— В армию?
Цао Шэн в изумлении обернулся и уставился на малыша. Тот смотрел на него с выражением абсолютной искренности, попутно с силой надавливая на голову Ютяо-эра, заставляя того часто кивать в знак подтверждения.
— Ну посуди сам, молодой господин, служить солдатом — тяжкий труд, а выходить на поле боя и того страшнее. Если ты возьмешь нас с собой, Ютяо-эр будет выносить за тобой ночной горшок, а я, Чжао Жун, стану заслонять тебя от тайных стрел. Разве не так подобает статусу третьего молодого господина Цао, м?
Баоцзы с недавних пор снова носил фамилию Чжао. Ничего не поделаешь — его матушка обожала игры со сменой личностей, из-за чего всего за год он сменил столько фамилий, что и сам сбился со счета.
— Я иду в армию, а не на весеннюю прогулку, — Цао Шэн не знал, плакать ему или смеяться. — Как я могу взять с собой двух детей? Мой отец ни за что не согласится.
— Зато Великая госпожа согласна! — хитро осклабился Баоцзы. — Великая госпожа сказала: «Шэн-эру можно отправиться в военный лагерь, но нельзя оставлять его без прислуги. А раз женщинам не место среди солдат, пусть поедет малыш Жун-эр». Вот так-то!
Свирепо глядя на Баоцзы, Цао Шэн промолчал, но ни на миг не усомнился в правдивости этих слов. С тех пор, как он привел этого мальчишку в поместье Цао, прошло всего несколько дней, а тот уже успел очаровать всех: от внутренних покоев до внешних дворов, от мужчин до женщин, от восьмидесятилетней бабушки до восьмилетней служанки. Все они души в нем не чаяли, словно одурманенные приворотным зельем.
Речи этого сорванца были сладки как мед, а сам он был скользким как карп. Он так заболтал Великую госпожу, что та целыми днями пребывала в блаженном расположении духа, а стоило ей потерять его из виду хоть на минуту, как она тут же начинала звать: «Где мой малыш Жун-эр? Жун-эр!». Услышав же, что он дитя из разорившейся благородной семьи, она и вовсе расплакалась от жалости.
Она даже отказалась от тех двух ослепительно красивых служанок-близняшек, которых он пытался ей подарить. Наотрез вернула их со словами: «Этот бедный ребенок и так остался один, лишь с этой горсткой слуг — как у нас совести хватит забирать их? Он еще так мал, ему самому нужна прислуга. А раз у него есть свои служанки, к которым он привык, пусть они и продолжают о нем заботиться».
Ну ладно, вернула и вернула, но ведь за них нужно было бы отдать серебро, так? Вместо этого маленький негодник забрался на колени к Великой госпоже, бесцеремонно обхватил старушку за шею, звонко, брызгая слюнями, чмокнул ее в щеку и пролепетал: «Ммм… Великая госпожа, вы такая добрая! Я так вас люблю!».
Полная комната служанок и нянек застыла в ужасе. Все решили, что всегда строгая и благонравная старая госпожа непременно разгневается. Но та лишь вытерла слюну с щеки, посмотрела на ребенка в своих объятиях и рассмеялась.
Ущипнув Баоцзы за яблочные щечки, Великая госпожа тепло улыбнулась и, прижимая мальчика к себе, повернулась к Цао Шэну, стоявшему рядом:
— Не ревнуй. Когда тебе было пять, ты был таким же очаровательным. Ты тоже всё время висел на мне и отказывался спать, если тебя отрывали от моих рук…
Она продолжала ворковать, не желая выпускать Баоцзы, ее лицо светилось улыбкой, пока она погружалась в воспоминания. Цао Шэну сначала стало смешно, но затем он помрачнел. Только теперь он понял: его отец-главнокомандующий вечно пропадал в военных походах, он сам носился целыми днями в поисках развлечений, и его бабушка слишком долго страдала от одиночества.
С тех пор Цао Шэн позволил Баоцзы беспрепятственно носиться по всем внутренним и внешним дворам поместья Цао — пусть хотя бы это будет утешением для бабушки. Цао Гуанши, хоть и был по горло занят подготовкой к мятежу, смутно знал о существовании этого мальчика, но, в конце концов, это был всего лишь пятилетний ребенок. Никто не воспринимал всерьез этого малыша, который свалился как снег на голову и увязался за семьей Цао на полпути.
А Баоцзы именно это и было нужно! Он же просто ребенок! Наивный, глупенький! Просто маленький оборванец, который пускает слюни, грызет пальцы, клянчит сладости, а если не дают — катается по полу и ревет… Давайте, не обращайте на меня внимания! Умоляю, просто не замечайте меня!!
Добившись желаемого и оказавшись полностью проигнорированным, Баоцзы, зная, что попасть в военный лагерь будет непросто, с самого начала нацелился на высший авторитет в этом доме. Избрав тактику «кривых путей для спасения», он, наконец, выпросил у Великой госпожи её благоволение. Цао Шэну оставалось лишь повиноваться.
Хоть на словах Цао Шэн и сопротивлялся, в глубине души ему нравилась компания Баоцзы. Ничего не попишешь: главное обаяние этого маленького демона заключалось в том, что перед ним не могли устоять ни мужчины, ни женщины.
На следующий день ученик Чжао Жун в статусе слуги третьего молодого господина вместе с Ютяо-эром последовал за Цао Шэном в военный лагерь. Цао Гуанши, хоть и воспитывал сыновей в строгости, был исключительно почтителен к матери, а потому ему пришлось закрыть на это глаза.
В один из дней после прибытия в лагерь, когда солнце уже высоко поднялось над горизонтом.
— Молодой господин, пора вставать!
Баоцзы махнул лапкой, словно отгоняя назойливую муху, и пробормотал:
— Не шуми… Какой… пухлый окорок… блестящий… хороший…
— …
Цао Шэн вытаращил глаза, глядя на свой палец, который притянули и засунули в рот некоего молодого господина… Мой палец — твой окорок?!
От злости Цао Шэн даже рассмеялся. Внезапно преисполнившись желания поиздеваться, он обеими руками ущипнул Баоцзы за щеки, потряс его из стороны в сторону и зловеще усмехнулся:
— Окорок? Если ты сейчас же не встанешь, я живо срежу с тебя мясо и наделаю окороков!
— Ай, мамочки мои! Ты опять меня мучаешь!
Не успели стихнуть слова, как Баоцзы резко распахнул глаза и в мгновение ока подскочил на кровати.
Это так напугало Цао Шэна, что он тупо уставился на свои руки. А затем, бросив взгляд в глаза Баоцзы, снова остолбенел.
…Этот ребенок ведь только что спал глубоким сном, так откуда в его взгляде такая кристальная, пронзительная ясность?
И еще, что он только что сказал?
Баоцзы метнул взгляд, мгновенно считывая выражение лица Цао Шэна, и мысленно взбесился: Какого черта! Из всех людей ты решил подражать моей скверной матушке Цинь Чангэ!
Его глаза забегали. Он резко бросился вперед, вцепился в край халата Цао Шэна и принялся вытирать об него сопли, всхлипывая:
— …Мне приснилась матушка… она не дала мне окорока…
Увидев его «в соплях и слезах», Цао Шэн вспомнил, что семья этого ребенка разорена, а родные погибли. Стало так жаль мальчишку, что сердце его дрогнуло, и он перестал размышлять о странностях. Намеренно сменив тему, он усмехнулся:
— Молодой господин, а ты разве не собирался мне прислуживать? Ты хоть знаешь, какой сейчас час?
— Господин, ваш покорный слуга сию же минуту вам услужит! — Баоцзы спрыгнул с кровати и заискивающе улыбнулся: — Вам раздеться или одеться?
— Пока я дождусь, чтобы ты меня одел, мне уже всыплют восемьсот ударов палками! — Цао Шэн зыркнул на него и добавил: — Скоро начнется война. Если хочешь и дальше следовать за мной, не смей больше так лениться. А не то мигом вышвырну тебя обратно.
— Уу… Война? — Баоцзы вытаращил глаза, изображая полное изумление. — А я-то думал, мы просто поехали за город в поход.
— Мы пришли в Пинчжоу именно ради войны, это наш неизбежный путь, но кто-то нас опередил, — Цао Шэн отбросил смешливый тон и с легкой грустью посмотрел на юг, тихо добавив: — Отец-главнокомандующий задумал великое дело… Но почему-то мне все время неспокойно на душе… А он и слушать не хочет…
Баоцзы искоса взглянул на Цао Шэна. Этот шестнадцатилетний юноша был вторым сыном Цао Гуанши. Хоть он и вырос в семье, осыпанной золотом и нефритом, в нем не было ни капли высокомерия или деспотизма. В глубине души он был добрым человеком. За это время Баоцзы успел узнать его получше и даже начал испытывать к нему искреннюю симпатию.
Вот только… он был врагом.
Пробыв здесь уже несколько дней, Баоцзы был бы недостоин называться сыном Цинь Чангэ, если бы так и не понял, что задумал Цао Гуанши. В тот самый миг, когда он осознал истинные мотивы Цао Гуанши, Баоцзы едва не перевернул стол.
Какого черта?! Это Поднебесная моей семьи! Если я сам её не захочу, то могу отдать. Захочу подарить — подарю. Но чтобы ты её отбирал? Да пошел ты!
У него было желание сделать хоть что-то полезное для своего папаши-Императора, и проникновение в военный лагерь казалось лучшим способом. Однако от Цао Шэна он услышал, что здесь находится и гун Ли. Гун Ли некогда присутствовал на церемонии возведения в ранг наследного принца. Тогда, в огромном зале, их разделяло значительное расстояние, и Баоцзы не был уверен, смог ли гун хорошенько его разглядеть. Но на всякий случай, ради собственной безопасности, в последнее время Баоцзы старался обходить главный шатер десятой дорогой.
Цао Шэн не замечал выражения его лица, всецело погруженный в собственные тревожные думы. Баоцзы же смотрел на него и вспоминал, как матушка однажды, легонько потрепав его за щеку, совершенно серьезно сказала: «Никогда не отдавай свои чувства слишком легко. Особенно в тех случаях, когда этот человек вполне может оказаться твоим врагом».
Баоцзы возвел глаза к небу и мысленно застонал… Что же делать, матушка? Почему ты не научила меня, как быть, когда кто-то другой искренне привязывается к тебе, и твое сердце тоже начинает понемногу откликаться?
Впрочем, спрашивать было бесполезно. Наставница Цинь и сама не знала ответа на этот вопрос.
Немного подумав, Баоцзы решил осторожно прощупать почву:
— Третий молодой господин, господин главнокомандующий так сильно тебя любит, может, тебе стоит… попытаться отговорить его?
— Как тут отговоришь? — горько усмехнулся Цао Шэн. — Это ведь не ваши детские игры… Это самое важное, самое манящее искушение в мире. Если в чьем-то сердце уже зародился этот замысел, его и восемью лошадьми назад не оттащишь…, впрочем, зачем я тебе это рассказываю. Ты еще совсем малыш, что ты можешь в этом понимать?
Он задумался и вдруг заметно воодушевился, с улыбкой добавив:
— На самом деле, я зря предаюсь пессимизму. Кто такой мой отец-главнокомандующий? Наш род Цао — потомственные военные. Если говорить о сражениях, много ли в Поднебесной найдется нам равных соперников? Тот желторотый юнец всего лишь улучил момент и нанес удар первым. Ну и пусть, так даже лучше, война не будет скучной. В этот раз, следуя за отцом, я получу отличный шанс закалить себя. А может, и совершу великий подвиг!
Глаза Баоцзы хитро блеснули, и он тут же радостно захлопал в ладоши, захихикав:
— Верно, третий молодой господин! У тебя в кабинете столько военных трактатов, и ты так хорош в боевых искусствах. Если ты совершишь огромный подвиг, господин главнокомандующий наверняка будет в полном восторге.
— М-гм… — Взгляд юноши загорелся предвкушением и азартом. — Я должен совершить огромный подвиг! И тогда все эти дядюшки-офицеры, которые вечно треплют меня по макушке со словами, что я еще ребенок, посмотрят на меня совершенно другими глазами!
— Вот-вот, — Баоцзы лениво подпер щеку рукой и распластался на кровати. — Я же видел, как эти великие генералы относятся к тебе, словно к малому дитю. Ты им слово говоришь, а они слушают вполуха.
— Хм! — Цао Шэн, будучи горячим и пылким юношей, тут же вспыхнул от негодования: — Придет день… Настанет день, и я заставлю их…
— А разве сейчас не тот самый шанс? — Баоцзы принялся беспечно выводить пальцем узоры на простыне. — Третий молодой господин, я слышал много историй из книжек о героях-основателях империй. Какие же они потрясающие! Хань Чантянь в одиночку на коне потряс армию Вэй, Юй Цзыси под покровом ночи прорвался во вражеский лагерь… хи-хи…
Он бросил эти слова будто бы невзначай, делая вид, что вовсе не заметил, как внезапно вспыхнули недобрым блеском глаза Цао Шэна. Затем Баоцзы дернул его за рукав и жалобно протянул:
— Поймай мне кошку, а? По ночам на меня всё время крысы рычат, мне страшно.
— Крысы на тебя рычат… — Цао Шэн закатил глаза к потолку. Что еще за странные словечки?
Он обреченно покачал головой и, подозвав нескольких солдат, приказал им поймать дикую кошку для этого невыносимого мальчишки-слуги.
Поймать живого леопарда, возможно, было бы сложной задачей, но поймать кошку — проще простого. Вскоре кто-то уже принес бездомного кота и вручил его Баоцзы.
Баоцзы с довольной улыбкой принял животное и понес его греться на солнышке. В безлюдном углу за шатром, надежно укрытом от ветра, он слегка оттянул кошачью морду и, уставившись своими огромными глазами прямо в кошачьи зрачки, со всей серьезностью спросил:
— Стоит ли отправлять тебя на задание?
— Мяу.
— Твоя позиция мне не ясна, — Баоцзы строго уставился на зверя. — Сначала дай недвусмысленный знак жестом.
Кот послушно поднял правую лапу.
— М-гм… — Баоцзы перехватил кошачью лапу, долго на нее смотрел, а затем утвердительно кивнул. — Ты хочешь сказать: «Я пойду».
Лениво вздохнув, он произнес: — Ладно, признаю. Я такой же негодяй, как и моя матушка.
Он тщательно ощупал кота с головы до пят, а затем устремил взгляд на противоположный берег реки. Там, сквозь легкую дымку, едва виднелись очертания вражеского лагеря.
Только что он услышал новости: в лагере Пинчжоу кто-то с поразительной, громоподобной скоростью сверг прежнее командование. Противник разослал по всей Поднебесной манифест о подавлении мятежа. От него веяло убийственной решимостью и полным отказом от уступок. Манифест прямо объявлял Цао Гуанши мятежником и гласил, что преследоваться по закону будет лишь зачинщик. Остальным же, кто вовремя одумается и вернется на путь истинный, не только даруют прощение, но и осыпят милостями.
Противник объединил силы с лагерем Линчжоу, сформировав боевой порядок в форме рогов, чтобы взять Ючжоу в клещи. Теперь армия Пинчжоу выстроилась на берегах реки Чишэ, протекающей на границе двух областей, намертво преградив путь войскам Ючжоу, которые поначалу, словно расщепляя бамбук, стремительно продвигались вперед и захватили несколько городов.
По слухам, армии уже сошлись в короткой стычке, и войска Ючжоу не добились никакого успеха. Противник использовал невероятно гибкую, коварную и неуловимую тактику. Они обрушивались, как гроза, и исчезали, как летучие лисицы, не оставляя ни единой возможности предугадать их удар.
Поговаривали, что и боевой порядок противника был весьма причудлив. Офицеры лагеря Ючжоу долго наблюдали за врагом, долго разыгрывали сражения на песочном столе в главном шатре, но так и не смогли разгадать, какую формацию следует избрать для адекватного отпора.
Теперь среди солдат Ючжоу незримо витала аура зловещей тревоги. Это и было причиной подавленного настроения Цао Шэна. Он всё еще был достаточно осторожен и не стал рассказывать Баоцзы лишнего. Однако Баоцзы, унаследовавший хитрую кровь Цинь Чангэ, обладал невероятной бдительностью! Хоть Цао Шэн, выходец из благородного рода, и был старше его на целых десять лет, в искусстве интриг ему было далеко до этого одаренного ребенка. По одному лишь выражению лица собеседника Баоцзы без труда разгадал примерный расклад сил.
Баоцзы не разбирался в военном деле — те крохи знаний, что он успел ухватить за пару дней в Императорском кабинете, здесь ничем бы не помогли. Но интуиция подсказывала ему: человеком, способным действовать с такой свирепой элегантностью, с вероятностью в восемь из десяти была его матушка.
А раз уж она прибыла, он не станет тратить свои силы впустую.
Посадив кота в бамбуковую корзину, украденную у армейских поваров, Баоцзы осторожно опустил её на воду. Потрепав животное по макушке, он произнес:
— А-Хуан, главнокомандующий всеми тремя армиями отдает тебе приказ! В качестве командира первой колонны Восьмой маршрутной армии ты должен в одиночку пересечь реку и сразить врага. Клянись, что не вернешься, пока не найдешь мою матушку! Пожалуйста, верь — победа будет за нами, и на скрижалях героев нашей родины будет золотом высечено твое славное имя!
В его голосе зазвенели трагичные и возвышенные нотки:
— Иди же!
— Мяу!
Кот в корзинке, мягко покачиваясь, поплыл вдаль. Баоцзы прижал руки к сердцу и, подобно прекрасной Си Ши, страдальчески нахмурил брови, испуская тяжкий вздох.
Не успел он довершить свой артистичный вздох, как за спиной послышались многочисленные гулкие шаги. Кто-то произнес:
— Гун, судя по погоде, сегодня ночью может опуститься туман. Почему бы нам не…
Кто-то негромко кашлянул, прерывая говорившего. Тот немедленно умолк, но тут же удивленно добавил:
— О, смотрите, здесь какой-то ребенок.
— Эй! — окликнул его человек. — Чей ты мальчик? Как ты сюда пробрался? А ну, подойди!
— Как думаешь, где может быть Жун-эр? — нахмурившись, спросила Цинь Чангэ у сидящего рядом со скрещенными ногами Чу Фэйхуаня. Они находились в главном шатре лагеря Пинчжоу, и она внимательно изучала военные донесения, которые непрерывным потоком, двенадцать страж в сутки, доставляли элитные лазутчики Альянса Феникса.
Однако ответа не последовало.
Замерев на мгновение, Цинь Чангэ подняла голову и только тогда заметила, что Чу Фэйхуань, опираясь на письменный стол, глубоко погрузился в свои мысли. Его взгляд был устремлен в угол шатра, но по выражению лица было ясно, что он вовсе не смотрит на стоящую там стойку с оружием.
Цинь Чангэ медленно отложила донесения, и её брови сошлись на переносице.
Что с Фэйхуанем?
Казалось, с того самого дня, как они покинули столицу, он то и дело впадал в оцепенение. Поначалу она боялась, что его тяжелая болезнь обострилась, а он просто не желает об этом говорить. Однако, тщательно проверив его пульс, она обнаружила, что в последнее время ему не стало ни лучше, ни хуже. Сяо Цзюэ непрерывным потоком присылал всевозможные редчайшие снадобья, и Цинь Чангэ отбирала из них те чудодейственные эликсиры, что более-менее подходили для его симптомов или укрепляли основу жизненных сил, и постоянно давала их Фэйхуаню. По крайней мере, духом он окреп. Использование мощи целого государства для поиска лекарств, пусть и не могло полностью исцелить его застарелый недуг, но отчаянные попытки отвоевать для него еще немного времени все же приносили плоды.
Так в чем же тогда дело?
Цинь Чангэ начала скрупулезно вспоминать и смутно припомнила, что в тот день, когда она вышла из Дворца Сияющего Дракона и встретилась с Фэйхуанем во Дворце Долголетия, чтобы покинуть столицу, выражение его лица уже было каким-то странным.
Чем больше она об этом думала, тем больше убеждалась: да, всё началось именно тогда.
Отбросив донесения, она бесшумно подошла к Чу Фэйхуаню и пристально вгляделась в его глаза, пытаясь разгадать, что таится в его взгляде.
Почувствовав на себе чужой взгляд, Чу Фэйхуань резко обернулся. В тот миг, когда он увидел, что это она, в его глазах мелькнули нерешительность, непонимание, скорбь, растерянность…
Снова опешив, Цинь Чангэ не поверила собственным глазам. Фэйхуань растерян? Фэйхуань скорбит?
Глядя на неё — растерянность и скорбь…
И это не была та печаль, что рождается от неизлечимой болезни и горечи собственной участи. Это была глубокая, пронизывающая до костей скорбь, рожденная из-за неё.
Цинь Чангэ не отрывала взгляда от его глаз, и кончики её пальцев вдруг заледенели. А Чу Фэйхуань, сидевший напротив, внезапно протянул руку и с силой прижал её голову к себе.
Он положил подбородок ей на макушку и, обхватив руками, крепко прижал к своей груди.
В отличие от его обычного поведения — с нарочитой дистанцией и ледяным спокойствием — сейчас Чу Фэйхуань, казалось, вознамерился забыть обо всем на свете. Словно желая вмять любимую женщину в свои объятия, чтобы согреть и утешить, он сжал её с отчаянной нежностью.
Легкий, отрешенный аромат магнолии, исходивший от него, сплелся с её прохладным благоуханием мяты и темной орхидеи. Эти запахи смешались в их волосах, складках одежд, в местах соприкосновения тел, витая вокруг и не желая рассеиваться.
Его слегка исхудавшие, но такие теплые объятия, его подбородок на её макушке, его крепко сцепленные руки — во всем этом чувствовалась скрытая, мучительная, невыразимая сила. Миллиметр за миллиметром он сжимал объятия, словно желая вдавить её прямо в свое сердце.
Щекой он касался её волос, гладких как шелк, кончиками пальцев ощущал изгибы её точеного стана. В самом существовании этой красоты таился яд искушения. Чу Фэйхуань закрыл глаза. В его душе царило запустение; долгий ветер, поднявшийся неизвестно из чьего сердца, обдувал ту единственную неугасимую искру под пеплом, заставляя её тревожно трепетать.
Рука Чу Фэйхуаня легла Цинь Чангэ на спину — туда, где ближе всего билось её сердце.
Я всё равно буду защищать тебя…
Цинь Чангэ, оправившись от первоначального изумления, вдруг ощутила в груди легкий холодок. Этот холодок заставил её отчаянно жаждать тепла тех объятий, что укрыли её сейчас. Молча, без малейшего сопротивления, с почти покорной мягкостью она прильнула к груди Чу Фэйхуаня.
И тут она услышала, как он тихо, над самой её головой произнес:
— Чангэ, умоляю, позволь мне любить тебя.
…Откуда донесся шум прибоя? Это берега далекого царства Ли? Шумные внутренние порты Западной Лян? Или это просто волна, внезапно вскипевшая в самых глубинах её души?
На гребне этой волны сердце её, подобно ясной луне, возродилось из вод.
Тихо отсчитывая дни осени, кто сейчас рядом с ней? Чьи сердечные чаяния обманулись, дожив лишь до убывающей луны?
Спустя долгое время Цинь Чангэ подняла руки и медленно обняла Чу Фэйхуаня в ответ.
Она всё так же прятала лицо на его груди, а её длинные волосы водопадом струились по его коленям. Слегка приглушенным голосом она тихо спросила:
— Фэйхуань, что случилось? Скажи мне.
Она почувствовала, как грудь, к которой прижималась её щека, едва заметно напряглась, но в следующее мгновение вновь расслабилась. В глаза ударил свет: Чу Фэйхуань уже разжал объятия и отстранился.
В его глазах затаились глубокие, невыразимые эмоции, однако лицо оставалось бесстрастным. Не глядя больше на Цинь Чангэ, он отстраненно произнес:
— Прости, я перешел границы… В шатре душно, я хочу пройтись.
— Я пойду с тобой, — Цинь Чангэ на мгновение замерла, затем беззвучно вздохнула. Не проронив больше ни слова, она накинула на него плащ, оделась потеплее сама и, плавно выкатывая его кресло, неспешно покинула шатер.
Они направились к реке. Ночной ветер завывал, раздувая полы одежд. Остановившись на берегу, они смотрели на редкие огни на противоположном берегу, где смутно мелькали человеческие тени. Смотрели, как степная трава северных рубежей, чьи стебли не сломить, танцует на ветру. Смотрели на холодный, подернутый инеем серп луны, изогнутый, словно клинок Угоу.
— Грядет великая битва, сколько же героев ляжет в эти курганы, — протяжно вздохнула Цинь Чангэ. — Сколькими жизнями должна напитаться эта земля, чтобы в будущем году весенние травы взошли еще пышнее?
— Этот Цао упрям. Идет на то, что заведомо обречено на провал — и всё из слепой преданности Ли Ханю, — взгляд Чу Фэйхуаня был холоден. — Стоит ли оно того?
— В этом мире изначально нет ничего, о чем можно было бы сказать: стоит оно того или нет, — Цинь Чангэ посмотрела на него, и в её глазах читался скрытый смысл. — Если в конце концов ты сам ни о чем не жалеешь — значит, стоило. Как ты считаешь?
Чу Фэйхуань отвел взгляд, его лицо оставалось безучастным. В этот момент неподалеку раздался шум.
— Ого, тут корзина!
— Тащи её сюда, тащи!
— Ха-ха, да там кот!
— Давай его зажарим и съедим!
— Ну ты и обжора!
Цинь Чангэ нахмурилась и быстрым шагом направилась туда. Солдаты, завидев её, тут же отпустили находку и отступили в сторону. Взгляд Цинь Чангэ скользнул по коту, чудесным образом прибывшему на лодке и заслужившему честь стать вторым Робинзоном, и внезапно вспыхнул.
Стоявший рядом Чу Фэйхуань тоже едва заметно вздрогнул.
Подхватив кота на руки, Цинь Чангэ усмехнулась:
— Хозяин, должно быть, бросил этого кота. Жалкое зрелище. Я заберу его себе.
Она передала кота Чу Фэйхуаню и направилась обратно. Едва они вернулись в шатер, не успела она и рта раскрыть, как Чу Фэйхуань произнес:
— Жун-эр на той стороне!
Цинь Чангэ издала полный досады и беспомощности смешок:
— Вот же паршивец…
Найдя под кошачьим когтем полоску промасленной бумаги с нарисованным родимым пятном Баоцзы, Чу Фэйхуань развернул её и прочел:
— Сын Цао Гуанши сегодня ночью нападет на лагерь.
Цинь Чангэ вспыхнула от гнева:
— Он что, совсем в родную мать не верит? Думает, я с Цао Гуанши не справлюсь?! Решил поиграть в героя! Да понимает ли он, что десять тысяч таких Цао Шэнов не стоят одного его?!
Горько усмехнувшись, Чу Фэйхуань добавил:
— Он еще просит не убивать Цао Шэна, а просто использовать его и отпустить.
— Добренький, какой же он добренький. Надо же, я породила святого! — холодно рассмеялась Цинь Чангэ. — Лучше бы он подумал о том, будут ли они так же добры к нему, если его раскусят!
— Редко увидишь тебя в такой ярости, — нахмурившись, Чу Фэйхуань перевел взгляд на противоположный берег реки и пробормотал: — Остается лишь надеяться, что он сможет защитить себя. Иначе всё будет кончено…
Добавить комментарий