Мрачное небо. Ветер, пробирающий до самых костей. Снежинки кружились в неистовом танце и падали на его почерневшее лицо, которое не мыли уже много дней. Его кожа была холоднее снега — снежинки не таяли на ней, и вскоре плечи и грудь мальчика покрылись тонким белым слоем.
Он лежал на грязной рваной бумаге и старых мешковинах, на которых виднелись пятна запекшейся крови. Стиснув зубы, он сдерживал рыдания, но не мог остановить прерывистые стоны, вырывавшиеся сквозь плотно сжатые челюсти.
Черное, бездонное отчаяние, подобно грозовой туче, заполнило его пустые глаза. Крепко обхватив себя руками, он поднял взор на небо, где снег шел не переставая уже три дня. Он коснулся живота, сводимого судорогой от голода — три дня он не держал во рту ни крошки — и понял: если и этой ночью будет идти снег, если он снова не найдет еды и если его раны останутся без присмотра, то завтра утром в этом грязном углу, куда не заглядывают даже собаки, станет одним окоченевшим трупом больше.
Но он знал лучше других: никто не придет.
В маленьком городке на нагорье и так было мало людей, а это место находилось на самом стыке границ — здесь путники всегда спешили мимо, стремясь к родному дому, где горел теплый очаг. На их лицах отражались тепло и надежда в ожидании того мига, когда дверь распахнется и они увидят улыбки тех, по кому так долго тосковали.
Когда-то и у него были это тепло и эта красота.
Только теперь он не знал, где их обронил.
Он был ребенком, покинутым всем миром. Ему некуда было идти и некому жаловаться на безжалостность судьбы. Оставалось лишь баюкать свои раны на морозном зимнем ветру, ожидая, пока Небеса даруют ему самый закономерный финал.
Снег валил всё сильнее.
Он падал густыми хлопьями, сплетаясь в плотную сеть, кружась и завывая, давя своей тяжестью.
Мальчик перестал чувствовать холод, голод и боль. Напротив, по телу стало разливаться странное тепло. Огня рядом не было, но ему казалось, что он согрет.
Он знал, что это значит. Он замерзал насмерть, а умирающие от холода в свои последние мгновения всегда чувствуют жар.
В тех местах, где он вырос, каждый знал эту истину.
Его одолевала дремота. Веки, тяжелые как железо, то и дело опускались.
Он изо всех сил впился пальцами в свои раны. Резкая боль заставила его вздрогнуть, но сон немного отступил.
Нельзя спать. Нельзя спать. Нельзя спать…
Стоит уснуть — и это конец.
А он еще не хотел умирать.
Когда его волокли из дома, матушка с плачем выбежала следом. Её сбили с ног ударом сапога, но она продолжала бороться, ползла по земле, пытаясь удержать его. Он бился как безумный, стараясь вырваться, но разве мог слабый подросток совладать с силой взрослых мужчин?
Матушка ползла по дороге, разбивая лоб о камни в поклонах. Она уже не могла говорить ничего внятного, лишь снова и снова умоляла: «Он не будет… он не будет… он не будет… Прошу вас, заклинаю вас…»
Лоб её был разбит в кровь, стал багрово-синим и покрылся грязью, которая смешивалась со слезами. Былая красота её лица исчезла без следа.
Кто-то схватил её, бесцеремонно рванув ворот её платья…
Он издал яростный, полный скорби крик, но его с еще большей силой потащили прочь.
Он не видел, что случилось с матушкой. Он умолял окружающих пойти и посмотреть, его волокли мимо людей, и он отчаянно протягивал руки, хватая их за лодыжки, моля позаботиться о матери. Но все лишь с отвращением и безразличием отстранялись, глядя на него так, словно увидели злого демона.
Что он сделал не так?
Неужели само его существование — это ошибка?
…Нельзя умирать.
Нужно вернуться.
Нужно узнать, что стало с мамой.
Он со злостью вонзил зубы в собственную рану, разрывая её еще сильнее. В потоках свежей крови он вскинул голову и поклялся перед вечно мрачными Небесами: если он выживет, он будет жить лучше всех, счастливее всех, изящнее и свободнее всех!
Он будет жить за двенадцать тысяч человек, наслаждаясь каждым мгновением жизни.
Он растопчет тех, кто причинил боль ему и его матери, он размозжит их черепа.
Точно так же, как они один за другим… ломали его пальцы.
Он не мог умереть.
Но он умирал.
Уходящая вместе с кровью жизнь лишь ускоряла приход конца.
Его сознание становилось всё тяжелее, а тело — всё легче.
Он не желал смиряться…
И вдруг услышал стук копыт.
Череду стремительных, мощных ударов о землю.
В тумане угасающего сознания он подумал: снова запоздалый путник, спешащий к своим огням. Разве станет он тратить время на того, кто испускает последний вздох в углу улицы?
Но стук копыт внезапно смолк.
Мальчик через силу открыл глаза.
На пустой дороге всё его поле зрения занял огромный, величественный вороной конь. Конь вскинул передние копыта, его грива бешено развевалась на ветру, а всадник на нем… внезапно обернулся.
Этот поворот головы осветил все его последующие годы.
С этого мига он навечно застыл в памяти истекающего кровью подростка.
В тот миг, когда она обернулась, в высоком небе словно расцвели прекрасные цветы кампсиса, наполнив своим ароматом края земли.
Словно великий поток света ворвался в темный, плачущий угол, где он лежал.
Он видел, как она обернулась, нахмурилась и сошла с коня.
Видел, как она, не боясь грязи, сама осмотрела его раны.
Видел, как она приказала слугам растирать его тело снегом, как давала лекарства, как велела устроить его в постоялый двор, где его выхаживали сначала теплым отваром, затем — женьшеневой настойкой, бережно возвращая к жизни.
Он видел, как она держала его за запястье — лицо её было спокойным, но пальцы порхали, точно птицы, исцеляя его чудесными приемами. Именно благодаря ей он не остался калекой и смог достичь нынешнего величия.
Казалось, она была очень занята, очень спешила, была изнурена, но всё же сошла с коня, вмешалась в его судьбу, а когда убедилась, что жизни его ничто не угрожает, оставила слуг присматривать за ним и серебро на жизнь. Он взял те деньги, но никогда не тратил их. Когда воспоминания вновь кусали его сердце, пробуждая старую боль, он доставал монеты и бережно поглаживал узоры на чистом серебре. Ледяное прикосновение возвращало его в ту снежную ночь… Промелькнуло десять лет.
Спустя годы, когда он добился славы и успеха, он раз за разом пытался запечатлеть ту изменившую его жизнь мимолетную встречу на бумаге, но бесчисленное множество раз терпел неудачу. Дух и облик того мгновения не поддавались кисти — она была его божеством, чью суть невозможно передать земными красками. Пока не настал тот день… Когда пришла та весть, он за одну ночь выпил всё лучшее вино из своих погребов. В яростном хмелю он взмахнул кистью — быть может, Небеса сжалились над его преданностью, а может, оплакивали её горькую участь, но в тот раз на полотне проступило хотя бы три части её истинного величия.
С тех пор эта картина висела в его кабинете, став единственным и бесценным сокровищем в его жизни.
А сегодня ночью он пришел навестить её саму.
Взгляд Су Сюаня менялся, когда он смотрел на женщину перед собой. Все эти годы он часто навещал покойную, но всегда в одиночестве. Он никогда никого не звал с собой, считая, что никто не достоин стоять перед её ликом. Но сегодня, словно повинуясь некой неведомой силе, он произнес это приглашение. И едва слова сорвались с губ, он сам испугался своего порыва, но забирать их назад было уже поздно.
Впрочем, он и не собирался. Он привык отвечать за свои поступки и слова, даже если они были ошибочными.
Всю дорогу он гадал: почему он, человек привыкший к притворному легкомыслию, но на деле крайне осторожный, совершил столь безрассудный поступок? Но в тот миг, когда она развернулась, чтобы уйти, её силуэт заставил его сердце дрогнуть. Словно далекое воспоминание вернулось, подчинив его волю и вытолкнув приглашение наружу.
Он тихо рассмеялся.
Что ж, раз она здесь, значит, такова воля судьбы.
Стук копыт стал реже, конь негромко заржал.
Су Сюань поднял голову и улыбнулся:
— Горная тропа слишком крута, конь не пройдет. Пойдем пешком.
Добавить комментарий