Её взгляд, брошенный с высоты древесных крон, обдал холодом, скользнув по горлу Чэн Юя, точно лезвие ледяного ножа.
Поняв, что удар не достиг истинной цели, Чэн Юй немедленно бросился бежать.
Цинь Чангэ подняла руку и с сухим хрустом обломила древко стрелы, торчащее из тела Сяо Цзюэ. Глубоко вдохнув, она с силой метнула обломок.
Вспышка молнии уступила бы этому броску в скорости, точности, безжалостности и ярости.
Грохочущая небесная молния померкла бы перед жаждой убийства и гневом, вложенными в этот полет.
Древко сорвалось — древко исчезло. Обломок стрелы безошибочно вонзился точно в спину Чэн Юя, уже успевшего затеряться в толпе солдат. Вонзился целиком, не оставив снаружи ни единого фэня.
Чэн Юй был мертв.
Эта смерть перечеркнула все расчеты, которые Чэн Юй успел виртуозно выстроить. В то краткое мгновение, когда вэйский ван оказался на краю гибели, полководец молниеносно взвесил всё: рискнуть и не спасать государя, но убить нападавшую Цинь Чангэ. Если ван погибнет, он, Чэн Юй, со своим авторитетом станет следующим повелителем. А если ван выживет, то заслуга убийства столь опасного врага, как Цинь Чангэ, с лихвой покроет вину за то, что он не бросился на помощь господину.
Однако он не мог предвидеть, что Сяо Цзюэ бросится на выручку, позабыв обо всём, и что в итоге сам он падет от пущенного Цинь Чангэ обломка.
Из-за этого посмертная судьба Чэн Юя оказалась весьма жалкой. Когда вэйский ван начал сводить счеты после битвы, ему хватило лишь краткого размышления, чтобы разгадать корыстный замысел своего полководца. В великом гневе он лишил Чэн Юя всех званий. Тот стал единственным из павших генералов, стоявших у истоков Северной Вэй, чья табличка не удостоилась места в Храме Заслуженных Сановников. Он оказался единственным, чьи потомки не получили никаких наследственных привилегий. Род Чэн в Северной Вэй влачил самое жалкое существование.
Но всё это дела грядущих дней.
А пока Цинь Чангэ, обнимая тяжелораненого Сяо Цзюэ, оказалась в плотном кольце врагов.
Вытаскивать стрелу было нельзя, перевязывать рану — невозможно, резко двигаться — смертельно опасно. В хаосе осады, без лекарей и снадобий, любая из этих трех ошибок без немедленной помощи стоила бы Сяо Цзюэ жизни.
Взвалить его на спину и попытаться вырваться, используя искусство легкого шага цингун, тоже было безумием — это превратило бы его в живую мишень.
Сложив пальцы, Цинь Чангэ быстрыми ударами запечатала несколько важнейших акупунктурных точек на теле Сяо Цзюэ. Кровь немедленно остановилась. Затем она вложила ему в рот пилюлю, защищающую сердце, чтобы сохранить остатки его жизненной энергии.
Взмыв на дерево, руками, твердыми как металл и камень, она пробила кору иссохшего ствола. Одной рукой отбивая летящие отовсюду стрелы, другой она молниеносно выдолбила в дереве нишу высотой в половину человеческого роста.
Дерево давно умерло и лишилось кроны, но ствол его был огромен. Цинь Чангэ поместила туда Сяо Цзюэ, так что древесина укрыла его со всех сторон. Одного взгляда ей хватило, чтобы оценить толщину: ни один лучник не смог бы пробить ствол насквозь и ранить укрытого внутри человека.
Сама же она устроилась на толстой ветви прямо у ниши. Вытащив драгоценный меч Сяо Цзюэ, она прижала одну ладонь к его груди, непрерывным потоком передавая ему свою внутреннюю силу чжэньци, чтобы поддержать его слабое дыхание и жизнь, висящую на волоске. В другой руке длинный меч рассыпался мириадами сверкающих звезд, отбивая тучи стрел. Всякого, кто осмеливался взобраться на ствол, она убивала одним ударом.
В это время Юй Цзыси, тайно отбывший в Пинчжоу и Яньлин за подкреплением, уже подоспел с войсками, но пробиться сквозь ряды врага пока не мог. Армия Вэй пребывала в хаосе, но их всё еще было слишком много. Центральные полки, охранявшие вэйского вана, сохранили строй и теперь прикрывали отход раненого государя. Перед отступлением ван отдал приказ: во что бы то ни стало схватить Цинь Чангэ и Сяо Цзюэ. За их мертвые головы обещали высокую должность и десять тысяч лян серебра. За живых пленников — чин генерала и десять тысяч лян золота.
И люди хлынули, как приливная волна. Жизнь ценна, но богатство и власть пьянят сильнее. Везде найдутся те, кто готов рискнуть головой ради призрачной надежды на величие. От гвардейцев, что прорвались в центр вражеского лагеря вместе с Сяо Цзюэ, почти никого не осталось; те немногие, кто выжил, увязли в кольце и не могли пробиться на помощь. Осталась лишь Цинь Чангэ. Возвышаясь на мертвой кроне, она одна противостояла тысячной армии.
А на её губах всё так же играла улыбка, в которой не было ни капли веселья. Длинный меч опускался, как снежинки — легко и холодно. Жертвы чувствовали лишь, как нечто ледяное, подобно снегу, касается их горла. Одно мгновение стужи — и их жизни были безжалостно сжаты.
Кровь разлеталась алым крошевом, а с небес и впрямь посыпался мелкий снег. Он ложился на черные ресницы Цинь Чангэ. Её зыбкая улыбка делала её похожей на небожительницу с яшмовых террас, но во взгляде стыла стужа ледников, не тающих десять тысяч лет.
Гора трупов росла всё выше и выше, постепенно подбираясь к её ногам. Оставшиеся солдаты карабкались вверх по телам своих павших товарищей, чтобы получить удар мечом и самим стать новой ступенью на этой кровавой лестнице.
Утрамбованные тела источали такой густой, тошнотворный запах крови, что от него выворачивало наизнанку. Но Цинь Чангэ оставалась абсолютно невозмутимой. Посреди бесконечной крови, трупов, разорванных внутренностей и кусков плоти, она взмахом руки четко и быстро обрывала жизни, а лицо её хранило величественное спокойствие далекой, недосягаемой луны. Солдаты под деревом смотрели на неё снизу-вверх, словно на несокрушимое, непобедимое божество. Ужас сковал их души, и в сердцах зародился животный страх перед битвой.
Из солдат центральных полков армии Вэй, сражавшихся в ту ночь, на родину вернулось меньше десятой части. Но каждый выживший до конца своих дней не мог забыть ту ночь, сухое дерево и багровую луну. И женщину, несравненную в своей красоте, подобную богине реки Ло. Женщину, что не отступила от своего возлюбленного ни на шаг, взирая на тысячные рати, как на пустое место. Её улыбка была легкой, как туман, её стать — изысканной, как стихи, а сама она в лунном свете казалась воплощением чистой, печальной поэмы. По легкому взмаху её рукавов в небо взмывали тучи крови, но сама она оставалась незапятнанной. Её облик был возвышен и прекрасен, словно у священного огненного лотоса, распустившегося посреди кровавого моря.
В оставшиеся им годы они изо дня в день ворошили воспоминания, воскрешая в памяти те ослепительно прекрасные, благородные черты. Они отказывались предавать забвению тот миг истинной красоты и потрясения. Узнав, кем она была, они в тайне стали называть её «Божественной Императрицей». А после вестей о её гибели — молча зажигали благовония, повернувшись лицом к Западной Лян, и с горьким вздохом оплакивали смерть самой прекрасной легенды Поднебесной, унесенной долгим ветром.
На самом деле в тот момент лишь сама Цинь Чангэ знала правду. С каждым взмахом меча, казавшимся со стороны таким изящным и легким, она слышала глухой хруст собственных костей, не выдерживающих нагрузки. Рука так ныла и налилась такой тяжестью, что ей хотелось самой её отрубить.
Она не была божеством. У неё не было бесконечных сил.
Её рот был полон крови. Это была горячая кровь из её собственных поврежденных меридианов, которую она заставляла себя проглатывать, смешанная с кровью из прокушенного языка — боли, причиняемой себе нарочно, чтобы не потерять сознание от усталости.
Она улыбалась. Медленно повернув голову, она посмотрела на пребывающего в беспамятстве Сяо Цзюэ. Её взгляд, нежный, как вода, скользнул по его бледному лицу.
В пронизывающем ветру их одежды развевались, сплетаясь воедино. Её и его.
Умереть вместе — это ведь тоже может быть радостно, не так ли?
Добавить комментарий