Сегодня седьмой день после кончины — в народе говорят, что в этот день душа возвращается домой. Значит, Ваньвань должна прийти?
Вокруг так много людей, не испугается ли она? Она всегда была тихой и застенчивой, пришла в этот мир чистой и ушла такой же. Двадцать три года она плыла в потоке мирской суеты, но никогда не позволяла запятнать свое сердце. Теперь, когда она ушла, он боялся, что её душа не решится приблизиться, и отослал всех прочь, оставив лишь Тунхуань — у него были вопросы, которые он мог задать только ей.
Снаружи бушевала непогода, но в зале Иньань царила тишина. Наступила ночь, и в шуме дождя и ветра слышался лишь долгий, печальный звон ритуальных чаш. Тунхуань стояла на коленях перед алтарем, сжигая жертвенную бумагу. Он по-прежнему не отходил от гроба — даже теперь, когда от неё осталась лишь оболочка, он не мог заставить себя оставить её одну.
Лицо женщины в гробу было безмятежным, словно смерть стала для неё избавлением. Он смотрел на неё снова и снова, не в силах сдержать слез, и только сейчас по-настоящему понял, что значит «сердце превратилось в пепел». Его девочка… он знал каждую крупицу её жизни. Он ждал, когда она вырастет, мечтал сделать её своей женой, но когда она действительно оказалась рядом, когда стала его супругой, он не смог уберечь её.
Такое расставание было для него равносильно смерти. Она ушла, ради чего теперь жить? Как же поздно пришло раскаяние! Зачем он затеял мятеж? Что значило бы для них лишение земель, если бы они были вместе? Даже простая еда была бы сладостной, если бы они делили кров.
Он смотрел на её лицо, и в груди теснились тысячи слов, но он не знал, с чего начать. Голос его дрожал, каждое слово давалось с неимоверным трудом.
— Во всем виноват я. Я не смог укротить своих демонов, мне всё хотелось достичь великих свершений. Мои амбиции были слишком велики, я не достоин был такой, как ты. Весь этот год вдали от дома я не было ни минуты, когда бы не думал о тебе. Я хотел вернуться, но боялся — боялся твоего упрека, у меня не хватило мужества посмотреть тебе в глаза. Как же я теперь жалею об этом! Знай я, что всё закончится так, зачем мне была нужна вся эта Поднебесная! Ты вышла за меня в шестнадцать лет, провела со мной семь долгих лет. Но дней, когда мы были счастливы вместе, набралось едва ли половина. Зачем мы растратили эти годы? Я думал, у меня будет время всё исправить, но времени не осталось… Ты больше не дашь мне этого шанса.
Он рыдал, заливаясь кровавыми слезами. Человек начинает жалеть о потерянном лишь тогда, когда оно уходит безвозвратно. «Я думал» — это начало всех бед, начало всех невозвратимых потерь. Но теперь, когда всё стало ясно, было уже слишком поздно. Она ушла туда, откуда нет возврата — ни на небесах, ни на земле, и, возможно, даже в смерти она так и не простила его.
Он коснулся её щеки — она всегда так боялась зимы, а теперь стала такой холодной. Он взял её за руку, пытаясь согреть, но она упрямо сжимала кулаки — пальцы закоченели, и их было уже не разжать.
Он стоял на коленях, прижавшись лбом к гробу, и в исступлении шептал:
— Вернись, возьми меня с собой. Я не могу избавить тебя от боли, так позволь мне хотя бы быть рядом…
Тунхуань, молчавшая до этого момента, наконец не выдержала:
— Ван думает, что принцесса скончалась? От болезни? Неужели вы и правда верите, что она умерла от недуга?
Он поднял на неё затуманенный взгляд, его губы дрогнули, но он не смог ничего ответить.
Тунхуань не заботило, искренна ли его скорбь — она была полна решимости вонзить нож в его сердце.
Она горько усмехнулась:
— Вы столь мудры, неужели сейчас притворяетесь глупцом? У умерших от болезни лица не бывают такими спокойными, они должны быть иссушенными страданиями. Принцесса не смогла вынести позора и покончила с собой. У неё было шесть золотых печатей с черепахами, одну из них — времен правления Мэйджи — она забрала с собой. Даже в смерти она помнила, что она — из рода Мужун. Вы так любили её, но неужели не знали её характера? Она была слишком чиста, чтобы покориться врагу. С того дня, как вы подняли знамя мятежа, вы должны были предвидеть этот финал — вы лишь тешили себя иллюзиями. Вы шаг за шагом загоняли её на край обрыва. Мало того, вы использовали её, заставив снять копию с фальшивой карты, чтобы обмануть Императора! Она, чье сердце болело за всю Поднебесную, была вами превращена в предательницу империи Е — разве это не было для неё пыткой, худшей, чем смерть? Вы об этом не задумывались? Она ведь была лишь девушкой, одинокой и беззащитной в Наньюане. Когда вы подняли мятеж, даже вдовствующая госпожа отвернулась от неё. Какое сердце выдержит такое давление? Пока она была жива, вы не думали о ней, а теперь, когда её нет, к чему этот вой? Советую вам сэкономить слезы — принцессе ваша фальшивая жалость не нужна. Вы, вероятно, хотите убить меня за эти слова? Пусть так, но даже ценой жизни я скажу правду в защиту моей госпожи. Там, за порогом смерти, мы встретимся, и я снова буду ей служить, чтобы она не шла по пути в преисподнюю в одиночестве.
Слова Тунхуань стали еще одной пыткой, терзающей его душу, — словно тысячи клинков вонзились в открытые раны. Не от болезни, а от руки самой себя… Проглотить золото — вот почему её кулаки были так крепко сжаты, должно быть, боль была невыносимой. Что же он натворил, до чего довел её! Его долг перед ней в этой жизни не искупить, остается лишь одно — смерть.
— Та карта… да, это был мой эгоизм. Я знал, что ты не можешь отказаться от империи Е, и верил: лишь порвав с Двором окончательно, ты сможешь отбросить свой долг и вернуться ко мне, — шептал он, вцепившись в край гроба, его голос был слабее дуновения ветра. — Оказалось, я снова ошибся… Снова всё не так…
— Боюсь, Ван преследовал не только цель удержать принцессу, в вас жила и жажда мести, — лицо Тунхуань, обрамленное грубыми траурными одеждами, при свете лампы казалось ликом мстительного духа. Она слово за словом сдирала засохшую корку с кровавых ран. — Ван ненавидел принцессу за ложь о беременности, и, дойдя до края отчаяния, хотел проучить её. Но вы не знали: она действительно была в положении. А потом, после одного удара за другим, плод погиб в её утробе… Ван, ваша стратегия «подпилить подпорки» уничтожила не только её — она погубила и вашего долгожданного наследника. Вы жалеете? Вам больно?
Его сознание помутилось, он чувствовал, как большая часть его самого уже мертва. Удары следовали один за другим, превращая нутро в кровавое месиво. Лишь спустя долгое время он с трудом поднял руку:
— Уходи. После похорон вместе со всеми покинь резиденцию. Я знаю, Ваньвань не хотела бы вашей гибели, а я больше не стану множить зло…
Раньше он был властным и непреклонным — никто не смел бы даже взглянуть на него косо, не то что поучать. Но сейчас в нем не осталось духа, он был лишь пустой оболочкой. Он даже жаждал, чтобы те, кто был близок ей, выплеснули на него всю свою ненависть — пусть клеймят, пусть проклинают, лишь так он мог хоть немного облегчить свою муку.
Последние дни её жизни обернулись такой трагедией… Если бы он мог просто погибнуть в бою — это было бы слишком легко. Ему требовались годы десятикратной пытки, чтобы хоть немного искупить содеянное. Тунхуань ушла, утирая слезы. Он же, из последних сил, прижался лицом к краю гроба, словно надеясь, что так станет хоть на мгновение ближе к ней.
— Ваньвань, я помню всё, что обещал. Я клялся, что больше мы не расстанемся — и я сдержу слово. Только подожди меня немного. Я скоро уйду, боюсь, без меня тебя не проводят со всеми почестями, — всхлипывал он. — Я приказал строить гробницу, когда закончу — сам всё проверю. Пока ты здесь, я буду подносить тебе жертвенные дары. За все годы, что мы были в разлуке, теперь, с этого дня, мы воистину не расстанемся.
Он склонился и поцеловал её в лоб — холод смерти пронзил его до самого сердца. Раньше она бы смущенно улыбнулась, но теперь… её лицо застыло в вечности, без радости, без печали. Его сердце разрывалось от боли — это было лишь то, что он заслужил. Пусть теперь она не ведает страданий — так, пожалуй, было лучше.
Он прождал всю ночь, пока ветер не стих и дождь не прекратился, но она так и не вернулась. В народе говорят: одни не уходят далеко, потому что их держит земная привязанность, другие же не оглядываются, потому что не осталось ничего, что могло бы их удержать. Рассыпанная перед входом древесная зола осталась девственно гладкой — следов не было. Она действительно ушла далеко.
Срок для заколачивания гроба был назначен давно, и у него не было сил помешать. Звук железного молота, вбивающего семидюймовые гвозди, отдавался в его душе, словно каждый удар пронзал его самого: «Ваньвань, прячься от гвоздя… прошу, прячься…»
Вся его любовь и тоска ушли вместе с этими глухими ударами в бесконечную тьму. За толстыми стенками наньму и слоями расшитых тканей он больше не видел её лица, но её облик — каждое движение, каждая улыбка — навечно впечатался в его разум.
Вдовствующая госпожа велела до завершения строительства усыпальницы поставить гроб в храме предков, как это было принято у прежних ванов и их супруг. Он безучастно смотрел на неё:
— Она — старшая принцесса, это её резиденция. Зачем отправлять её в такое мрачное место? Ей будет страшно.
Его разум был затуманен. Вдовствующая госпожа , рыдая, вскрикнула:
— Помни о своем бремени! Как ты можешь вести себя так безумно? На фронте идет война, твой сын, твои братья отдают жизни ради твоего великого дела, а ты нашел время здесь сходить с ума?
Она пыталась воззвать к его амбициям, но он лишь равнодушно ответил:
— К черту это великое дело! Оно лишило меня жены и ребенка, пусть забирает его кто хочет! Я хочу лишь быть рядом с Ваньвань, каждый день подавать ей еду, чтобы она не знала голода…
Он проделал путь в тысячи ли, его одежды были пропитаны кровью и дорожной пылью. Некогда блистательный властитель, сияющий, как полная луна, теперь выглядел как жалкий оборванец, утративший человеческий облик.
Тала-ши подошла, присела в поклоне и осторожно прошептала:
— Господин, я приготовила горячую воду, приведите себя в порядок, поешьте немного. Мертвые не вернутся, а живые должны продолжать жить. Если бы госпожа увидела вас в таком виде, как бы ей было горько.
Он словно не слышал её. Подошел к алтарю, зажег благовония, совершил земной поклон и воткнул их в курильницу.
Все вокруг были бессильны, и вдовствующей госпоже ничего не оставалось, кроме как приказать ускорить строительство гробницы. Казалось, душа его была прикована к этой могиле; верили, что после похорон ему станет легче. Но до того момента никто не мог разлучить его с гробом. Он поселился в боковом зале, и единственным его занятием стало подношение благовоний и бесконечное молчаливое присутствие рядом. Его не волновало, что тело после смерти может начать разлагаться — в его сердце Ваньвань оставалась такой же, как при жизни.
Он был окружен бесконечной тоской, мечтал о ней всё больше, но она, словно решив оборвать все нити, не приходила даже в его сны. Он умолял её перед алтарем: «Приди ко мне сегодня ночью, давай просто поговорим, хорошо?»
Каждый раз он ждал с надеждой, и каждый раз его ждало разочарование. Раньше она была так мягкосердечна, а теперь, должно быть, возненавидела его до глубины души. Он опускал голову и шептал: «Если ты не хочешь видеть меня, мне придется самому отправиться к тебе».
Спустя полмесяца после её кончины он решился зайти в её бывшую спальню. Стоя посреди двора, он обводил взглядом резные балки и расписные карнизы — всё оставалось таким, как он помнил. Ему чудилось, будто она сидит на перилах и заливается смехом. Он хотел броситься к ней, но стоило моргнуть — образ таял, оставляя лишь безмерное чувство утраты и леденящую скорбь.
Он сел за её письменный стол, поглаживая каждую вещь: кисти, тушечницу — они казались теплыми, словно всё ещё хранили её аромат. Он долго бродил по комнатам, заглянул в восточный боковой зал: обстановка не изменилась. Цвет занавесей они выбирали вместе, узоры на ширме — пионы или бабочки — над ними она думала тогда так долго.
Его здоровье окончательно пошатнулось. Тупая боль в груди, появившаяся после её смерти, стала острее, порой перехватывая дыхание. Он быстро уставал, а питался лишь тем, что было необходимо для поддержания жизни — лишний кусочек не проходил в горло.
Он присел на кушетку, чтобы перевести дух, а затем, собрав силы, подошел к туалетному столику. Зеркало отразило чужого человека: былое величие исчезло, остались лишь острые кости, да и сам он долго всматривался, пытаясь понять, кто этот старик. Наконец узнав себя, он горько усмехнулся: «Такой уродливый… неудивительно, что ты не приходишь ко мне…» Он взял её гребень, бережно сжимая его в ладони: «Ваньвань, где ты сейчас? Подожди меня у Моста Забвения, не забудь меня».
Больше всего он боялся не успеть, но гробница еще не была готова. Кому в этом мире теперь можно было доверять? До похода он думал, что она не будет одинока, но лишь в конце осознал: единственным человеком, на которого она могла опереться, был он сам. Если не станет его, кто вспомнит о ней?
Он наконец в полной мере вкусил то безмерное одиночество, которое она переживала при жизни. Как же обманчивы человеческие чувства: он твердил о своей любви, но так ничего для неё и не сделал. Как жаль, что прозрение пришло слишком поздно. Сколько бы он ни терзался, в этом мире больше нет Мужун Ваньвань. Она отпустила всё — она больше не нуждалась в нём.
Он вздохнул, спрятал гребень в рукав и повернулся, чтобы уйти, но зацепился рукавом за этажерку. С громким стуком на пол упала шкатулка из красного дерева. Он взглянул вниз и замер: весь пол был усыпан кисетами и мешочками с благовониями — все они были мужскими.
В голове загудело. Он долго смотрел на них, а потом закрыл лицо руками и бессильно сполз по стене.
Майский день, а холод пробирает до самых костей…
Добавить комментарий