своей части Чангэ в густом лесу под горой Шанлинь. Там до сих пор оставались ловушки, установленные ею при жизни, и это вызывало в нём щемящее чувство близости. Иногда он приходил туда, чтобы посидеть в тишине, вспоминая те дни, когда они скакали по полям сражений, смеясь над врагами; вспоминал их бесконечные споры с этой ненавистной, но такой хитрой женщиной — споры, которые всегда заканчивались дракой, а потом — новыми спорами.
…Те дни он похоронил навсегда.
Похоронил, предал, разрушил — но не смог купить ценой этого встречу с той, о ком грезил, не смог купить её саму.
Бай Юань говорил: она тяжело ранена, возможно, никогда не очнётся. Он лечил её, поддерживая жизнь ледяным женьшенем с горы Цинма, скрывая её тело в ледяной пещере, напичканной ловушками. Бай Юань мог входить туда, но запрещал это ему.
Бай Юань говорил, что она в сознании, но малейшее волнение может стоить ей жизни, поэтому будить её нельзя.
В тот день, когда он услышал это, он простоял перед входом в пещеру долгие часы. Почему прозрачный ветер на вершине горы резал кожу, как лезвие? Каждый порыв оставлял на его теле кровавую рану.
Эта кровь навсегда замёрзла на горе Цинма, превратившись в вечный алый ледник.
Он убил Чангэ, предал Сяо Цзюэ, растоптал дружбу всей своей жизни — и даже не смог взглянуть на неё в последний раз.
А ведь Чангэ… та умная, хитрая и повелевающая миром женщина… Он всегда верил, что она будет идти с ним плечом к плечу, скакать по ветру, смеясь над судьбами шести стран. Она была его боевой подругой, его верным товарищем — или, если бы он встретил её первой, он был уверен, что полюбил бы её всем сердцем.
Но всё это были лишь надежды, предположения, роковая судьба.
У него был выбор — быть с ней, но он выбрал самый трагический путь.
Он собственноручно убил своего единственного друга, своего товарища, лишь ради призрака той танцующей девушки в ледяном круге.
Тридцать три небесных чертога — выше всех чертог вечной печали; из четырёхсот сорока недугов — горше всех недуг тоски.
…Юй Цзыси, озарённый красным светом фонаря, улыбался, и улыбка эта текла, словно вода. С годами он научился прятать свои мысли за этой улыбкой, весенней, переменчивой — в ней все его тайны уплывали прочь, как бумажные фонарики по реке.
Когда он понял, что она вернулась?
Кажется, в тот день, когда казнили «волков». Она съязвила — в её словах промелькнула та самая манера спорить, что была присуща ей годы назад, а в её чёрных, как оникс, глазах блеснул знакомый свет.
Это было лишь мгновение узнавания. Он не смел верить: он собственными глазами видел, как она умирала, сам вынимал её глаза, сам хоронил её кости. Никто не касался её смерти ближе, чем он.
Но с каждой новой встречей он запутывался всё сильнее. Он жаждал новых столкновений, пытаясь разглядеть в них те самые следы, что хранились в его памяти.
Когда «Мин Шуан» умерла, он не поверил. Он продолжал искать, пока не нашёл Чжао Моянь — с совсем другим характером, но с пугающе похожим взглядом.
Мин Шуан, Чжао Моянь, Цинь Чангэ — три разных образа постепенно сливались в единый, знакомый силуэт, пока он своими провокациями выманивал правду.
Он знал: она вернулась.
В тот миг, была ли в его сердце скорбь или радость, он уже не помнил. Чангэ, Чангэ… Ты пришла взыскать свой долг?
Он вовсе не хотел ничего скрывать, но больше всего на свете желал увидеть её вновь — свою возлюбленную, которая всё ещё покоилась в ледяной пещере, так и не открыв глаз.
В тот день он не мог не отпустить Бай Юаня. Её жизнь зависела от него, и неважно, лгал Бай Юань или нет, — призрачная надежда лучше, чем полное её отсутствие.
В тот вечер Чангэ пила с ним крепкое вино у реки Чихэ. Она назвала его «лисом в цветах». Он слышал это ясно, но отчаянно не хотел признавать правду.
Нет, я не хочу знать, что ты — ядовитая мать-скорпион. Я не хочу знать, кто ты на самом деле. По крайней мере, сейчас. Иначе я буду вынужден вновь стать твоим врагом. Кошмара хватило одного раза, второго я не выдержу.
Я не хочу повторения, но почему судьба всякий раз загоняет меня в этот тупик?
…Пальцы Юй Цзыси, зарытые в «сугробы» из серебряных монет, снова сжались. Внутренняя сила, которую он не мог сдержать, раздавила крошечный восковой шарик.
В записке говорилось:
«Государь А-Цзюэ мертв… А-Цзюэ мертв…»
«Чангэ охотится за Бай Юанем, не щадя жизни…»
«Ей стало лучше. Как только она закончит дело и устранит угрозу со стороны Бай Юаня, он сможет её увидеть…»
«Но если Бай Юань умрёт, он никогда, никогда больше её не встретит…»
Юй Цзыси вдруг безумно рассмеялся.
Смех его — низкий, призрачный — разнёсся по пустому саду. Вокруг всё мелко задрожало: сначала послышался хруст льда, а затем ледяные сосульки и кристаллы, подвешенные под крышами, посыпались вниз, разбиваясь о горы серебра и издавая звонкий, хрустальный перезвон.
С каждым мгновением кристаллов становилось всё больше, превращаясь в настоящий ледяной дождь.
Юй Цзыси продолжал неистово хохотать, его тело сотрясалось, а из уголка рта начала сочиться кровь.
«Бай Юань… Бай Юань… Ты заставил меня убить Чангэ, ты заставил меня отпустить тебя, что привело к смерти Сяо Цзюэ, а теперь ты хочешь, чтобы я убил их единственного сына…»
«Кто… кто ты для меня? А кто… кто я?»
«Я — безумец, лишившийся рассудка, бесстыдный и подлый ничтожество, готовое на всё ради эгоистичных желаний, готовое сжечь дотла весь мир!»
«Моё сердце… где оно? Его давно нет. Оно было вырвано, смято и выброшено много лет назад, когда я предал того, с кем был близок, когда губил товарищей, прошедших со мной огонь и кровь, когда увидел ту женщину, танцующую в ослепительном ледяном зеркале».
Семь великих страданий человеческих.
Рождение, старость, болезнь, смерть, разлука с любимыми, встреча с ненавистными, невозможность достичь желаемого.
Я шёл против ветра, против течения, прочь от людских путей, борясь из последних сил… На западном древе жизни растут плоды, но мне не суждено вкусить плод бессмертия.
…Человек приходит в мир любви и страсти в одиночку, уходит в одиночку, сам несёт бремя радостей и горестей, и никто не заменит его.
Безумный смех постепенно стих. Сад, любовно созданный для воспоминаний о первой встрече, был разрушен до основания. Среди осколков кристаллов человек в красном медленно поднялся.
Его походка была спокойной и ровной.
Как только он подошёл к воротам, путь ему преградил заместитель начальника охраны девяти врат. С почтением, но настороженно, он поклонился:
— Куда путь держит Ваше Высочество? Позвольте нам подготовить карету.
— Я должен во дворце, у меня срочное военное донесение для наследного принца-регента. — Юй Цзыси спрятал руки в широкие рукава, рассеянно глядя в небо.
— Это… — стражник замялся. Государь и наставник перед отъездом строго приказали следить за ваном Юем и ни под каким предлогом не пускать его во дворец. Всё это время ван вёл себя тихо, не создавая проблем, но сегодня… как быть?
— Ты не пустишь меня? — Юй Цзыси бросил на него косой взгляд. В нём не было видимой угрозы, но стражника пробрала дрожь. Он вытер пот со лба и пробормотал:
— Не смею, Ваше Высочество, но…
— Я знаю, что ты не отпустишь меня, пока я не объясню причину, — Юй Цзыси взглянул на него ледяным взором. — Слушай: Государь пал под Юйчэном. Я должен немедленно сообщить это наследнику. Скажи мне, достаточно ли это важное сообщение?
— А-а! — Заместитель попятился, его губы побелели. — Ваше Высочество, такие шутки… шутки опасны…
— Клевета на императора — карается смертью. Я не играю своей жизнью, — Юй Цзыси прищурился. — А ты, если задержишь меня и помешаешь передать весть государственной важности, — не играешь ли ты своей?
Стражник, встретившись с его пронзительным взглядом, ощутил себя так, будто его окатили ледяной водой. Он торопливо отступил:
— Не смею… не смею…
Юй Цзыси больше не обращал на него внимания. Одним жестом он позвал свою охрану, и восемнадцать всадников окружили его, умчавшись прочь в облаке пыли, оставив стражника позади.
Придя в себя, тот вскочил и заорал подчинённым:
— Чего стоите?! Живо доложите начальнику охраны! Случилась беда!
Во дворце Дайи стояла гнетущая тишина, сановники застыли в строгом почтении. Лао Цзя Дуань утирал пот с лица, а юный регент Сяо боролся со сном.
«Ну почему это собрание длится так долго? И почему этот трон рядом с императорским такой высокий? Даже если хочешь отвлечься, нужно быть предельно осторожным».
Баоцзы встал в четыре утра на тренировку, в пять — на аудиенцию, он сидел на троне уже два часа и безумно устал.
Это гудение под ногами… как же оно усыпляет.
Баоцзы с удовольствием зевнул, готовясь подремать под этот естественный «колыбельный» гул.
…Но почему эта «колыбельная» становится всё громче?
Баоцзы нетерпеливо сменил руку, подпирающую голову, и вдруг услышал громкий шум внизу, а затем испуганный крик Лао Цзя Дуаня.
«Да что за шум! Какой негодяй смеет мешать спать наследному принцу?!»
Баоцзы, полный ярости, открыл глаза и увидел, что весь двор в замешательстве: чиновники переглядывались с лицами, полными тревоги и недоверия. Старый Цзя Дуань, трясясь всем телом, прокричал во весь голос:
— Ван Цзинъань лишь болтает вздор! Что за паника? Эй, передайте вану указ: Государь перед выступлением в поход повелел ему оставаться в особняке и молить о прощении. Указ не отменён, как он посмел самовольно покинуть дом? Немедленно препроводить его обратно!
— Но он сказал, что Государь пал под Юйчэном…
— Заткнись! — рявкнул Цзя Дуань так, что вены на его шее вздулись, готовые лопнуть. Чиновник от испуга отпрянул и едва не рухнул на пол.
Наорав на подчинённого, Цзя Дуань тут же в тревоге обернулся к наследному принцу.
Баоцзы застыл на своём месте.
Все чиновники внизу разом подняли головы, уставившись на семилетнего ребёнка, восседающего на троне.
Весть, пришедшая от ворот: Государь якобы поражён стрелой под Юйчэном, армия разбита, и лишь возвращение Императрицы позволило собрать остатки войск и переломить ход битвы… Но это же… это же совсем не то, что было в официальных сводках! В сводках говорилось о великой победе под Юйчэном, а не о смерти Государя. О боже…
Цзя Дуань и Юято с тревогой смотрели на Баоцзы. Цзя Дуань толкнул Юято, тот толкнул Баоцзы, но принц никак не реагировал.
Баоцзы действительно был словно в трансе. Его мысли превратились в спутанный комок. То странное чувство сдавленности в груди, что преследовало его последние дни, навалилось теперь с удвоенной силой, а в голове мелькали хаотичные линии, в которых невозможно было разобраться.
Отец-Император… пал?
Правда?
…Сделав глубокий вдох, Баоцзы вдруг вскочил на троне и зычно крикнул:
— Позвать! Пусть ван Цзинъань войдёт! Я лично хочу у него всё выяснить!
— Ваше Высочество…
— ПУСТИТЕ ЕГО!!
Евнухи, перепуганные силой этого детского крика, отступили. Никто не ожидал, что такой маленький ребёнок способен издать столь грозный звук. Они поспешили прочь, спотыкаясь и падая.
Видя, что ситуация выходит из-под контроля, старый Цзя Дуань с преданностью встал ближе к Баоцзы и отдал приказ страже окружить дворец Дайи.
Добавить комментарий