Голос прозвучал позже, чем началось действие!
Сквозь шум ливня вдруг отчетливо донеслись быстрые, властные команды:
— Триграмма Цянь на северо-западе, Кань на севере, Гэнь на северо-востоке — по тринадцать человек в черном! Чжэнь на востоке, Сюнь на юго-востоке — по одиннадцать в лазурном! Ли на юге, Кунь на юго-западе — по девять в алом! Дуй на западе — десять в белом!
Шаги зазвучали в едином ритме, словно ступал один человек. Повинуясь приказу, невидимые бойцы выстраивали боевой массив стремительно, как ветер и облака. Во мраке замелькали красные фонари, раскачиваясь без остановки. Как только массив был заложен, вокруг тотчас поднялся гул, напоминающий рокот грома и завывание бури, сквозь который начали пробиваться приглушенные крики боли.
Цинь Чангэ слегка улыбнулась. «Хм… натренировать их до такого уровня за столь короткий срок — воистину редкий талант…»
Шум дождя немного утих, но ветер рассвирепел. Сквозь его порывы, яростно бьющиеся в окно, кто-то снаружи спокойно произнес:
— Ваше Превосходительство родились в семье, избравшей путь отшельников, однако издали незримо управляете политикой целого государства. Одно ваше слово решает, кому жить, а кому умереть, десятки тысяч людей купаются в лучах вашей добродетели. Знаменитые кланы, восседающие в яшмовых чертогах на золотых конях, благородные семьи с гербами и регалиями — никто из них не сравнится с вами в любви народа. Золотые императорские указы и священные кисти алтарей бессильны перед единственным листом, исписанным вашей рукой. Поистине, человек вашего полета не станет смиренно прозябать в непросвещенных варварских землях южных рубежей; ваше желание всколыхнуть ветры и облака Поднебесной вполне закономерно. Однако позвольте дать вам один совет: того, кто находится здесь сегодня, вам убивать нельзя.
Рука, затянутая в перчатку, от которой исходило жутковатое зеленое свечение, замерла в волоске от горла Цинь Чангэ. Лишь мизинцем слегка скользнув в сторону, мужчина средних лет намертво зафиксировал свою ци на Сяо Цзюэ, который как раз рванулся вперед, чтобы заслонить Чангэ.
Мужчина невозмутимо обронил:
— О?
— Убив её, вы неизбежно разрушите собственную судьбу, — тон незнакомца был отстраненным, но непреклонным. В этих словах звучала такая ледяная уверенность, что никому и в голову не пришло бы в них усомниться или воспротивиться им.
Мужчина средних лет всё так же безмятежно улыбнулся и мягко спросил:
— Смею ли я узнать, с кем имею честь говорить?
— Вы и сами прекрасно знаете, кто я, — голос незнакомца был еще тише и холоднее, подобно лунному свету в разгар зимы. — И поэтому вы прекрасно знаете, стоит ли прислушиваться к моим словам.
— Учитывая скрытую мощь вашего клана, я должен бы вам поверить, — мягко улыбнулся мужчина средних лет, чья аура в этот миг казалась чистой и возвышенной, как у святого. — Но я также прекрасно знаю ваш нрав. Разве вы из тех, кто славится добрым сердцем? Разве вы из тех, кто вмешивается в чужие дела? В эту бурную ночь вы спешно покинули столицу, чтобы кого-то спасти. Так кого же именно?
— Кем бы она ни была, если я сказал, что убивать нельзя, значит — нельзя, — равнодушно отозвался голос за окном. — В течение месяца над вашим кланом сгустятся тучи. Если вы отправитесь в путь прямо сейчас, возможно, еще успеете. Иначе вы не сохраните жизнь и останетесь без места для погребения. Та резня, что вы учинили сегодня, уже нарушила небесную гармонию. Если вы попытаетесь убить еще одного человека, это неминуемо обернется против вас самих.
Не успели стихнуть его слова, как издали раздался звонкий смех:
— И зачем ты тратишь на него столько слов? Он же не красотка!
Едва раздался этот голос, как вспыхнул ослепительно-белый свет. Словно метеор, прочертивший ночной небосвод, слепящий столб света ударил с небес. Он ворвался в реальность с яростью реки Нуша, берущей начало у подножия божественной горы Било, и устремился вперед, сметая всё на своем пути. Это было похоже на полет Феникса, раскинувшего свои великолепные, мерцающие хвостовые перья — стремительный, неотвратимый бросок.
Бесчисленные тени убийц в черном, попытавшиеся преградить ему путь, были подхвачены ураганным ветром ци и, кувыркаясь, разлетелись в разные стороны. В мгновение ока, прорвав завесу ливня и ветра, светящаяся фигура оказалась прямо перед домом.
Новоприбывший явно намеревался продемонстрировать всю свою подавляющую мощь. Скорость света, полет молнии — его натиск вселял ужас. Еще не успев приземлиться, он вскинул руку. Тонкая серебряная нить, сияющая, как лунный луч, в долю секунды оказалась у самой груди мужчины средних лет.
С заливистым смехом он произнес:
— Я знаю, что если ты действительно решишь нанести удар, никто не успеет тебя остановить. Что ж, попробуй сжать пальцы. Но знай: как только ты отвлечешься на свою руку, мой клинок ци немедленно пронзит твое сердце. Хочешь испытать судьбу?
Под проливным дождем человек в белом изящно развернулся и опустился на гребень крыши, замерев на одной ноге. Его поза была полна безупречной элегантности и свободы. Вокруг него мерцал слабый ореол света, который силой отталкивал тяжелые капли ливня, не позволяя им коснуться одежд. То, как он смотрел вниз со снисходительной усмешкой, напоминало мягкий лунный свет, струящийся с расстояния в тысячи ли.
Су Сюань.
Хлоп.
Кто-то толкнул заднюю створку окна. Под черным зонтом из промасленной бумаги тихо сидел мужчина в лазурных одеждах. Его взгляд был умиротворенным и кристально холодным. На фоне дождя, стоявшего за ним сплошной хрустальной стеной, он казался невероятно изящным и чистым. Легкий, как горсть облаков; холодный, как горсть свежего снега; прозрачный, как вода в райском источнике; неприступный, как цветок, вырезанный изо льда.
Позади него стояли двое подчиненных из Альянса Феникса в коричневых одеждах. Один с непроницаемым лицом держал зонт, а палец второго лежал на спусковом крючке самострела. Наконечник стрелы, черный и зловещий, как глаз самой смерти, смотрел точно в горло мужчины средних лет.
Чу Фэйхуань.
Под маской мужчины из Южной Минь невозможно было прочесть никаких эмоций, а его грудь вздымалась всё так же ровно и спокойно. Внезапно он тихо рассмеялся:
— Фортуна сегодня явно не на моей стороне… Собрались все разом.
Цинь Чангэ одернула рукава, небрежно стряхнула пыль с рук и, с лукавой улыбкой посмотрев на него, мягко произнесла:
— Там, снаружи, полегло уже немало твоих людей. Если погибнет еще больше, тебе будет не с кем возвращаться в Южную Минь. Что для тебя важнее: убить нас или сохранить собственную жизнь?
— Мне действительно очень хочется убить тебя, — со вздохом произнес мужчина средних лет, медленно убирая руку от её горла. — Впрочем, возможности еще представятся…
— Взаимно, — в глазах Цинь Чангэ мелькнул ледяной блеск. — Посмотрим, кто кого убьет первым.
Мужчина благодушно улыбнулся. Его рука в светящейся перчатке плавно поднялась и, казалось, играючи отвела в сторону иллюзорную серебряную нить, направленную ему в грудь. На крыше зрачки Су Сюаня сузились, и он, подобно ивовому пуху, мягко скользнул вниз.
В этот самый миг сразу несколько голосов произнесли практически хором:
— Не вздумай брать меня (её) в заложники!
Опешив на секунду, Цинь Чангэ не сдержала смешка. С улыбкой обведя взглядом собравшихся мужчин, она сказала:
— Пожалуй, говорить буду я. — Повернувшись к мужчине средних лет, она добавила: — С твоими нынешними силами тебе не прорваться сквозь их кольцо. Естественно, ты захочешь взять меня в заложницы. Но вот беда: мне лень. Я не хочу снова мокнуть под дождем и боюсь простудиться окончательно. Поэтому давай заключим сделку.
— Слушаю, — мужчина учтиво кивнул.
— Ты отпускаешь меня и даешь слово, что в течение года твоя нога не ступит на земли моей Западной Лян. Кроме того, ты оставишь здесь всех пленников, которых захватил этой ночью. Взамен я позволю тебе уйти, — улыбнулась Цинь Чангэ. — Я очень боюсь, что, взяв меня в заложницы, ты исподтишка нанесешь мне подлый удар. Я не рискну пойти с тобой. Поэтому я отпускаю тебя сама. За всё, что ты сделал со мной этой ночью, я не стану мстить сейчас, и они тоже позволят тебе беспрепятственно уйти. По рукам? Сам посуди: в сегодняшней битве я разгадала твою тайну, но и ты кое-что обо мне понял. Мы оба понесли потери, но никто не проиграл вчистую. Если продолжим это противостояние, никто не получит выгоды. Хочешь настоящей битвы? В будущем у нас будет для этого повод, к чему торопиться сейчас? Посчитай сам, разве этот расклад не выгоден?
— Ты мастерски ведешь шахматную партию, — в голосе мужчины по-прежнему не было и тени гнева, и он согласился на удивление легко. — Хорошо. Я верю тебе. Только без фокусов. Иначе, пусть я и не смогу убить Первого мастера Поднебесной, но забрать жизни тех, кто лишился боевых искусств или болен лихорадкой, мне точно по силам.
— Можете попытаться, — немедленно усмехнулся Сяо Цзюэ, и в его голосе звякнул лед.
Чу Фэйхуань лишь равнодушно взмахнул рукой, и во мраке внезапно возникли бесчисленные арбалеты. С синхронным лязгом они нацелились на мужчину средних лет. Тетивы были натянуты до предела, и этот скрип в мертвой тишине звучал пугающе хладнокровно.
Но мужчина рассмеялся еще звонче. Взмахнув широкими рукавами, он сделал немыслимое. Казалось, он не совершил никакого движения, но его тело вдруг уподобилось порыву ветра, струе дождя или отрезу тончайшего шелка. Продемонстрировав гибкость, превосходящую любые пределы человеческих возможностей, он мгновенно «сложился» и тут же распрямился. Этим сжатием и выбросом он, словно пушечное ядро, выстрелил собой в противоположном направлении — прямо в открытое окно позади себя.
В тот самый миг, когда он сорвался с места, Чу Фэйхуань бросил короткое: «Открыть!» — и многозначительно переглянулся с Су Сюанем.
Приняв приказ, бойцы Альянса Феникса мгновенно перестроили боевой массив, открывая Врата Жизни и пропуская мужчину средних лет наружу.
Однако остальных людей в черном они оставили в глухом кольце смерти.
Мужчина не оглядывался. Подобно выпущенной стреле, он летел вперед. Взмахнув левым рукавом в сторону соседнего двора, он дважды оттолкнулся от воздуха. Высшее искусство легкого шага — «Лотосовые шаги в пустоте» — в его исполнении казалось плавным, как плывущие облака и текущие воды. В мгновение ока он взмыл в пустоту на целый чжан и оказался далеко за пределами кольца.
Но вдруг с крыши раздался раскатистый смех, чистый и звонкий, как крик феникса. Сквозь бурю Су Сюань громко бросил:
— Мы договорились, что не станем мстить за то, что ты её обидел. Но я не помню уговора, что я закрою глаза на уничтожение целой деревни!
Под этот пронзительный смех белая тень вспорхнула с крыши и, словно испуганный дикий лебедь, пронзающий тучи, устремилась в погоню.
Цинь Чангэ не удержалась от смешка и пробормотала:
— Какие же они всё-таки коварные лисы.
— Но он оказался не менее коварным… — Цинь Чангэ устало улыбнулась Сяо Цзюэ, который не сводил с неё тревожного взгляда. — Он подсадил паразита Гу… Кто бы мог подумать, что он тоже владеет искусством Гу?
Сяо Цзюэ вздрогнул от ужаса и тут же порывисто шагнул к ней. Вошедший в комнату Чу Фэйхуань тоже помрачнел, в его глазах вспыхнул лед. Не дав им и слова сказать, Цинь Чангэ махнула рукой:
— Пустяки. У меня есть способ от него избавиться, просто понадобится время на восстановление. Запомните: в этом мире не существует яда Гу, способного меня убить. Это тайна Искусства Тысячи Исключений, о которой знают лишь в моей школе.
Она легко постучала пальцами по столу и усмехнулась:
— Кто знает, может, это даже обернется благом. Его «Изумрудная миазма» весьма полезна для стимуляции и роста внутренней силы…
С улыбкой она извлекла из рукава тот самый обугленный кусочек дерева, что спрятала ранее. В бледном свете занимающегося рассвета её глаза лукаво сверкнули.
— У тебя есть свои гениальные планы, а у меня — свои лестницы, чтобы перелезть через стену. Думал, ты самый хитрый? Знаешь ли ты, что в искусстве ядов и коварства Цинь Чангэ нет равных? Помните тот порошок, что я рассыпала по соломе? Сам по себе он безвреден. Но стоит ему смешаться с угольной пылью — и он превращается в смертельный яд. Братец, когда я только что стряхивала пыль с рукавов, ты наверняка вдохнул хоть немного? Ах… желаю удачи.
После ночи ревущего ливня вся пролитая кровь была безмолвно смыта. Она утекла в канавы, впиталась в землю, исчезла во всех тех углах, куда больше не падал человеческий взгляд.
Однако бесчисленные тела, лишенные жизни, всё так же неподвижно лежали на земле, служа безмолвным укором жестокой и несправедливой судьбе.
Трупы убитых крестьян, людей в черном и адептов Секты Цветного Гу громоздились друг на друге. Прошлой ночью три разные силы сошлись в смертельной схватке: ты погибал от моего клинка, я ломал твою гортань. И теперь все — и те, кто убивал, и те, кого убивали — в конце концов станут лишь белыми костями.
В эту ночь под аккомпанемент грозы в одночасье оборвались двести двенадцать жизней.
Сто тридцать один житель деревни, пятьдесят пять человек в черном, двадцать шесть адептов Цветного Гу.
Если подсчитать, из всех трех сил спастись удалось лишь единицам.
Это была кровавая, безжалостная бойня, в которой большинство жертв даже не успели понять, за что умирают.
Долгий расчет столкнулся с полным неведением, колоссальная разница в силах обернулась односторонней резней. Из-за чьих-то скрытых интриг и изменений на великой шахматной доске ни в чем не повинная деревня Шицзя была обречена навсегда исчезнуть с карт Западной Лян.
Чу Фэйхуань ледяным тоном приказал собрать тела адептов Секты Цветного Гу и людей в черном, чтобы немедленно предать их огню. Трупы крестьян надлежало оставить: по возвращении в столицу он пошлет чиновников из Ямэня для проведения дознания и захоронения.
Среди тел сектантов Цветного Гу, подготовленных к сожжению, он, как и ожидал, обнаружил того самого человека в серых одеждах. Того, кто в ту ночь представился командиром стражи при Министре чинов и устроил за ним погоню.
Ему пронзили горло мечом — смерть была чистой и быстрой. Но его широко распахнутые, устремленные в небо глаза выражали безграничную скорбь и нежелание мириться с судьбой. Вспомнив его безумные слова и странные мотивы в ту ночь, Чу Фэйхуань отослал всех подчиненных прочь. Собственноручно распахнув его одежды на груди, он внимательно осмотрел тело.
Спустя долгое время он запахнул одежды мертвеца. На его лице промелькнуло сложное выражение: скорбь мешалась с отвращением, вздох — с ненавистью. Взгляд его стал еще более мрачным.
Прикрыв глаза, он махнул рукой. Бойцы Альянса Феникса немедленно швырнули труп в костер.
Пусть ревущее пламя пожрет эти жалкие останки… Умер — и поделом.
Эта демоническая Секта Цветного Гу… да и, пожалуй, все верха Южной Минь — настолько ли они прогнили в своей подлости и уродстве?
Чу Фэйхуань с суровым, пропитанным аурой смерти лицом отвернулся от костра. Позади него ревело пламя, а над головой раскинулось умытое ливнем лазурное небо. Впереди, в густой, свежей траве, набухали соком и распускались яркие цветы. Первозданная красота природы всегда оставалась равнодушной к уродству человеческого мира. Как бы ни бушевала мирская суета, сколь бы гротескными ни были её метаморфозы, и сколько бы людей ни пало в жестокой резне — ничто не могло помешать цветку явить миру свою захватывающую дух красоту.
Точно так же, как и истинная красавица: в какое бы жалкое положение она ни попала, это не умалит её способности сокрушать царства.
В грязи, пережившая ночь полнейшего унижения, переходившая из рук в руки, купившая себе жизнь предательством и немедленно брошенная новым хозяином — Юньхуа пыталась перепачканными в крови и грязи руками стереть сажу с лица. Она подняла на Чу Фэйхуаня глаза и подарила ему робкую, трогательную, беззащитную улыбку.
Взгляд Чу Фэйхуаня скользнул по ней… и прошел мимо, словно её не существовало. Он смотрел лишь на Цинь Чангэ, которая, всё еще в маске и покрытая грязью, свысока взирала на Юньхуа.
Истинная, сокрушающая царства красота никогда не держится лишь на изящно скроенной оболочке. Только тот ослепительный свет, что исходит из самой глубины души, способен заставить гордого, непревзойденного мужчину обернуться и замереть.
Взошло теплое солнце. В его лучах Цинь Чангэ с легким безразличием разглядывала лицо — её собственное, до боли знакомое лицо из прошлой жизни, — которое теперь было «надето» на эту порочную, грязную душу.
А стоявший рядом с ней Сяо Цзюэ даже не пытался скрыть отвращение. Эта женщина… она использует лицо Чангэ, чтобы заискивать, соблазнять и обманывать. Она осмелилась выставить это лицо перед ним! Это было худшим из оскорблений, тем, с чем он никогда не сможет смириться. Как бы там ни было, её необходимо убить!
Юньхуа с отчаянием посмотрела на Сяо Цзюэ. Он Император… От него исходит леденящая жажда крови… Они смотрят на неё как на уже остывший труп… Они ненавидят это лицо…
Они её не пощадят!
Но она не может умереть… не может…
Ненавидят это лицо? Да она и сама его ненавидит! Кто захочет вечность быть чьей-то тенью? Тем более — тенью, которой никогда не стать оригиналом? Сначала все слепнут от её красоты, а в следующий миг — смотрят на владелицу этого лица с нескрываемым презрением и плюют ей вслед… С неё хватит…
Юньхуа закрыла лицо руками и безнадежно разрыдалась. Разве не говорят: «любящий человека полюбит и ворона на его крыше»? Разве не говорят, что красавицы рождены для того, чтобы их любили? Когда господин Жрец собственноручно создавал для неё это лицо, разве он не обещал, что с такой внешностью перед ней падут все преграды, и она сможет взойти на самую вершину власти?
Мерцал свет свечей в ту ночь… Господин Жрец с улыбкой смотрел на свое лучшее творение… Он протянул ей кубок с кроваво-красным вином, в котором плавали лепестки цветов, и сказал: «Поздравляю… Тебя ждет триумф».
Кто же знал, что первым на её пути окажется Сяо Цзюэ.
Юньхуа безвольно рухнула в грязную лужу, словно у неё больше не осталось сил даже на то, чтобы подняться.
Её худые плечи безостановочно вздрагивали, казалось, она горько плачет, но тут Цинь Чангэ внезапно перевела на неё взгляд.
— Ха-ха-ха…
Плач превратился в тихий смешок.
Чу Фэйхуань нахмурился и уже собирался велеть Чангэ отойти подальше, как вдруг Юньхуа вскинула голову. На её залитом слезами лице расцвела жуткая, безумная улыбка.
— Я не должна была носить это лицо… Я не должна была слушать его… Не должна была… Я возвращаю его! Забирай! ЗАБИРАЙ!!!
Под этот рыдающий, пронзительный хохот она вскинула руки и десятью ногтями, острыми как кинжалы, со всей силы впилась себе в лицо!
Когти пропороли плоть до самой кости. Кожа с треском лопнула, мышцы вывернулись наружу, и во все стороны брызнула кровь. Не обращая внимания на то, что каждое движение лишь сильнее разрывает раны, она продолжала безумно хохотать.
— Забирай! Я не хочу быть тобой! Знаешь, сколько мук я вынесла из-за того, что меня заставили стать твоей копией? Те дни, когда мне меняли лицо… Тот жирный старик… Как долгие годы меня передавали из рук в руки, словно вещь… А еще он… А еще он…
Её смех, пронзительный и жуткий, был полон беспросветного отчаяния и ярости, от которого с криками разлетелись птицы с дальних деревьев. В завываниях ветра её растрепанные черные волосы смешались с потоками крови. Она раскинула руки, словно желая броситься на всех тех хладнокровных людей, что распоряжались её судьбой и раз за разом выбрасывали её за ненадобностью.
Мы все — люди. Так почему же другие живут спокойно, а ей, чтобы просто выжить, приходится раз за разом биться насмерть и жертвовать куда большим, чем остальные?
Этот леденящий душу ужас, этот горестный вой, исторгающийся из самой груди, этот смех, похожий на плач, и её лицо, разорванное на десять окровавленных лоскутов — всё это заставило даже хладнокровных, закаленных бойцов Альянса Феникса отступить на несколько шагов.
Видеть, как нечто невероятно прекрасное столь жестоко и безжалостно уничтожается собственными руками — это потрясение трудно было описать словами.
Но какую же бездну невыразимого прошлого и ярости должна была таить в себе та, что лично уничтожила эту ослепительную красоту?
Под этот безумный хохот Цинь Чангэ даже не изменилась в лице. Она лишь скосила глаза на хмурого, молчаливого Сяо Цзюэ. «Смотреть, как сдирают кожу с твоим собственным лицом — воистину причудливое ощущение…»
— Ты так ничего и не поняла, — равнодушно произнесла Цинь Чангэ. — Тебя погубила не чужая оболочка. Тебя погубила ты сама. И точно так же, если в этом мире и есть что-то, способное тебя спасти, то это не чье-то чужое лицо. Это, опять же, ты сама.
Смех Юньхуа резко оборвался. Она медленно повернула голову и уставилась на неё взглядом ядовитой змеи.
— Не смотри на меня так, — Цинь Чангэ слегка наклонилась, заглядывая ей прямо в глаза. — Ненавидишь? Ненавидишь свою судьбу? Ненавидишь того, кто слепил тебе это лицо? Ненавидишь тех, кто толкал тебя в эти омерзительные объятия, кто заставил тебя навсегда забыть о праве любить того, кого хочется, и быть той, кем хочется?
Юньхуа оцепенело смотрела на неё. Хотя она не проронила ни слова, но в её глазах, мерцающих тусклым зеленым светом на изуродованном лице, уже читался абсолютно ясный ответ.
Довольно улыбнувшись, Цинь Чангэ лениво бросила приказ:
— Заберите её. Для начала спрячьте в тайном отделении. Она мне еще пригодится.
— Матерь божья!
В небольшом дворике Сяо Баоцзы, вытягивавший шею в ожидании матери, при виде вошедшей Цинь Чангэ завопил так, что голос подскочил на восемь октав, а в конце еще и дал петуха, прозвучав совершенно непотребно.
Цинь Чангэ одарила его вялой, измученной улыбкой.
Баоцзы немедленно подскочил к ней, ощупывая со всех сторон:
— Это что еще за вид? Ты попалась на списывании? Сдала пустой лист? Тебя поколотили братья по несчастью, которым ты не дала списать, или сам экзаменатор отмутузил?
— А ну брысь! — Цинь Чангэ отпихнула несущего околесицу Наследного принца. — Мужчины и женщины не должны касаться друг друга!
— «Скромная и прекрасная дева — достойная пара для благородного мужа!» — ничуть не смутившись, выдал Баоцзы. — Ты — мужчина, я — женщина, что тут такого?
— Ага, я — мужчина, а ты — женщина. У тебя мозги вообще как устроены? — в сердцах зыркнула на сына Цинь Чангэ. — Твой отец заболел, его отправили во дворец. А ты почему до сих пор не там, не изображаешь из себя почтительного сына?
— Заболел? — опешил Баоцзы. — Вы вдвоем пропадаете на всю ночь, а когда возвращаетесь, одна выглядит так, будто с неё три шкуры спустили, а второй слег с болезнью. Это как понимать? … Погодите-ка. Да ладно?!
Цинь Чангэ всерьез испугалась, что в этой голове, устроенной не как у простых смертных, сейчас родится какая-нибудь совершенно дикая теория. Она только открыла рот, чтобы вкратце всё объяснить, как Баоцзы, скосив глаза на вошедшего следом Чу Фэйхуаня, таинственно придвинулся к её уху и зашептал:
— Неужели он пошел по веселым домам, ты пошла ловить его на измене, и вы подрались? А крестный прибежал вас разнимать? Или… ты пошла по веселым домам, он пошел ловить тебя на измене, а крестный пришел ловить вас обоих? Как по мне, второй вариант звучит правдоподобнее!
Скорчив предельно серьезную мину, он уставился на Цинь Чангэ и покачал головой:
— Слушай, мам. Как будущий Император Западной Лян, я понимаю, что посещение веселых домов, как говорят, способствует росту экономики и успокоению умов простого люда, так что это не моего ума дело. Но как твой сын, я обязан тебя предупредить: там, в веселых домах… жуткая антисанитария.
…
Цинь Чангэ, мило улыбаясь, наклонилась и ласково прошептала сыну на ухо:
— Завтра же скажу твоему отцу, чтобы добавил тебе еще двух наставников в Восточный дворец. Один будет читать тебе нотации, пока ты ешь, а второй — преподавать, пока ты сидишь на горшке. Чтобы, так сказать, обеспечить Наследному принцу всестороннюю, целевую и высокоэффективную систему образования. Ну как, Ваше Высочество, нравится идея?
— Ни капли, — мгновенно посерьезнел Наследный принц и заботливо поддержал матушку под локоть. — Разве смеет ваш сын обременять своими ничтожными занятиями матушку, поглощенную мириадами государственных дел? Мам, пойдем, тебе нужно поспать. Я сам принесу тебе суп из ласточкиных гнезд.
— Какой умница. Вот что значит почтительный сын.
Умывшись и с комфортом устроившись в постели не без помощи услужливого сына, Цинь Чангэ неспешно потягивала приготовленный с любовью суп из ласточкиных гнезд. Подняв глаза на Чу Фэйхуаня, она спросила:
— Ты снова применил свой дар? Фэйхуань, на тебе лица нет. Я же просила тебя не использовать его без крайней нужды.
— Ничего страшного, — в скудном предрассветном свете, пробивающемся сквозь оконную решетку, лицо Чу Фэйхуаня казалось белым, как мел. Его сдержанность была подобна акварельной живописи, в которой за легкими мазками скрывалась глубокая тоска, которую он не желал открывать другим. С годами эта печаль стала подобна узору на окаменелости — неизменной и вечной. Или, быть может, он просто привык к её присутствию: когда она рядом, она кажется легкой, как ветерок, но стоит ей исчезнуть, как в душе образуется зияющая пустота — удар молнии в пустой степи, мгновенный и оглушительный, оставляющий после себя лишь растерянность, растянувшуюся на долгие годы.
— Прошлой ночью на душе было неспокойно, словно предчувствие беды. Услышав от Жун-эра, что вы выехали из города, я отправился на поиски. С главой Су мы встретились случайно — кажется, он только что вернулся в столицу и хотел заночевать в деревне Шицзя, но наткнулся на эту кровавую бойню, — в выражении лица Чу Фэйхуаня сквозило осуждение. — Ваш статус слишком высок, вы не должны были так опрометчиво покидать город вдвоем.
Горько усмехнувшись, Цинь Чангэ ответила:
— Я поняла. Как бы то ни было, всё случившееся прошлой ночью — воля случая, но нет худа без добра: нам удалось подтвердить кое-какие сведения. Мои давние подозрения начали проясняться, так что это тоже своего рода улов. Фэйхуань, тебя что-то гложет?
— Хм… — Чу Фэйхуань, который до этого момента смотрел в пустоту, очнулся и сказал: — Встретив прошлой ночью главу Су, я заметил, что он был чем-то обеспокоен, и подумал…
— Не надо, — Цинь Чангэ вскинула бровь. — Тебе больше нельзя растрачивать силы. Фэйхуань, не стоит недооценивать мои способности. Если что-то пойдет не так, я узнаю первой. К тому же Су Сюань всегда был на нашей стороне.
— Хорошо, — Чу Фэйхуань не стал настаивать. Помолчав, он вдруг произвел: — Чангэ.
— Да?
— Будь готова, — его голос звучал отстраненно, но за каждым словом чувствовался стальной стержень. — «Стража Летящих Акул» проникла в Западную Лян.
Он раскрыл ладонь.
На его светлой, подобной яшме коже проступал бледный оттиск: летящая акула, выпрыгивающая из воды, с оскаленными зубами, рассекающая волны.
— Если даже силы из отдаленного морского государства уже здесь, есть ли у нас хоть одна причина не насторожиться? — Чу Фэйхуань посмотрел на восток и на север. В его глазах, словно в отражении, мелькнули блики клинков. — …Убийцы уже рядом, и с каждым шагом их кольцо сжимается всё туже.
Добавить комментарий