Лишь Чу Фэйхуань вел себя так, будто ничего не слышал. Он даже не удостоил Шуй Линхуая взглядом.
Едва слова сорвались с губ, Шуй Линхуай понял, что перегнул палку. Несмотря на свою избалованность и дерзость, он все же был выходцем из благородной семьи и понимал, что подобные слова — глубокое, намеренное оскорбление. Он просто был слишком остр на язык и ляпнул это не подумав. Пожалев о сказанном, он уже собирался извиниться, но, скользнув взглядом по лицу Су Сюаня, которое стало чернее дна котла, тут же почувствовал прилив обиды и гнева. Взыграл упрямый нрав: «Раз уж начал, пойду до конца!» Он сердито фыркнул и отвернулся.
Вдруг он почувствовал, как кто-то тянет его за край одежды. Опустив голову, он увидел малыша, которого раньше не успел заметить. Присмотревшись, он поразился, до чего красивый ребенок: огромные блестящие глаза, густые длинные ресницы, иссиня-черные волосы, украшенные маленьким нефритовым венцом, а кожа — чище и нежнее белой яшмы. Глядя на эти румяные щечки, так и подмывало ущипнуть их — не брызнет ли из них сок?
Подумано — сделано. Он с улыбкой обеими руками ухватил Баоцзы за мягкие щеки:
— Ой-ой, что это за кроха? Какая забавная игрушка! Какая прелесть!
Су Сюань внезапно отвернулся к цветнику и беззвучно зашелся в хохоте: «Забавная? Прелесть? Ну-ну… Тебе конец…»
Сяо Баоцзы, чьи щеки нещадно тискали, выглядел воплощением кротости. Он ничуть не возражал против такого обращения и, как всякий послушный ребенок, лучезарно улыбался Шуй Линхуаю:
— Дядя, вы такой красивый! И одежда у вас ну о-о-очень красивая!
— Правда? — Шуй Линхуай обрадовался еще больше. Он бросил победный взгляд на Су Сюаня, но тот стоял спиной, уставившись на какой-то куст, и мелко дрожал всем телом. Это раздосадовало юношу, он надул губы, но, увидев, что малютка всё еще дружелюбно на него смотрит, снова повеселел. Он погладил его по лицу, а Сяо Баоцзы тем временем щебетал:
— Да, зеленая одежда — это чудесно! Прямо как мой Зеленушка!
— А кто такой Зеленушка? — заинтересовался Шуй Линхуай. — Твоя птичка? Покажешь мне?
— Зеленушка-то… — Баоцзы захлопал ресницами. — Он очень милый и очень красивый… — Крошечные ручки крепко вцепились в подол длинного халата Шуй Линхуая, слегка потряхивая ткань. — Очень красивый…
Видя, что ребенок не объясняет, кто такой Зеленушка, а только твердит «красивый да красивый», Шуй Линхуай начал терять интерес. Он подумал: «Неужели этот ребенок — просто красивая пустышка с соломой в голове?»
Вдруг он почувствовал странное шевеление в районе лодыжек, на ногах и даже на руках. Что-то мохнатое, колючее, извивающееся и ползучее… Что это?!
Он в недоумении опустил глаза. Сяо Баоцзы к тому времени уже разжал руки и с тихим смешком спрятался за инвалидную коляску Чу Фэйхуаня.
Шуй Линхуай первым делом встряхнул рукавом.
— А-А-А-А-А!!!
Крик пронзил небеса.
Из рукава выпало несколько жирных, покрытых густыми колючими волосками гусениц — ярко-зеленых, с отвратительными желтыми пятнами. Зрелище было омерзительнее некуда.
Лицо Шуй Линхуая приобрело выражение «лучше смерть, чем этот позор».
Гусеницы, гусеницы, гусеницы…
Ужасные, тошнотворные твари!
Значит, и в сапогах, и на ногах… О Небо!
Округлив глаза от неописуемого ужаса, он почувствовал, как нечто извивающееся и ползучее медленно движется вверх по его телу, а некоторые, казалось, пытаются зарыться прямо под кожу…
Тело покрылось крупной гусиной кожей. Шуй Линхуай истошно орал, скидывая сапоги и бешено приплясывая на месте, пытаясь вытряхнуть гадин из штанин. По какой-то причине он наотрез отказывался просто снять штаны, продолжая лишь хаотично прыгать. Волосы его растрепались, лицо покрылось испариной, а в глазах застыл смертный ужас. Его жалкий вид в конце концов разжалобил даже Су Сюаня, который еще недавно сам хотел его прибить.
— Да сними ты штаны и вытряхни их, — участливо посоветовал Су Сюань. — Здесь все свои, одни мужчины, чего стесняться…
Договорить он не успел — Шуй Линхуай наградил его свирепым взглядом. Увы, его огромные глаза были полны слез, которые дрожали на ресницах, сверкая на солнце, и были готовы пролиться в любой миг. Гневный взор совершенно лишился своей угрожающей силы. Су Сюань потер нос и замолчал, лишь проворчав под нос: «Никакой благодарности…»
Затем он добавил:
— И кстати, ты же обычно сам любишь возиться со всякой странной и гадкой живностью, с чего такой переполох из-за пары гусениц на теле?
Шуй Линхуай уже охрип от криков и выбился из сил от прыжков. Но тех гусениц Баоцзы подложил мастерски: он крепко держал подол и штанину, чтобы тот не почувствовал лишнего веса. В момент «закладки» он заговаривал жертве зубы и коварно потряхивал ткань, чтобы насекомые быстрее провалились вглубь и одновременно отвлекая внимание Шуй Линхуая. Бедный юноша, обманутый возрастом и ангельской внешностью ребенка, проявил неосторожность — и теперь расплачивался невыносимыми страданиями.
Поняв, что стряхнуть гусениц не удастся, Шуй Линхуай в порыве безумия внезапно ожесточился взглядом. Прикусив губу, он с резким звуком выхватил кинжал.
В этот момент на крики примчался Жун Сяотянь. Увидев происходящее, он яростно выкрикнул:
— Не смей трогать Жун-жун!
Но Су Сюань уже резко обернулся, а Чу Фэйхуань вскинул голову. Оба в один голос выдохнули:
— Стой!
Кинжал со свистом рассек воздух, сверкая сталью; удар обещал быть сокрушительным.
Жун Сяотянь в прыжке подлетел к ребенку и подхватил Сяо Жун на руки.
Су Сюань же внезапно совершил неуловимое движение пальцами: увядшая хризантема призрачно возникла в его руке и мгновенно расцвела. Тысячи тонких лепестков-нитей плавно раскрылись и вмиг заполнили всё пространство. Мягкая зелень листьев внезапно стала твердой и прямой — каждый лепесток превратился в крошечный кинжал. Десятки этих «лезвий» со свистом сорвались с места и разом ударили по кинжалу Шуй Линхуая. Раздался звонкий металлический лязг, и кинжал просто выбило из его рук.
К тому времени лезвие Шуй Линхуая уже успело вспороть ткань его штанов.
Судя по силе и свисту клинка, он был готов вырезать гусениц вместе с собственным мясом!
Эта неистовая жестокость к самому себе заставила дрогнуть даже Су Сюаня. Тихо вздохнув, он повел пальцем; не делая лишних движений, он выхватил стебель длинной травы. Травинка, подобно гибкому кнуту или извивающемуся дракону, задвигалась с резким посвистом, одну за другой выуживая гусениц из-под одежды Шуй Линхуая.
Его штаны были слегка подрезаны, но дыр не осталось, и длинный халат надежно скрывал повреждения, не допуская непристойности.
Когда твари посыпались на землю и расползлись, ярость Шуй Линхуая наконец утихла. Однако воспоминание о том, как эти мерзкие создания копошились на его теле, и мысль о том, что их желто-зеленые волоски могли остаться на коже, вызвали у него невыносимый зуд. Ему до смерти захотелось прыгнуть в пруд и отмываться там три дня и три ночи.
Но он не мог.
Ранний зимний ветер уже дышал холодом; он пробирался сквозь разрезы в одежде, и Шуй Линхуай чувствовал себя почти нагим. Две крупные слезы, дрожавшие на ресницах, наконец покатились по щекам. Сейчас ему было не до сведения счетов с мелким пакостником. Прикрываясь халатом, он застыл на месте, не смея пошевелиться, и жалобно выдавил:
— …Одолжите одежду…
Су Сюань и Чу Фэйхуань поначалу думали, что этот избалованный юнец просто неуправляем и дерзок, и не ожидали, что пара гусениц доведет его до такого состояния. Опасаясь, что в гневе он навредит Сяо Жун, они инстинктивно защищали ребенка. Теперь же, услышав его просьбу, они в растерянности переглянулись. Чу Фэйхуань заметил, что взгляд Шуй Линхуая остановился на нем — Фэйхуань был самым худощавым, и его размер одежды больше всего подошел бы миниатюрному юноше. Не говоря ни слова, он поспешно развернул инвалидную коляску и пустился в позорное бегство. Жун Сяотянь даже не успел подойти; он просто развернулся, Сяо Баоцзы запрыгнул ему на спину, вцепившись в плечи, и эта пара бросилась наутек, спасая свои жизни. Остался один Су Сюань. Он хотел было уйти, но его придержали за край одежды.
— Халат…
Су Сюаню хотелось завыть в небо: ну что за напасть!
К счастью, на помощь пришла Цинь Чангэ. Она видела, как Сяо Баоцзы с вороватым видом примчался назад, слышала крики Шуй Линхуая и прекрасно поняла, что произошло. Она вышла с невозмутимым видом, протягивая сверток:
— Юный господин Шу, у меня нет мужской одежды, которая подошла бы вам по размеру, но вот это должно подойти. Потерпите немного, — она кивнула слуге: — Проводи молодого господина в задние покои переодеться.
Едва взяв сверток, Шуй Линхуай понял, что внутри. Он мгновенно вспыхнул и бросил один робкий взгляд на Су Сюаня, затем второй… Су Сюань поначалу не придал значения, но под этим взглядом ему стало не по себе. Он посмотрел на сверток и сквозь ткань угадал очертания женского платья. Замерев, он несколько раз прошелся взглядом по лицу Шуй Линхуая, затем посмотрел на Цинь Чангэ. Она лучезарно улыбалась, и в её глазах читалось одобрение. Внезапно лицо Су Сюаня просветлело, он ткнул пальцем в Шуй Линхуая:
— Так ты дев—
Он осекся на полуслове, будто о чем-то вспомнив. Его выражение лица на миг изменилось, промелькнула какая-то горечь, но он тут же скрыл это чувство. Рассмеявшись, он отступил на шаг.
Шуй Линхуай снова покраснел, бросил на него влажный взгляд, топнул ногой и, надувшись, ушел.
Цинь Чангэ сделала вид, что не заметила выражения лица Су Сюаня, и, когда Шуй Линхуай ушла, произнесла:
— Семья Ань Фэйциня была полностью истреблена. Глава банда, полагаю, уже знает об этом.
— Да, — Су Сюань слегка усмехнулся. — У вас на удивление оперативные источники. Я пришел к вам именно по этому поводу. Я уже отправил местного главу филиала немедленно всё осмотреть. Однако, согласно докладу, поместье семьи Ань было уничтожено таинственным образом — огромное имение выгорело дотла, не оставив практически никаких улик.
— Его улики не в Лундуне, а в Инду, — взгляд Цинь Чангэ отрешенно замер на закатном небе. Вечерняя заря пылала там ярко и неистово, словно персиковый цвет, а облака в золотой кайме мягко и кокетливо скользили по лазурному небосводу.
Су Сюань тоже смотрел на небо с задумчивым видом. Спустя некоторое время он сказал:
— Я пришел еще и для того, чтобы попрощаться. У меня есть кое-какие мелкие дела, мне нужно уехать на некоторое время.
Цинь Чангэ обернулась и посмотрела на Су Сюаня. Её взгляд был спокойным и безмятежным. Она тихо произнесла:
— Вот как? В таком случае, берегите себя.
Су Сюань улыбнулся и внезапно подмигнул:
— И это всё? Даже не проводите меня?
Он смотрел ей в глаза полушутя-полусерьезно. Его зрачки, темные, как глубокая вода, мерцали странным блеском:
— Вы разбиваете мне сердце.
Цинь Чангэ лучезарно улыбнулась:
— В таком случае, позвольте узнать, когда великий глава отправляется в путь? Я приготовлю скромное угощение, чтобы проводить вас.
Су Сюань звучно расхохотался, но в этом смехе почему-то промелькнула нотка меланхолии, легкой, как туман.
— Я уезжаю совсем ненадолго. Третьего числа месяца Дунъюэ я отправляюсь в путь. Если будете свободны, я буду ждать вас в павильоне Ванъян за чертой города.
Первое число месяца Дунъюэ. Пятидесятилетие вдовствующей императрицы Цзян.
Для империи Западная Лян, которая провозгласила своим принципом «управление страной через праведность, использование войск через хитрость и достижение мира в Поднебесной через невмешательство», добродетели «верности, долга, человечности и сыновней почтительности» стояли превыше всего. Поэтому юбилей вдовствующей императрицы, что бы ни думал об этом Сяо Цзюэ, должен был праздноваться с величайшим размахом, дабы продемонстрировать гармонию и благочестие императорской семьи.
За три дня до торжества были щедро награждены столичные чиновники старше шестидесяти лет, старейшины из народа и дворцовые евнухи. От врат Чаншоу до врат Хуанцзи были выставлены почетные караулы императрицы, возведены праздничные шатры на протяжении десяти ли. Знатные дамы в ярких нарядах встречали процессию, склонившись в поклоне. В день торжества, в час Дракона, ваны, гуны и чиновники выше второго ранга собрались у врат Чаншоу, а чины третьего ранга и ниже ожидали у врат Умэнь. Император прибыл во дворец Чаншоу, чтобы выразить почтение и поздравить мать. Сразу после этого он лично сопроводил вдовствующую императрицу в её расшитый бирюзой паланкин «Павлин», чтобы отправиться в зал Ваньшоу для подношения кубков.
Когда она взошла на трон, глава Министерства ритуалов провел императора через центральные врата для подношения официального поздравления. Евнух, преклонив колени, принял свиток и поместил его на желтый стол по правую сторону от трона. Ваны и министры вошли через боковые двери, и император во главе свиты совершил обряд «трех коленопреклонений и девяти челобитий». Гражданские и военные чины, отставные офицеры и ученые мужи совершали обряд у врат Умэнь, а студенты и старейшины — у врат Чжэнъань. По завершении церемонии императрица вернулась во внутренние покои, где приняла поклоны от императрицы, наложниц и принцесс.
В тот день всё вокруг было украшено. На протяжении двадцати ли — от дворца Чаншоу до врат Сихуа — дома, залы и террасы сияли свежей краской и росписями. Вдоль дороги стояли павильоны, арки, театральные подмостки, музыкальные залы и цветники. Декорации были посвящены благожелательным темам: «Бессмертные горы в море», «Благодатный дождь и мягкий ветер», «Врата счастья и радости», «Богиня Сиванму празднует юбилей», «Долголетие, равное Небесам». Гром литавр оглашал окрестности, в небо взмывали фейерверки — торжество было беспрецедентным по своей роскоши.
После нескольких лет мира и восстановления сил мощь Западной Лян уже не шла ни в какое сравнение с первыми годами основания государства. Образ процветающей эпохи обрел форму. Все расходы покрывались из государственной казны. Знатные ваны, столичные ведомства и губернаторы провинций, желая выслужиться перед императорской семьей, один за другим предлагали свои пожертвования, но Сяо Цзюэ одним указом пресек эти попытки:
«Остались ли под началом Моих министров голодающие? Есть ли бездомные? Есть ли нищие? Есть ли беженцы? Нужды народа — основа всех дел. Если казны провинций так полны, почему бы не направить эти средства на благосостояние людей? С чего вы решили, что юбилей вдовствующей императрицы — повод расхищать ресурсы, нужные для жизни народа? Мое сердце не может этого допустить, и вдовствующая императрица тоже не была бы рада подобному».
Великие чиновники со всех концов страны остались ни с чем, получив суровую отповедь.
Что касается поступка императора, то в кулуарах он вызвал немало пересудов: вспоминали и о том, что отношения матери и сына на самом деле натянуты, и о делах давно минувших дней — низложении прежней императрицы и загадочной гибели императрицы Жуйи… Но всё это оставалось лишь тихим шепотом, не предназначенным для чужих ушей.
В тот день Цинь Чангэ, держа в руках искусно вырезанную яшмовую шкатулку с подарком для принцессы Вэньчан, сидела в карете вместе с придворными дамами и впервые проезжала по «Летящему мосту».
Белоснежный мост, высотой в несколько саженей, напоминал застывшую радугу или серп луны, соединяющий монастырь Шанлинь с императорским дворцом. Слушая мерный перестук колес и цокот копыт, Цинь Чангэ невольно вспомнила их недавний спор с Сяо Цзюэ о парных надписях для этого моста.
Интересно, как сильно он разгневался, обнаружив её побег на полпути? Впрочем, спустя пару дней до неё дошли любопытные вести: лундунский талант Вэнь Чжэнтин, путешествуя по столице, волею случая был замечен императором и удостоен аудиенции. На приеме Вэнь Чжэнтин блеснул выдающимися способностями — он оказался знатоком классики и истории, мастером поэзии, виртуозом игры на флейте и глубоким аналитиком в делах управления. Представленный им доклад в десять тысяч слов так впечатлил государя, что вчерашний простолюдин был немедленно возвышен до должности левого советника-консультанта четвертого ранга.
Не успел новоиспеченный советник обжить свое чиновничье кресло, как последовал новый указ: назначить Вэнь Чжэнтина инспектором Лундуна, Хуайнани и Чихи, дабы тот незамедлительно отправился в путь для проверки местных властей и нужд народа.
Вся столица завидовала Вэнь Чжэнтину. Годами прозябал в глуши, а стоило один раз явиться в Инду — и сразу взлетел выше облаков! Теперь он — доверенное лицо императора, наделенный властью инспектировать земли от имени Сына Неба. Инду воистину благодатное место, где возможности поджидают на каждом шагу! Вдохновившись этим примером, в столицу хлынули толпы ученых мужей и талантов. Каждый спешил выставить свои оды на продажу в людных местах или завести громкий спор о политике, надеясь, что их блестящие труды достигнут императорского слуха.
Лишь Цинь Чангэ знала истинную подоплеку событий.
После её побега Сяо Цзюэ наверняка отправился в поместье вана Чжао искать «Вэнь Чжэнтина». Обнаружив, что настоящий Вэнь — совсем не тот человек, император в силу своего нрава должен был впасть в ярость. Однако старый книжник и впрямь обладал недюжинными знаниями и, отвечая на вопросы разгневанного монарха, сумел проявить себя с лучшей стороны. Так, по воле случая, он получил место при дворе.
Цинь Чангэ усмехнулась. Такой исход она предвидела — это была своего рода плата брату Вэню за его молчание.
Её пальцы нежно коснулись крышки шкатулки. Внутри покоилась статуэтка Гуаньинь из пурпурной яшмы — редчайшего виноградного оттенка. Ци Фаню пришлось изрядно потрудиться, чтобы раздобыть это сокровище. Но то, что было спрятано внутри яшмовой богини, ценилось куда выше самой яшмы.
С загадочной улыбкой Цинь Чангэ плотнее прижала крышку. Раздался негромкий щелчок.
Мост шел по прямой линии, так что путь не занял много времени. Вскоре показались дворцовые ворота. Карета въехала через врата Чаншоу и остановилась перед одноименным дворцом, утопающим в цветах. Знатные дамы и наложницы, ожидавшие возвращения вдовствующей императрицы из зала Ваньшоу, разом обернулись, завидев роскошный паланкин принцессы, украшенный изумрудами. Навстречу им с торжественным видом уже спешил Тун Шунь — главный евнух-управитель дворца Чаншоу.
Собравшиеся здесь дамы привыкли сохранять достоинство и непроницаемое выражение лица. И всё же в их глазах мелькнуло удивление: Тун Шунь, доверенное лицо вдовствующей императрицы и человек крайне заносчивый, лично вышел встречать принцессу, которую в этом дворце никогда особо не жаловали.
Вэньчан сошла с повозки и слегка придержала Тун Шуня, когда тот склонился в поклоне.
— Довольно, евнух Тун. Как ваше здоровье в последнее время?
— Вашими молитвами, принцесса, — ответил Тун Шунь с искренней благодарностью, которую он не побоялся выказать, пока они были наедине.
Несколько дней назад его приемный сын внезапно слег от тяжелого недуга. Врачи опустили руки: жизнь ребенка висела на волоске. Говорили, что помочь может только редчайшее средство из Чжунчуаня — «кровавый песчаный женьшень». Это была редкость из редкостей; даже в качестве дани Чжунчуань присылал его не каждый год. В сокровищнице дворца хранилось всего несколько корешков на крайний случай для членов императорской семьи, а за стенами дворца найти его было невозможно. Старая мать Тун Шуня отчаялась и правдами-неправдами передала весть сыну. Для Тун Шуня это стало ударом грома: он понимал цену этой медицины. Даже великие князья не всегда могли её получить, а он — всего лишь смиренный слуга. Жизнь сына евнуха не имела веса в глазах тех, кто распределял такие сокровища. Сын уже угасал, когда его мать в отчаянии отправилась в храм Хуаго молить богов о милости. Там она «случайно» встретила принцессу Вэньчан, прибывшую для беседы с настоятелем о сутрах. Добрая принцесса тут же пришла на помощь, отдав старой женщине свой заветный женьшень и тем самым спасла мальчику жизнь. Когда весть достигла Тун Шуня, метавшегося в поисках способа обратиться к императрице, он наконец смог выдохнуть. Для него, человека без собственной семьи, этот приемный сын был светом в окошке. Щедрый жест принцессы был равносилен спасению его собственной жизни. Как он мог не быть благодарен?
Разумеется, если бы он узнал, что так называемая «тяжелая болезнь» сына и последовавшее за ней «чудесное спасение» принцессой были лишь интригой, тайно сплетенной Цинь Чангэ, вряд ли на его лице играла бы столь трогательная улыбка.
— Ну что вы, в священный юбилей вдовствующей императрицы благодать изливается на всю Поднебесную. Вы — человек из её ближайшего окружения, так что, несомненно, это вы удостоились великого счастья по её милости, — с искренней улыбкой ответила Вэньчан. — Прошу вас, почтенный евнух, не смущайте меня такими похвалами.
Эти слова были тонким намеком Тун Шуню: не стоит проявлять излишнюю теплоту при посторонних, чтобы не вызвать подозрений, иначе поддерживать связь в будущем станет затруднительно. Тун Шунь, будучи тертым калачом, мгновенно всё понял. Не проронив больше ни слова, он лишь отвесил короткий поклон и удалился.
Вскоре вдовствующая императрица вернулась в свои покои. Сяо Цзюэ сопровождал её до самых врат. По правилам, он уже возглавил обряд поздравления от чиновников в зале Ваньшоу, и присутствовать на женской части торжества во внутренних покоях ему было не обязательно. Однако когда он помогал матери сойти с паланкина, его взгляд скользнул по рядам коленопреклоненных людей и внезапно замер. По какой-то причине он решил остаться.
На яшмовых ступенях дворца Чаншоу алые ковры слоями уходили вглубь величественных залов. Сяо Цзюэ стоял перед дворцом, заложив руки за спину, и со спокойным видом взирал на толпу подданных. На нем было парадное одеяние — черная мантия с золотыми драконами, подбитая мехом соболя, на плечах сияли вышитые солнце и луна. Подол мантии украшал изысканный узор из морских волн и скал, а голову венчала корона-мянь с двенадцатью подвесками из пятицветного нефрита. Широкий пояс с золотой пряжкой, украшенный бирюзой, белые яшмовые подвески на поясе и черные шелковые ленты — всё это подчеркивало его благородство и величие. В этом официальном облачении император, и без того статный и красивый, выглядел ослепительно, словно сошедшее на землю божество.
Придворные дамы и наложницы, находясь в этой атмосфере имперской роскоши, украдкой поглядывали на молодого императора, чей облик буквально лишал дыхания, и в их глазах невольно читалось восхищение.
В самом дворце Чаншоу вдовствующая императрица взошла на трон. Фениксовый венец сиял жемчугами, светильники заливали залы ярким светом. Были зажжены шестьдесят четыре красные свечи толщиной в обхват с изображениями драконов и фениксов. Зазвучала торжественная музыка «Чжунхэ Шаоюэ», и наложницы, принцессы и знатные дамы начали церемонию поздравления, склоняясь в глубоких поклонах, отчего украшения в их волосах задрожали, напоминая колышущийся цветущий сад.
Когда официальная часть завершилась и пришло время подношения даров, напряженная атмосфера немного разрядилась. Гости под предводительством евнухов заняли заранее подготовленные места, и тогда вперед вышла добродетельная наложница Шу-фэй — Чжан Биу. Сопровождаемая служанками со шкатулками в руках, она плыла грациозной походкой, окутанная облаком пудры и тонких ароматов.
На ней была длинная юбка из лазурного шелка с вышивкой в виде пары фениксов, украшенная жемчугом. Накидка из тончайшей газовой ткани была щедро расшита мелкими синими драгоценными камнями, которые при каждом движении вспыхивали ослепительным блеском. В прическе сияли шпильки-фениксы с нефритом, золотые гребни и коралловые подвески — вся она была воплощением богатства и изящества, при этом ни на йоту не переходя грань дозволенного.
Поскольку место императрицы в гареме Сяо Цзюэ оставалось вакантным, Чжан Шу-фэй занимала самое высокое положение. Её отец был высокопоставленным сановником, великим воеводой и главой всех военных чинов. Семья Чжан принадлежала к древним и богатым родам провинции Хуайнань, что и позволило ей стать самой влиятельной женщиной в гареме.
Разумеется, право преподнести дар первой принадлежало ей.
С вежливой и надменной улыбкой, присущей дочерям великих семей, Шу-фэй повела изящной рукой. Служанка открыла крышку шкатулки, и в тот же миг в зал вырвалось сияние сокровищ. В пятицветном мерцании лицо наложницы, нежное, как лепесток персика, показалось еще более сияющим, что вызвало дружный восхищенный вздох присутствующих.
Добавить комментарий