Золотые травы, нефритовые ложа… Десятимильный весенний ветер разносил аромат дворцовых благовоний, озаряя ярким светом Башню Феникса и Драконий Павильон дворца Драконьей Печати.
Высокие своды глубокого зала уходили ввысь. Сорок восемь резных драконов парили и извивались на потолке, свирепо взирая вниз, будто вместе с обитателями дворца разглядывали залитый тушью свиток в руках Императора.
«Взмахом кисти, словно дракон и феникс, вершу я великие дела,
Среди миллионов избранных — я самый безумный.
Развернув свиток, вписываю в него реки и горы,
Сгорая от стыда, замолкнут Ли, Ду, Су и Хуан!»
Иероглифы были размашистыми и дерзкими, казалось, они вот-вот прорвут бумагу — воистину, «драконы и фениксы в танце».
Длинные пальцы медленно, символ за символом, скользили по залитому тушью свитку, а черные шелковые рукава, расшитые золотыми цилинями, мягко струились по столу. В этом жесте сквозила едва уловимая нежность и легкая грусть. Сяо Цзюэ, полулежа на тахте, медленно поднял темные глаза на Хун Цзяши, главного экзаменатора столичных экзаменов четвертого года девиза правления Цяньюань, который стоял перед ним на коленях.
— Цзяши, столичный экзамен — это не дворцовый экзамен, это дело вашего Министерства церемоний. С какой стати ты выудил этот безымянный свиток и принес его во дворец, лично в мои руки?
Хун Цзяши, несмотря на возраст, сохранил прекрасный цвет лица и благородную осанку. Ничуть не смутившись, он неспешно поклонился и ответил:
— Докладываю Вашему Величеству: разве посмел бы этот ничтожный подданный тревожить Государя пустяками? Все свитки уже проверены и отобраны. И лишь этот единственный я без конца перекладывал из стопки «сдавших» в стопку «провалившихся», но так и не смог принять решение. Поэтому мне не оставалось ничего иного, кроме как просить мудрости Вашего Величества.
— О? — усмехнулся Сяо Цзюэ. — Цзяши, ты же опытный экзаменатор. Неужели ты не можешь сам решить, достоин свиток или нет? В искусстве изящной словесности мне до тебя далеко.
— Не смею, — серьезно произнес Хун Цзяши. — Дело не в словесности. Трактовка канонов, рассуждения и стихи этого кандидата — выше всяких похвал. Однако эти строки… они слишком дерзки, выбиваются из ритма, а стиль письма дышит безумной гордыней, не подобающей верному подданному. Этот свиток… я просто не рискнул его пропустить. Но с другой стороны, каждое слово в нём — жемчужина, каждая мысль — глубока и точна. На такое способен лишь человек с поистине великим умом. Столичный экзамен — это важнейшее государственное дело, его цель — отбирать таланты. Я не посмел из-за собственных сомнений лишить империю столпа государства… Поэтому и пришел просить Вашей особой милости.
Снова взглянув на стихи, Сяо Цзюэ отложил свиток и внезапно расхохотался:
— Ах ты, старый лис! Хватит притворяться. Очевидно же, что ты решил пропустить этот свиток, но побоялся ответственности, вот и пришел заранее меня уведомить! Ступай! Я всё понял!
Хун Цзяши улыбнулся, свернул свиток и, чинно поклонившись, удалился.
В свете свечей, озарявшем дворец Драконьей Печати, лицо Сяо Цзюэ выглядело отдохнувшим — недавняя болезнь пошла ему на пользу. Глядя на пламя, он вдруг усмехнулся.
— Так ты тоже боишься провалиться и потерять лицо? Знаешь, что старина Хун справедлив, но осторожен, вот и решила таким способом напомнить мне о себе? Выходит, ты всё-таки решила сдать экзамен сама? Ах ты, коварная женщина.
Его пальцы бессознательно выводили на императорском столе те самые четыре строчки стихов. Он пробормотал:
— Но именно за это коварство я тебя и люблю… Разве эти покорные, услужливые женщины, только и знающие, что румяниться да умащать волосы маслом, могут сравниться с твоей очаровательной хитростью? … Как же я скучаю по тем временам, когда мы вместе скакали по полям сражений и безжалостно рубили врагов…
— Э? — он вдруг вскинул бровь. — «Сгорая от стыда, замолкнут Ли, Ду, Су и Хуан»? Кто такой Ли? Кто такой Ду? А Су и Хуан — это еще кто? Ах ты, скверная девчонка, это еще что за новые кавалеры-поэты в твоей коллекции?!
Первый день четвертого месяца четвертого года Цяньюань. День оглашения результатов столичного экзамена.
С самого раннего утра толпы ученых мужей хлынули к экзаменационному двору. С замиранием сердца и трепетом в душе они водили глазами по огромному красному списку сверху вниз, выискивая свои имена.
Те, кто был побогаче, отправляли слуг дежурить еще с ночи, чтобы первыми узнать благую весть.
Но Цинь Чангэ не собиралась толкаться в потной толпе книжников. Она была невероятно занята: в маленьком дворике она устраивала грандиозное торжество в честь дня рождения Сяо Жуна — обладателя двойного титула: Наследного принца Западной Лян и по совместительству мальчика на побегушках во дворике семьи Чжао на западе столицы.
Первый день рождения сына после её перерождения! Разумеется, всё должно быть по высшему разряду: с размахом, дерзко и неординарно, чтобы полностью соответствовать уникальному жизненному стилю Сяо-булочки.
Именинник помнил о своем дне рождения на удивление четко. В прошлые годы, когда матери у него не было, весь Альянс Феникса собирался, чтобы отпраздновать, но ему это казалось невыносимо скучным. Ему нужна была мама! Поэтому его прежние подвиги с «опознанием» матерей прямо на улице, хоть и носили случайный характер, первого числа четвертого месяца становились обязательной программой — в этот день ему кровь из носу нужно было найти себе маму.
В этом году мама уже была в наличии. Жизнь стала проще. Баоцзы начал капать ей на мозги за месяц до праздника, требуя от своей «запоздалой» родительницы компенсации за моральный ущерб и душевные страдания, вызванные годами томительного ожидания
Томительного ожидания? — усомнилась Цинь Чангэ. Будучи в хорошем настроении, Чангэ согласилась:
— Подумаешь, годы! Сколько там лет? Да их и на пальцах одной руки пересчитать можно! Четыре года — четыре желания. По рукам!
В итоге, когда Баоцзы озвучил первое желание, она с улыбкой кивнула.
На втором — слегка нахмурилась, но тоже кивнула.
На третьем — зловеще уставилась на него.
А когда он только начал формулировать четвертое, её зловещая усмешка сменилась нескрываемой жаждой убийства:
— И у тебя еще хватает наглости это просить?!
Чу Фэйхуань, который в тот момент мирно попивал чай, поперхнулся так, что едва не выплюнул легкие.
Одетый в крошечный парчовый халат, Баоцзы стоял посреди комнаты, посасывая палец. Хлопая своими огромными глазищами, он переводил невинный взгляд то на мать, то на крестного, совершенно не понимая причины их реакции. Помолчав немного, он развел пухлыми ручками и с выражением глубочайшего презрения изрек:
— Кто нарушает обещания, тот толстеет. Осторожнее с фигурой!
— Я свои обещания держу, — отсмеявшись своим кровожадным смехом, Цинь Чангэ ласково погладила блестящие черные волосы Баоцзы. — Просто жди!
И вот настал день рождения. Цинь Чангэ лично заперлась на кухне, зловеще лязгая ножами, и даже не вспомнила о таком пустяке, как оглашение результатов важнейшего государственного экзамена.
Говорят, ради первого желания кое-кого она заготовила целую гору невероятных вещей и даже привлекла мастеров Альянса Феникса среднего звена для создания каких-то загадочных «форм для литья».
Она ведь собиралась просто приготовить еду… наверное. Но для еды нужны тарелки, миски и сковородки. Кто-нибудь слышал, чтобы для стряпни требовались «литейные формы»?!
Одному Богу известно, что она там творит. Учитывая её специфический характер… ожиданий было немного, а вот опасений — хоть отбавляй.
Вся компания сидела за столом с каменными лицами в напряженном ожидании.
Чу Фэйхуань, Ци Фань, Жун Сяотянь, Ци Хэн, Су Сюань, сам виновник торжества, а также его венценосный отец. Последний намеревался закатить грандиозный пир во дворце Гуаньтун и собрать всех сановников на день рождения Наследного принца, но был решительно и безжалостно послан подальше кое-кем, не оценившим порыва. От безысходности ему пришлось втиснуться в этот тесный дворик, чтобы «приобщиться к народным традициям празднования».
Вся компания с беспокойством, странными гримасами и мрачными предчувствиями ожидала «праздничного банкета». Лишь Чу Фэйхуань, не изменившись в лице, тихо спросил Су Сюаня:
— Вы его в итоге нашли?
— Нет, — покачал головой Су Сюань. — Я гнался за ним всю дорогу, мы сходились в бою трижды, пока не достигли вершины Пика Благоухания на горе Шан. И тут он внезапно открылся. Я не успел сдержать удар и сбросил его со скалы. Позже я спустился туда, но тела не нашел. В последнее время люди моего клана прочесывают окрестности, но он как сквозь землю провалился. Сейчас, вспоминая, с какой уверенностью он изменил маршрут и направился именно к вершине горы Шан, я понимаю, что там его наверняка ждала подмога… Ах да, Мин Шуан отравили гу? С ней всё в порядке?
Чу Фэйхуань и Сяо Цзюэ переглянулись. До сих пор, кроме них двоих, Ци Фань, Су Сюань и остальные знали Цинь Чангэ лишь под масками «Мин Шуан» и «Чжао Моянь». Когда Сяо Чэнь был посажен под домашний арест, Ци Фань даже порывался отправиться за море, чтобы «вернуть Императрицу», но Цинь Чангэ под предлогом, что время еще не пришло, отказала ему. Чу Фэйхуань к её скрытности относился философски, а вот Сяо Цзюэ считал, что чем меньше людей знают эту тайну, тем лучше. Это не только безопаснее, но и грело душу: подумать только, её самую сокровенную тайну знает только он! Ну… и еще Чу Фэйхуань, эх… Как бы было славно, если бы он тоже был в неведении!
— В порядке, для неё это обернулось благом, — на губах Чу Фэйхуаня промелькнула редкая, легкая улыбка. — Говорят, из-за врожденной слабости тела она не могла прорваться на следующий уровень внутренних техник. Но благодаря этому яду барьер рухнул, и её мастерство достигло пика. Так что она в отличном настроении. Разве ты не заметил?
— Вот как, — кивнул Су Сюань. — Способность постоять за себя — это самое главное. Да, кстати, как продвигаются тренировки Жун-эра? В тайном трактате, который я ему передал, есть древние рецепты для укрепления тела, ты обязательно долж… долж… долж…
Последние слова застряли у него в горле. Вытаращив глаза на то, что с милой улыбкой вынесла Цинь Чангэ, он напрочь забыл всё, что собирался сказать.
Дзинь-бряк!
Раздался звонкий стук. В одно мгновение на пол со звоном полетели три фарфоровые ложки и две пары палочек для еды.
Только Чу Фэйхуань, ничуть не изменившись в лице, продолжал невозмутимо попивать свой целебный чай. Вчера он уже имел удовольствие лицезреть ту самую «литейную форму» на кухне, а потому был морально готов.
…Это… это… что это еще за штуковина?!
Белое, круглое, толстое нечто, размером с добрый котел. Сверху на эту лепешку были в хаотичном порядке налеплены цукаты, сливы и кусочки фруктов, складываясь в кривую, расползающуюся подобно крабу надпись: «happy birthday».
Они, разумеется, этих заморских каракуль прочесть не могли.
Но если бы дело было только в уродливой надписи! На вершине этой гигантской лепешки стоял голый мужчина! В прямом смысле слова голый — это была карикатурная кремовая мини-копия Наследного принца Сяо Жуна. На голове у него красовалась парадная корона, а из одежды на нем было лишь «новое платье короля». Одной рукой он гордо указывал в небеса, другой упирался в бок, расставив ноги, и самозабвенно «угощал Небеса малой нуждой».
…
Наследный принц Сяо, с видом победителя стоя рядом со своим именным тортом, с глубочайшей серьезностью созерцал собственный героический облик, сравнивая его с оригиналом. Когда он озвучил свое второе желание, матушка смерила его долгим, донельзя странным взглядом, а затем набросала пять рисунков. Выглядели они вроде бы похоже на него, но как-то уж больно карикатурно. Ему было предложено выбрать один:
Первый рисунок: Он изо всех сил тискает в объятиях жуткую уродину.
Второй рисунок: Он распластался на земле, а свирепая псина рвет ему штаны, которые трепещут на ветру.
Третий рисунок: Он держит веер игральных карт, а всё его лицо обклеено бумажными полосками, живописно свисающими вниз.
Четвертый рисунок: Он насмерть бьется за жареную курицу с беззубым старым монахом.
Пятый рисунок: Он стоит на валуне, пальцем указывает в небо и делает «пи-пи».
…
Тогда Баоцзы рассматривал эти шедевры слева направо и справа налево, но так и не нашел ни одного достойного. В душе он яростно клял Цинь Чангэ: «Мам, ну что за злопамятность? Неужели ты до сих пор дуешься за то, что я на улице чужих теть мамами называл? И почему ты помнишь только мои нелепые провалы? А где же мой несравненный, героический, элегантный, ослепительный, как весна, пробивающаяся сквозь стены, и прекрасный, как цветущая груша над дикой яблоней, облик?! Почему ты не нарисовала ничего приличного?!»
Он попытался было покапризничать, но вредная матушка лишь ласково улыбнулась: «Не нравится? Не хочешь? Ну и ладно, сам отказался…»
Стиснув зубы, топнув ножкой и собрав волю в кулак, исполненный горькой обиды Баоцзы ткнул пальцем в «голую» картинку. В конце концов, на ней поза была хотя бы дерзкой, а вид — героическим. А что до одежды… да какая разница, все мы тут мужики!
…
— Пфф-ха-ха!
Первым прыснул Су Сюань. Будучи по природе человеком раскованным и делающим то, что вздумается, после секундного шока он разразился раскатистым хохотом. Схватив новую ложку, он придвинулся ближе, прищурился на торт и сквозь смех спросил:
— Что это за чудо-юдо? И что тут накорябано?
— Это называется «праздничный торт». А сверху заморскими буквами написано «С днем рождения», — Цинь Чангэ водрузила свое творение на стол. Бросив безнадежный взгляд на торт, который, за исключением отлитого в форме голого принца, выглядел просто отвратительно, она мысленно секунду оплакивала свои кулинарные таланты. Затем неспешно достала пять маленьких красных свечек, с предельной серьезностью расставила их вокруг кремового эксгибициониста и скомандовала: — Давай, Ваше Высочество, задувай свечи и загадывай желание.
Баоцзы, уже проинструктированный матушкой о современных ритуалах дней рождений, немедленно встал на цыпочки и задул все остальные светильники в зале. Во мраке остались мерцать лишь пять «недоедающих» тонких свечек, бросая причудливые, танцующие тени на прекрасные лица собравшихся мужчин.
Взгляды всех красавцев были прикованы к Сяо-булочке. Тот, благоговейно сложив ладошки лодочкой в свете красных огоньков, принял такой торжественный вид, будто читал священную сутру. Зрелище было до нелепости монументальным.
«Какую еще мантру этот мальчишка там читает?»
Закончив «молитву», Баоцзы надул щеки, собрал ци и со всей дури дунул.
Поднялся ураган. И прошел локальный ливень.
Сидевший напротив бедолага Жун Сяотянь рассвирепел:
— Сяо Жун, задуваешь свечи — так задувай, зачем ты при этом плюешься?!
Ци Хэн со смешком уставился на свечи:
— Цк-цк, он их не задул, он их слюнями залил!
Сяо Цзюэ сурово зыркнул на сына. И этот оболтус еще каждый день твердит о боевых искусствах! Говорит, что в детстве важнее заложить фундамент ци, а книжки можно и потом почитать. И как он собирается стать мастером, если до сих пор не научился контролировать поток истинной ци в собственном дыхании?!
Цинь Чангэ, которая благоразумно отступила в сторону еще до начала «урагана», с улыбкой спросила сына:
— Ну, что загадал?
— Не скажу, — гладко отчеканил Баоцзы заученную реплику из мыльной оперы. — Если расскажу — не сбудется. Я сохраню это прекрасное желание в глубине своего сердца и буду ждать, пока падающая звезда не исполнит его.
— Ждать падающую звезду — это всё равно что ждать, пока тебе на голову свалится метеорит. Ну да ладно… — вздохнула Цинь Чангэ. — В следующий раз точно не стану пересказывать тебе сериалы Цюн Яо…
Не успела она договорить, как Жун Сяотянь схватил заранее приготовленную вилку, повертел её в руке и заявил:
— Эта штука нужна, чтобы есть вон того кукольного мальца, верно? Выглядит аппетитно. Пожалуй, я сниму пробу.
И вилка вонзилась в торт.
Волосы на голове у Баоцзы встали дыбом.
Ой, не к добру это…
Не успел он издать горестный вопль, как замелькали пять-шесть вилок, и голый мужичок бесследно исчез.
Жун Сяотянь, нахмурившись, смаковал кремовое ухо:
— Кисло-сладкое… Бывает же на свете такой вкус?
Су Сюань жевал и покачивал головой:
— Пропорции неверные, ты куда толще этого.
Сяо Цзюэ в изумлении уставился на кусок торта на своей вилке:
— Почему именно эта часть тела?
Чу Фэйхуань с легкой улыбкой посмотрел на кусок торта, который протянул ему Су Сюань, затем взглянул на готового расплакаться Баоцзы и покачал головой. Баоцзы просиял и уже открыл было рот, чтобы сказать: «Крестный, ты самый лучший!», как вдруг тот невозмутимо произнес:
— Нужно же оставить ему кусочек, пусть попробует сам себя.
…
Баоцзы с душераздирающим горем резко отвернулся. С глаз долой — из сердца вон! Он развел пухлыми ручками и спросил мать:
— А где еще два моих желания?
Цинь Чангэ свирепо зыркнула на сына, мысленно пообещав: «Погоди у меня, паршивец. Думаешь, день рождения у тебя каждый день? Завтра праздник кончится, вот тогда мы с тобой и поквитаемся».
Она хлопнула в ладоши, и повар, зажимая нос, вынес из кухни глиняный горшок.
Повар нес его на вытянутых руках, отвернув голову и затаив дыхание, словно один лишний вдох грозил ему немедленной смертью от удушья. Негнущейся спиной он опустил горшок на стол и тут же дал стрекача.
Цинь Чангэ, с коварным умыслом не дав жующей публике опомниться, придвинула горшок к торту и резко сорвала крышку.
И одновременно с этим ловко сунула Чу Фэйхуаню платок.
Густая, не поддающаяся описанию, но абсолютно невыносимая вонь ударила в небеса.
— А-а! — благородный Его Величество Император, привыкший вкушать лишь изысканные деликатесы, первым не выдержал бомбардировки этой вонючей бомбой и отскочил на целый чжан.
Су Сюань пулей взлетел на дерево во дворе, всё еще держа в руке тарелочку с тортом — он питал слабость к сладкому.
Ци Фань посмотрел на невозмутимо сидящего Чу Фэйхуаня, который изящно прикрывал нос платком, отчего казался воплощением совершенства и спокойствия. Затем перевел взгляд на двух благородных красавцев, потерявших всякий фасон на дереве и стене, и, наконец, посмотрел на вопиюще несправедливую Цинь Чангэ. Со вздохом он произнес:
— Если лицом не вышел, что тут поделаешь?
За что немедленно получил от Цинь Чангэ куском торта прямо в лицо.
И только Баоцзы с самодовольным видом навис над горшком. Велев принести себе пиалу рисовой каши с куриной соломкой, он маленькой ложечкой выковырял из зловонных недр небольшой квадратный кусочек, похожий и одновременно не похожий на доуфу, и с превеликим удовольствием принялся есть.
Это, разумеется, было третье желание Баоцзы — вонючий соевый творог. Он всегда обожал кашу и знал все знаменитые злачные места Западной Лян, как свои пять пальцев. Цинь Чангэ ходила с ним пару раз, но не прониклась: искусство солений и маринадов в Западной Лян было неразвито, и на закуску к каше подавали всякую вяленую рыбу и мясо, что напрочь отбивало аппетит. Однажды она обмолвилась сыну о закусках из своей прошлой жизни, и этот мелкий гурман тут же загорелся, требуя их приготовить. У Цинь Чангэ то суды, то охмурение красавцев, то выживание, то убийства — дел невпроворот, когда тут соленьями заниматься? Да и в прошлой жизни она не блистала кулинарными талантами и мало что помнила.
И вот теперь, когда Баоцзы в качестве подарка на день рождения торжественно затребовал «закуски из твоей прошлой жизни», Цинь Чангэ, будучи человеком типа «если мне плохо, то вам будет еще хуже», с коварным умыслом решила приготовить именно вонючий доуфу.
Ей действительно удалось успешно отправить в нокаут компанию благородных, привыкших к роскоши красавцев. Кто же знал, что именинник окажется настолько крепок духом, что проигнорирует бьющую в нос вонь и зрит прямо в корень… то есть во вкус продукта.
— Вкуснотища! Просто объядение! — отведав кусочек, громко расхвалил Баоцзы. — Мам, ты в этот раз так расстаралась, что я решил простить тебе то, что ты бессердечно бросила меня!
— Благодарю Наследного принца за великодушие, — улыбнулась Цинь Чангэ одними губами. — Ваше Высочество, а четвертое желание всё еще в силе?
— В силе! — его огромные глазищи алчно сверкнули. — Я столько баек наслушался и давно об этом мечтаю. Вы говорите, что я еще маленький и по борделям мне ходить рано. Ну, я человек сговорчивый, так что просто пригласите нескольких сюда, чтобы я мог посмотреть. Но помни: мне нужны четыре главные куртизанки из павильона Луяо, обители Пьяных Цветов, башни Элюй и весны Нефритовой Бабочки…
Хрясь!
Его Величество Император, только-только вернувшийся на свое место и поднявший чашку с чаем, от возмущения случайно раздавил её в крошево.
И на этот раз он обрушился не на Баоцзы, а прямо на главную виновницу:
— Ты… ты… ты как можешь ему в таком потакать?! На что это похоже?!
Цинь Чангэ бросила на него лукавый взгляд и усмехнулась:
— Не переживай. Как говорится, чтобы выжить, нужно пройти через смертельную опасность. Гарантирую: после сегодняшней «уникальной и незабываемой» первой встречи с куртизанками, у Наследного принца на всю оставшуюся жизнь пропадет малейшее желание посещать публичные дома…
Она снова хлопнула в ладоши.
Повеяло благоуханным ветерком, зазвенели яшмовые подвески, лотосовые шаги заскользили по ветру, подобно распускающимся цветам.
Прибыли «красавицы», словно стайка диких гусей. Каждая держала в руках красный фонарь. В тусклом, манящем алом свете плавно и грациозно приближались к ним облачные прически и брови, изогнутые как далекие горы.
Вдохнув аромат и оценив грацию их походки, Баоцзы расплылся в счастливой улыбке и рванул вперед.
Будучи низеньким и коротконогим, первым делом он увидел длинные юбки, волочащиеся по земле. Светло-зеленые и вишнево-красные… Красота!
Взгляд скользнул выше: красные фонари из сумеречного шелка, стилизованные под дворцовые. Изысканно и утонченно… Красота!
Еще выше: эти талии… Стоп, что с талиями? Ссс…
И еще выше… Эээ!!!
В свете фонарей стояли истинные «красавицы», больше похожие на переодетых демонов: рты — как кровавые тазы, глаза — как медные колокола, талии — в три чи в обхвате, а кожа — черная, как тушь. И они смотрели прямо на клиента Сяо, даря ему свои «очаровательные улыбки».
Баоцзы дал стрекача, но было поздно. «Красавицы» дружно бросились вперед и взяли своего сегодняшнего золотого спонсора в плотное кольцо.
— Какой хорошенький молодой господин!
— Какая нежная кожа! Даже нежнее, чем у сестрицы Затмевающей Луну!
Затмевающая Луну, поглаживая свое усыпанное прыщами «нежное личико» размером с хороший таз, кокетливо хихикнула:
— Сестрица Стыдливый Цветок, ты опять надо мной смеешься, я так не играю!
Стыдливый Цветок издала «серебристый» гогот и потянулась к лицу Баоцзы:
— Дай-ка сестрица тебя потрогает…
Топящая Рыб и Сбивающая Гусей, размахивая своими «благоуханными платками», больше похожими на грязные портянки, тоже протиснулись вперед.
— Ой, Стыдливый Цветок, какая ты нехорошая, всё себе забрать хочешь! Молодой господин, посмотри на меня, правда я красавица?
Оштукатуренное дешевой пудрой «несравненное личико» вплотную приблизилось к лицу Баоцзы. В её сияющей улыбке сверкнуло золото зубов и отчетливо мелькнул застрявший листик вчерашней черемши.
— А-А-А-А-А!!!
Баоцзы издал душераздирающий вопль, от которого стыла кровь.
Суматоха продолжалась до самых сумерек, пока «Четыре Главные Куртизанки» наконец не соизволили уйти. Обессиленный Баоцзы бесформенной кучей распластался посреди двора, бросая полные скорби и обиды взгляды на свою коварную мать и на мужчин, которые без капли сочувствия с наслаждением наблюдали за этим представлением.
— Откуда ты откопала таких уникумов? — Сяо Цзюэ тихонько укусил Цинь Чангэ за мочку уха. — Такого уродства, которое потрясает небеса и приводит в трепет духов, я еще не видел. Искренне сочувствую твоим стараниям.
Цинь Чангэ хихикнула:
— Среди женщин таких не сыскать, пришлось поискать среди мужчин…
Сяо Цзюэ поперхнулся, но не успел он и слова сказать, как Баоцзы с грохотом подскочил на месте, выудил из-за пазухи измятый лист бумаги и принялся яростно размахивать им перед лицом матери:
— Мерзкая маман! Ты нарушила слово! У нас была расписка, что меня должны поить вином четыре главные куртизанки!
— О? У тебя даже расписка есть? Похоже, ты с детства относишься к матери с большой опаской… — Ци Фань и Су Сюань первыми подскочили к листку. Глянув в него, они дружно прыснули со смеху и, покачивая головами, отошли в сторону.
Рун Сяотянь и Ци Фань подхватили бумажку следом. Дочитав, Рун Сяотянь бросил на Баоцзы суровый взгляд и пробормотал:
— Говорил я тебе, учись… Сам виноват… — Ци Фань, держась за живот от неудержимого хохота, передал записку Чу Фэйхуаню.
Чу Фэйхуань бросил на текст один быстрый взгляд, тяжело вздохнул и поманил Баоцзы к себе.
Ничего не понимающий Баоцзы тут же подбежал:
— Что такое? Что не так?
Чу Фэйхуань посмотрел на него с глубоким состраданием и тихо произнес:
— Твоя мать написала: «Четыре главных Цве-Гуя» (Цветочных призрака).
Баоцзы издал вопль, воздев кулаки к небесам, и уронил скупую мужскую слезу.
Вот к чему приводит безграмотность!
«Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!!!»
Внезапно раздался грохот гонгов и барабанов, шум приближался к дворику, доносились возбужденные голоса. Баоцзы, ставший после встречи с «Цветочными призраками» пуганой вороной, от страха, что те вернулись, пулей метнулся обратно в дом.
Цинь Чангэ и Сяо Цзюэ обменялись взглядами: они прекрасно понимали, что за «радость» к ним пожаловала.
— Поздравляем господина с почетным вторым местом на столичных экзаменах!
Стоило отворить ворота, как внутрь хлынула толпа людей, возвещающих радостную весть. Кто-то высоко держал алое поздравительное сообщение, кто-то второпях развешивал праздничные петарды, которые тут же затрещали, рассыпаясь искрами. Шум привлек внимание окрестных жителей, и вскоре дворик был до отказа забит людьми, которые с нескрываемой завистью обсуждали, как эта семья в один миг возвысилась и обрела блестящее будущее.
Цинь Чангэ и Ци Фань с лучезарными улыбками вышли навстречу, принимая поздравления и раздавая награды. Ци Фань даже вытащил тяжелую мошну и с сияющим видом принялся раздавать «счастливые монеты» всем собравшимся зевакам.
Толпа с благодарностью принимала подаяние, осыпая хозяев добрыми пожеланиями: «Желаем легкой дороги по служебной лестнице» и «Да прославите вы свой род до седьмого колена».
Вскоре толпа постепенно рассеялась.
Цинь Чангэ стояла, заложив руки за спину, среди клочков красной бумаги, оставшихся от петард. В воздухе еще висел запах, подозрительно напоминающий пороховую гарь, а сама она, купаясь в лунном свете, похожем на хрустальную завесу, обернулась и негромко спросила:
— Все те, кто брал деньги, — взяли?
— Да.
— Удалось разглядеть?
— В общих чертах понятно. Можно разделиться и искать.
— Тогда… — Цинь Чангэ развернулась и улыбнулась Чу Фэйхуаню, который тихо вышел из-за колонны галереи. В мягком лунном свете его черты казались безупречно чистыми и холодными. Затем она перевела взгляд на Ци Фаня.
— За дело.
Добавить комментарий