Государь скончался, и Поднебесная облачилась в белые траурные одежды. Императорский гроб из катальпы уже был должным образом установлен в Зале Цзиньшэнь. Над дверями повисли многослойные белые пологи, такие же высокие, как и сам траурный шатер, а внизу, преклонив колени в одеждах скорби, толпились чиновники и евнухи, пришедшие выразить соболезнования.
Ваньвань всё еще помнила то, что случилось восемь лет назад. Когда почил её батюшка, картина была точно такой же. Оказывается, у памяти есть свои циклы. Тогда красный лакированный гроб с золотой росписью, покрытый восемьюдесятью одним слоем лака, вселял в неё ужас, но в то время рядом был старший брат, который её защищал. А теперь и старший брат лежал внутри. Только сейчас она осознала: жить — значит непрестанно расставаться, где разлук всегда больше, чем встреч.
Плач Вдовствующей Императрицы и дворцовых женщин тонул в бескрайнем море слез. Каждая из них чувствовала, что путь впереди скрыт густым туманом. Траурный головной убор был глубоким и закрывал обзор по бокам; перед глазами Ваньвань был лишь высокий алтарный стол да пирамиды жертвенных сладостей и пирожных.
Внутренние слуги непрерывно сновали туда-сюда, добавляя благовония и свечи. Бумажные деньги, сгорая в бронзовой чаше, создавали вокруг жаркий ореол, который со временем начинал обжигать кожу на лице. Ваньвань долго стояла на коленях под погребальными свитками рядом с гробом, и картины перед её глазами то расплывались, то вновь обретали четкость. Старший брат, став Императором, возможно, и не был безупречным правителем, но он был хорошим братом. Она помнила, как он сидел верхом на стене, чтобы достать для неё улетевший воланчик. Даже если он был в чем-то виноват перед народом Поднебесной, перед ней он не был виноват ни в чем.
Она плакала не о том, что государство потеряло мудрого владыку, а о потере родной крови. Быть может, при его жизни она не осознавала, насколько он был для неё драгоценен, но стоило его потерять, как она внезапно обнаружила, что осталась совершенно без опоры. Она простояла на коленях с часа Дракона до самого полудня, и у неё не было ни малейшего желания возвращаться. Да и зачем? В воздухе повсюду витал запах грубой пеньки, и даже сидя в своих покоях, она не нашла бы покоя. Уж лучше остаться здесь и проводить старшего брата в его последний путь. Отныне и впредь этот человек станет лишь длинной чередой почетных титулов на поминальной табличке, навсегда утратив любой иной смысл.
Тунхуань подошла, чтобы уговорить её:
— Ваше Высочество, обед уже готов и подан в восточном боковом павильоне. Вам нужно немного отдохнуть. Впереди еще столько дней, так нельзя себя изводить.
Она очнулась и попыталась встать, но ноги не разгибались. Тунхуань поддержала её под руку, и лишь так она смогла с трудом покинуть великий зал.
Траурные вести были разосланы двором еще посреди ночи, и теперь евнухи с белыми флажками за спиной один за другим возвращались с докладами. Ваньвань бросила взгляд в сторону галерей:
— Чанчэнь сегодня сбился с ног, его даже не видно.
Тунхуань ответила:
— И не говорите. Ваше Высочество еще не знает, но сегодня утром Государыня Шао исполнила долг верности и последовала за почившим Государем.
Кожу на голове Ваньвань внезапно стянуло ледяным холодом. Она ошеломленно спросила:
— Неужели такое случилось?
Тунхуань кивнула:
— Должно быть, их чувства к почившему Государю были слишком глубоки, и она не вынесла разлуки. В нашей Великой Е издревле существует обычай принесения в жертву «дев, обращенных к небу». Последовав за ним, она сможет вечно сопровождать почившего Государя. Иначе, с её статусом, в будущем ей суждено было бы упокоиться лишь в мавзолее для наложниц.
На душе у Ваньвань стало неспокойно:
— А как же Жун-ван? Она оставила его?
— У Его Высочества Жун-вана есть еще Императрица. Когда он взойдет на престол, в тех, кто будет ему помогать, недостатка не будет.
Выходит, жить — не обязательно, и даже если ты умрешь, никто не станет вникать в причины. Вот насколько холоден и безжалостен этот дворец. Ваньвань выдохнула мутный, тяжелый воздух на просторную Небесную улицу, взяла себя в руки и, спустившись по ступеням, вошла в восточный павильон.
Внутри уже кто-то был. Казалось, он пришел давно. Заметив её появление, он встал и шагнул навстречу:
— До сих пор ни крошки во рту не держала, простояла полдня на коленях, и никаких уговоров не слушаешь. Отдохни здесь во второй половине дня. Устанешь — пусть слуги проводят тебя в твои покои. Жечь свечи и изводить себя — на сколько тебя так хватит?
Говоря это, он сделал знак евнуху, и еду из пищевых коробов достали и аккуратно расставили на столике перед ней.
Ваньвань подняла глаза и тихо позвала:
— Второй брат.
Это был Фу-ван, рожденный с ней от одной матери. В отличие от того, как Фу-ваны описывались в исторических книгах, этот брат был строен, обладал утонченными манерами, любил слагать стихи и славился как благородный конфуцианец. При жизни батюшки брат и сестра жили во дворце и были очень близки. Позже, когда старший брат взошел на престол, он покинул дворец и основал собственную резиденцию Фу-вана. В последние годы они виделись редко, встречаясь лишь по большим праздникам, и если судить по близости, он стал ей даже более чужим, чем старший брат.
Но родная кровь есть родная кровь. Увидев его, её глаза наполнились слезами. Сев за стол, она не выдержала и зарыдала. Она до сих пор не могла этого осмыслить:
— Он был так здоров… как он мог умереть?!
Пальцы Фу-вана, лежавшие на подлокотнике кресла, сжались. Нахмурившись, он ответил:
— Эта болезнь тянулась не один и не два дня, она обострилась еще с весны прошлого года. Ты, живя в глубоких покоях, многого не знаешь, но на переднем дворе аудиенции у Врат отменялись то и дело. Видимо, его тело и впрямь сдало.
Ваньвань отложила палочки:
— Вдовствующая Императрица всё время запрещала его навещать. Я несколько раз приходила к дверям дворца Цяньцин, но так и не решилась войти. Теперь мне кажется, что старший брат был так жалок. Совсем молодой, и вот так… внезапно ушел.
Фу-ван поднялся и принялся медленно расхаживать в полосе света у двери. Выражение его лица было столь же скорбным и бледным, как и траурные одежды на нем. Он пробормотал:
— То счастье, что ему было отмеряно, он познал; те муки, что должен был вынести — вынес. Эта жизнь не была прожита впустую. Я знаю, как вы были близки со старшим братом, и его смерть ранит твое сердце. Но ты должна беречь себя. Вечно стоять на коленях перед алтарем — не дело. Сегодня ночью не оставайся на бдение. Ведомство ритуалов сейчас как раз занимается делами «дев, обращенных к небу». Во дворце разом погибло столько людей, энергия инь сейчас слишком тяжела. Ты еще дитя, не ровен час, столкнешься со злым поветрием. И не тревожься: старшего брата нет, но есть я. Мы вышли из одной утробы, и никого нет ближе нас.
Она знала своего второго брата: порой на него нельзя было положиться, но кровь гуще воды, и если рассудить, он действительно остался её единственным близким человеком.
Она кивнула, позволяя слугам подать воды для полоскания рта, и вновь вспомнила о Драгоценной наложнице Шао:
— Я слышала, Государыня Шао из дворца Чэнцянь принесла себя в жертву?
Лицо Фу-вана оставалось бесстрастным:
— Даже если её сын унаследует престол, в будущем ей всё равно не стать Вдовствующей Императрицей, ведь над ней всегда будет стоять Государыня Чжао. При жизни почившего Государя она, кичась его милостью, вела себя заносчиво и нажила немало врагов. Теперь, когда её опора рухнула, самоубийство во имя верности — хороший выход. По крайней мере, это достойная смерть.
В то время Ваньвань не до конца постигла тайный смысл его слов. У почившего Государя был лишь один-единственный наследник — Жун-ван, и его восшествие на престол казалось делом решенным. К чему было использовать выражение «даже если»? Лишь позже она узнала: возможно, всё это с самого начала было в его расчетах. Яньнянь посреди ночи выбежал из дворца Куньнин и непостижимым образом умер во дворце Чэнцянь, а охранявшие гроб евнухи наплели с три короба историй про призраков, чтобы заморочить всем головы. Династия Великой Е просуществовала двести шестьдесят лет; после ранней смерти Яньняня Фу-ван остался единственным взрослым претендентом, и трон, так или иначе, доставался ему.
— Неужели, чтобы стать Императором, необходимо расплачиваться жизнями своих родных? — позже спросила Ваньвань у Тунхуань. — Тебе не кажется, что родиться в императорской семье — это вовсе не благословение?
Тунхуань, почтительно стоя в стороне, устремила взгляд в далекое небо. Её голос звучал глухо и отстраненно:
— Ваше Высочество родились в абсолютном величии, откуда вам знать, каков мир за этими высокими стенами? У людей тысяча разных судеб: одни вкушают изысканные яства в парче, другие замерзают насмерть на берегах рек. Раз уж вам выпало наслаждаться величайшей в этом мире властью и богатством, то естественно, что вам придется пережить и боль, которую обычный человек даже не в силах вообразить. В смене императорской власти нет правых и виноватых, есть лишь победители и побежденные. И, по мнению этой рабы, уж лучше передать страну родному дяде, чем сажать на трон шестилетнего ребенка. В конце концов, в них обоих течет кровь Императора Сяоцзуна. Какая разница, кто из них будет править?
Сказать по правде, в этом была доля истины: дело сделано, и к чему теперь копья ломать? Она была девушкой, и придворные распри её, по сути, не касались. Она продолжала жить как прежде. Если не считать угасающего взгляда Вдовствующей Императрицы да досады «старой государыни» Чжао, для неё во дворце лишь сменялись лица. Людей стало больше, но суть оставалась прежней.
С того момента, как сватовство Императрицы Чжао было отвергнуто, она, видимо, догадалась о чувствах принцессы. Чтобы не напрашиваться на неприятности, стала держаться подчеркнуто отчужденно, а одно время и вовсе перестала с ней разговаривать. Но когда покойный Император покинул этот мир, а следом за ним скоропостижно скончался Жун-ван, мечта Императрицы Чжао о статусе Вдовствующей Императрицы развеялась как дым. Поняв, что осталась в полном одиночестве, она вновь начала искать сближения.
А Ваньвань, теперь, когда её родной брат взошел на престол, жила в еще большем покое, чем прежде. Нынешняя Императрица относилась к ней ровно, не чинила препятствий, и при необходимости в глаза осыпала её любезностями.
Когда Императрица Чжао пригласила её в гости, «почетная, но отставная» правительница уже покинула дворец Куньнин, уступив его новой хозяйке, и перебралась во дворец Цзефэн. Увидев Ваньвань, она смущенно проговорила:
— Погляди на это место — не лучше холодного дворца. Но раз ты, старшая принцесса, соизволила навестить меня, мне уже отраднее. Мы — люди, ставшие лишними: никому не нужны, всеми забыты, живем под чужой крышей. Я-то лицом торгую, прижилась здесь, а знаешь ли ты, почему наложница Чжэн наложила на себя руки?
При каждой встрече она изливала душу. Наложницей Чжэн она называла ту самую Добродетельную наложницу, некогда любимицу Вдовствующей Императрицы. Полгода назад та уморила себя голодом, и до сих пор о причинах её смерти ходили лишь слухи.
Смерть во дворце — явление не редкое, и Ваньвань никогда не интересовалась подобными тайнами, но, боясь обидеть хозяйку, притворилась заинтригованной. Императрица Чжао, словно опрокинув телегу с грецкими орехами, затараторила без умолку. По её словам, смерть наложницы не была добровольной — это был прямой приказ её семьи. После кончины Императора она не последовала за ним, не отправилась на гробницу хранить память о нем, а околачивалась во дворце, вызывая у всех лишь неприязнь. Вдовствующая Императрица не жаловала её за то, что та цеплялась за жизнь, и её дни стали невыносимы. В полном отчаянии она спросила совета у родни, и министр Чжэн, обладавший немалым умом, велел прислать ей пустой ящик для еды. Увидев его, наложница Чжэн словно очнулась от долгого сна: она перестала есть и пить и спустя три дня скончалась.
— Один император уходит — приходят другие, но для нас это ничего не меняет. Теперь во дворце не осталось ни одного близкого человека, кроме тебя, — Императрица Чжао сжала чашку и внимательно посмотрела на Ваньвань. — Скажу прямо: я видела, как ты росла. Когда покойный Император взошел на престол, ты едва дотягивала до края стола, а в один миг стала взрослой девицей. Меня давно заботит одна мысль: ты в том возрасте, когда пора думать о браке. Невестка хочет подыскать тебе партию, как ты на это смотришь?
В прошлый раз это были лишь намеки, теперь же вопрос был задан прямо. Ваньвань это не понравилось, но девичья стыдливость заставила её лицо вспыхнуть, что со стороны казалось смущением.
— Невестка, не смейтесь. В Великой Е со времен Основателя не было принято, чтобы девушка сама давала согласие на брак. У меня есть Матушка-Государыня, старший брат и невестка — мне ли решать подобные дела?
Но Императрица Чжао не унималась:
— Пусть вы и не от одной матери, покойный Император любил тебя не меньше, чем сам нынешний Государь. Да и я — разве я тебе не невестка? Родственник, о котором я говорю, служит при дворе, отец его — цензор в Столичной инспекции, а сам он — советник в Ведомстве управления. Видный собой, с безупречной репутацией. Пусть это и неравный брак, но в супружеской жизни главное — согласие сердец. Я знаю, ты стесняешься, и это моя вина, что я заговорила об этом столь поспешно, следовало бы сначала с Вдовствующей Императрицей обсудить. Ладно, как только узнаю её мнение, я еще с тобой поговорю.
Ваньвань встала и, насупившись, покинула дворец Цзефэн.
Тунхуань тут же спросила:
— И что же вы решили, Ваше Высочество?
— Эта государыня Чжао в отчаянии и готова броситься в любой омут. Видит, что её род вот-вот падет, и пытается прикрыться мной. Хочет обсудить это с Вдовствующей Императрицей? Пусть идет и обсуждает, ей же хуже будет, — в сердцах ответила она, а после добавила с грустью: — Перед отъездом на юг Чанчэнь наставлял меня — видимо, боясь, что я наделаю глупостей. Трудно ему со мной. Но теперь я не боюсь: он велел младшему надзирателю Яню присматривать за дворцом Юйдэ, и госпожа Чжао ничего не сможет с этим поделать. Подождем. Когда он вернется, я спрошу его совета.
— А если Вдовствующая Императрица даст согласие? Что тогда?
— Я не кошка и не собака, чтобы ими распоряжаться, — она стряхнула невидимую пылинку с рукава. — У меня есть своя воля. Если припрут к стенке, попрошу Государя даровать мне дом, и я просто уеду из дворца.
Тунхуань была при ней год и видела каждое изменение. Еще год назад принцесса была плаксивым ребенком, а теперь стала рассудительной. Характер девушки может закалиться в одночасье: принципы, воля, умение отличать добро от зла — это ставило её куда выше остальных дочерей императорского рода.
— Позвольте этой рабе угадать: в сердце Вашего Высочества уже кто-то есть? — с улыбкой спросила Тунхуань. — Если так, не скрывайте. Любовь ускользает в одно мгновение, не стоит потом жалеть всю жизнь.
Ваньвань улыбнулась:
— Да где там… — она вспомнила Сяо Дуо, и на душе стало горько. Это была мечта её юности, которой не суждено сбыться. Но пока он жив — этого уже было достаточно.
Добавить комментарий