Уезд Нуэргань расположен на восточном берегу нижнего течения реки Хэйлунцзян. В тех краях сходятся пути многих народов: гилями, куйи, дауры… племена суровые и закаленные в битвах. Двести лет назад они склонились перед императорским двором империи Е, но их жажда прорваться в Центральную равнину не угасала никогда. В прошлом случались волнения, но гарнизоны подавляли их в зародыше, не давая разгореться пожару. Однако теперь казна из года в год задерживала жалование, армия разложилась, военачальники утратили хватку — солдаты едва могли прокормиться. Кто в таких условиях станет всерьез охранять рубежи Поднебесной?
Ваньвань, хоть и была заперта в своих покоях, с тревогой следила за военными сводками. По дороге из резиденции вана в свою она иной раз слышала, как уличные торговцы перешептываются о том, что торговля на севере стала невозможной, дороги окончательно перерезаны. В конце концов они использовали короткое, но страшное слово — «смута». На душе у Ваньвань стало тревожно: сможет ли ее брат, который умеет лишь упражняться с деревянным мечом да постигать учения, справиться с таким хаосом?
Поразмыслив, она взошла на трон в зале Иньань и велела позвать Цзинь Ши.
— Цзиньлин — это тихая гавань. Мы здесь словно оторваны от реальности. Что на самом деле происходит на севере? Император давно не писал мне писем — видимо, попал в беду. Вы, офицеры Цзиньивэй, постоянно в разъездах, есть ли у вас достоверные вести?
Цзинь Ши ответил:
— Война уже началась. Говорят, поначалу это был лишь бунт в одном из гарнизонов, но затем пламя разгорелось, к мятежникам стали примыкать другие отряды, и теперь их набралось тысяч сорок или пятьдесят.
— А что Двор? Отправили три караула Доянь на подавление. Как думаете, справятся?
— В эпоху великого предка «три караула Улянха» были элитнейшей, самой боеспособной армией севера, но как обстоят дела сейчас… сказать трудно. — Цзинь Ши поднял взгляд. — Если Ваше Высочество беспокоится, я могу отправиться в столицу и разведать всё на месте. Любое движение при дворе я сразу же доложу вам.
Ваньвань согласилась и велела Тунхуань принести свою именную табличку:
— В столице досмотры строгие. Если возникнут вопросы, говори, что едешь по моему приказу. По делам снабжения, или дом проверить — придумай сам, что сказать.
Она не просила его говорить правду, понимая: в нынешней ситуации в резиденции вана Наньюаня осторожность превыше всего.
Цзинь Ши опустился на одно колено, принимая холодную пластину, на обороте которой был выгравирован ее титул, а на лицевой стороне — личное имя. Склонившись, он высоко воздел руки и отчетливо произнес:
— Повинуюсь.
Имя «Мужун Ваньвань» на кончиках его пальцев звучало для него как священный долг. Ваньвань улыбнулась. Даже зная, что этот человек живет лишь для того, чтобы служить ей, ей все равно было неловко обременять его. Она попросила его подняться и застенчиво добавила:
— Путь предстоит долгий. Спасибо вам, Цяньху. Возьмите с собой надежных людей, берегите себя и возвращайтесь поскорее.
Цзинь Ши поклонился:
— Берегите себя, Ваше Высочество. Ждите вестей.
Он развернулся и вышел из зала — быстрыми, широкими шагами человека, привыкшего к дисциплине. Сяо Ю моргнула:
— Мне кажется… этот офицер стал выглядеть куда приятнее, чем раньше.
Тунхуань улыбнулась, а Ваньвань промолвила:
— В прошлый раз я хотела сосватать его тебе, но ты отказалась, и два года прошло впустую. Теперь он уехал, и говорить не о чем. Вернется — если он еще не женат, посмотрим, будет ли он проявлять к тебе интерес.
Сяо Ю, обычно бойкая на язык, вдруг застеснялась, закрутившись на месте:
— Ой, Ваше Высочество, как вам не стыдно так шутить! — Ее манерный голос заставил у всех присутствующих пробежать мурашек по коже.
В резиденции вана Лянши был занят как никогда. Сам он приехать не мог, но слал Жунбао — тот бегал туда-сюда, справляясь, что госпожа желает съесть или во что поиграть. Иногда в Лянши просыпалась неожиданная романтика: когда зацветал персик, он присылал две ветки, говоря, что собственноручно их срезал для вазы. Когда ловили крупного карпа, он приказывал прислать рыбу на веревке — мол, купил на рынке по пути, пусть повар приготовит к ужину.
В такие дни Ваньвань чувствовала, что большего ей и не надо. Единственным недостатком было отсутствие ребенка. С ребенком — неважно, мальчика или девочки — она приняла бы это счастье с легкой душой.
Сяо Ю утешала ее:
— Не переживайте, ведь каждое мгновение любви — это дар, который не дается легко. Вспомните, как ван добивался вашего расположения! В метель, под пронизывающим ветром, стоял у ворот Чжэньшунь, пока уши не краснели от холода. И что с того, что детей пока нет? Он и без них любит вас до беспамятства! К тому же, вы не бесплодны — тогда, в Пекине, вы пожертвовали ребенком, чтобы защитить Наньюань, споря с Внутренним кабинетом. Ван знает правду, он не будет вас винить.
Она медленно покачала головой:
— Дело не в том, будет ли он меня винить, а в том, что я сама не могу найти себе места. Как бы супруги ни ладили, ребенок — это основа. Воздушный змей, как бы высоко он ни парил, держится на нити. Ребенок — это и есть та нить, один конец которой связан со мной, а другой — с господином. Только с детьми брак обретает свой истинный смысл, иначе придет беда — и каждый полетит своей дорогой, и кто о ком будет горевать, когда одного из них не станет?
Любовь между ней и Лянши была обречена оставаться на расстоянии из-за того, что их разделяли интересы государства. Она не отдавалась чувствам без остатка, чтобы защитить себя. Иногда Ваньвань казалось, что ей не хватает этой способности — бросить всё ради любви; она всегда оставалась трезвой. Даже когда она была в заточении в столице и тосковала по нему до безумия, стоило делу коснуться интересов Поднебесной, как она мгновенно обретала холодную рассудительность. Из троих детей покойного императора Сяоцзуна она больше всех походила на отца. Его неустанное служение государству — то, с каким рвением он тянул бремя власти, — было недосягаемой высотой даже для ее старших братьев.
Жаль, что она родилась женщиной, иначе могла бы принести больше пользы своей стране. А теперь, даже зная о том, что происходит снаружи, она могла лишь бесплодно терзаться.
Настала весна, всё расцвело. Куст лилий, посаженный в прошлом году, замерз, и она решила заменить его на пионы. Она наблюдала, как молодой евнух перекапывал землю у подножия альпийской горки, как вдруг доложили: пришли госпожа Тала и невестка. Ваньвань помедлила:
— Зачем они?
Тунхуань покачала головой:
— Если Ваше Высочество не желаете видеть, я могу отослать их.
— Не нужно, — ответила Ваньвань. — Наверное, у старшего агэ какие-то новости.
Она позвала их в сад. Невестка шла застенчиво, а госпожа Тала сияла, как майский день. Войдя, они первым делом поклонились:
— Поздравляем Ваше Высочество с радостью.
Ваньвань удивилась:
— С какой радостью?
Госпожа Тала подтолкнула невестку:
— Сама расскажи матери. Такая большая уже, чего стесняться?
Ваньвань догадалась обо всем еще до того, как та открыла рот. С одной стороны, она искренне радовалась за них, а с другой — на сердце стало невыразимо тоскливо.
Юньвань покраснела, присела в поклоне и неуверенно произнесла:
— Я… в эти дни чувствую себя неважно. Бабушка позвала лекаря, и он сказал… что я в положении. Сегодня я пришла к вам, госпожа-мать, чтобы сообщить эту новость…
Ваньвань не снимала с лица вежливой улыбки и кивнула:
— Это великое счастье. Вернется твой господин, я обязательно ему передам. — Она посмотрела на девушку: той было всего четырнадцать, совсем еще ребенок с невинным личиком, дрожащий при каждом слове. Ваньвань поманила ее к себе, усадила рядом и спросила, какой срок: — Как ты себя чувствуешь? Нет ли недомоганий?
Юньвань улыбнулась, обнажив два маленьких клыка, что выглядело очень мило:
— Благодарю за заботу, госпожа-мать, уже почти четыре месяца. Чувствую себя хорошо.
Госпожа Тала с поклоном добавила:
— Глупышка, сама не знала, что беременна. Если бы вчера лекарь не осмотрел ее, мы бы и не ведали. Старший агэ вернулся на тридцатый день двенадцатой луны, а третьего числа уже уехал — видимо, тогда всё и случилось. Сами видите: хоть они и стали супругами, всё еще совсем дети, во всем нужна рука старших.
Ваньвань улыбнулась, внимательно разглядывая молодую супругу:
— Если чего-то захочется — еды или питья, не стесняйся, говори госпоже Тале. Теперь ты главная в семье, ты — наша большая ценность. Чего нет в Нанкине — купим, добудем, всё для твоего благополучия, запомнила?
Юньвань кивнула:
— Спасибо вам, госпожа-мать. Мне так неловко, что я побеспокоила вас своими делами.
Ваньвань похлопала ее по руке:
— Глупенькая, это же радость. Поделилась со мной — и мне стало светлее на душе. — Она повернулась к госпоже Тале: — Всё необходимое приготовлено? Пеленки, распашонки, колыбелька… Если считать сроки, то как раз к девятой луне. Время самое подходящее, ни холодно, ни жарко, ни матери, ни ребенку не будет трудно.
Госпожа Тала поднялась и поклонилась:
— Я уже начала приготовления. Как придет время, найду лучшую повитуху в городе, Ваше Высочество, можете не волноваться.
Ваньвань еще раз наказала невестке беречь себя, не впадать в крайности — ни в радости, ни в гневе, сохранять покой, а затем велела отправить гонца в Сюйчжоу к старшему агэ с радостной вестью. Женщины сидели вместе, и внешне Ваньвань радовалась за них, но внутри нее поселилась горькая пустота. У младших уже пошли дети, а у нее — тишина. Видимо, в этой жизни ей не суждено узнать радость материнства.
Лянши вернулся, когда было уже за полночь. Обычно она ждала его, но сегодня всё было иначе.
Она лежала, отвернувшись к стене, казалось, что она спит. Он разделся, лег в постель и, наклонившись, заглянул ей в лицо — следы слез еще не успели высохнуть. Испугавшись, он осторожно потряс ее за плечо:
— Ванвань, что с тобой?
Лишь после нескольких попыток она открыла глаза. Села, вытерла лицо и, опустив голову, прошептала:
— Я хочу ребенка. У молодой супруги уже радостная весть, а я… такая никчемная.
Она плакала из-за этого впервые, видно, слишком долго сдерживалась, и предел ее терпению был пройден.
Что ему оставалось делать? Супружеский долг они исполняли исправно, но плодов всё не было. Он решил взять всю вину на себя:
— На самом деле… во время битвы при Дэаньфу, когда мы подавляли мятеж, я нечаянно упал с лошади… Видимо, тогда я серьезно повредился. Я боялся тебе сказать, чтобы не волновать, но теперь выходит, что недуг во мне…
Она поразилась:
— Правда? Не обманываешь ли ты меня?
Он тут же поклялся Небом:
— Если я хоть слово солгал, пусть превращусь в жабу. — Он виновато замялся. — Я не хотел говорить, но видя, как ты жаждешь ребенка, чувствую себя ужасно виноватым. Когда я буду свободен, приглашу лекаря или выпью пару отваров — может, всё еще наладится.
Ваньвань не знала, верить ли ему. Его слова звучали не очень убедительно, и если он солгал, ее отчаяние становилось лишь глубже.
Позже она расспросила людей из его окружения. По словам Жунбао, падение было поистине жутким — даже у женщины, случайно услышавшей это, сжалось всё внутри от сочувствия.
— Подобные страдания может понять только главный евнух, — вздохнула Сяо Ю. — Бедняга, чуть жизни не лишился.
Ваньвань спросила, где тот лекарь, что его лечил. Жунбао ответил:
— Военные врачи тогда были набраны на скорую руку, времена были смутные, они лечили и людей, и скот. После войны всех распустили, кто знает, куда они теперь подевались.
Если рана была такой тяжелой, как он смог так быстро оправиться, вернувшись в столицу? Она хотела спросить, но постеснялась. Поразмыслив, она решила, что за месяц покоя он мог восстановиться, и предпочла поверить, что всё так и было.
С тех пор она относилась к нему с величайшей нежностью, словно ухаживала за калекой.
— Остались последствия? Очень болит? — она нежно касалась его, пытаясь утешить. — Как же ты, бедняжка, натерпелся…
У Лянши даже язык онемел. Он сжал зубы, тяжело дыша:
— Это был всего лишь ушиб, не бери в голову… а-а…
Ваньвань подняла на него взгляд:
— Шрам остался? Раньше я не приглядывалась, дай-ка посмотрю.
Он густо покраснел и забормотал:
— Да что ты, стыдно же… К тому же, сколько времени прошло, давно всё затянулось.
В этот раз он был особенно напорист, а Ваньвань, жалея его, смотрела на него с такой бесконечной материнской любовью, словно он был ее сыном, а не мужем.
Он забеспокоился:
— Твой взгляд такой нежный, только не надо смотреть, как бабушка на внука. Мне кажется, ты вот-вот назовешь меня «сынок».
— Перестань говорить глупости, к чему сейчас вспоминать старушку! — она всхлипнула, когда новая волна страсти накрыла ее, и невольно выдохнула: — А-а, Лянши…
Ребенка всё не было, а срок молодой супруги уже подходил.
От Цзинь Ши пришли вести: на севере лютая зима, бои то утихали, то вспыхивали вновь. В девятой луне повалил густой снег, дороги стали непроходимыми. В сезон голода и холода даже мятежникам стало не до сражений, поэтому армии замерли в ожидании, пока лед не растает.
Предчувствие большой войны висело в воздухе тяжким грузом. Только Ваньвань успела погрузиться в изучение карт обороны, как вошла нянька Ли:
— Весточка из резиденции вана: у молодой госпожи отошли воды, она вот-вот родит.
Наследник должен был вот-вот появиться на свет. Она тихо вздохнула — надо было ехать.
В знатных домах не было обычая толпиться всей родней у дверей. Старшие ждали у себя, пока новорожденный не появится на свет, а слуги разносили весть, мальчик это или девочка. Ваньвань, приехав, первым делом зашла к роженице. Та лежала на кровати, крошечная, с огромным, как барабан, животом. Увидев Ваньвань, она прошептала «матушка-госпожа», и в ее глазах горел твердый свет решимости.
Ваньвань подбодрила ее:
— Старший агэ уже в пути, как только ребенок родится, ты его увидишь.
Юньвань нахмурила тонкие брови, вымученно улыбнулась:
— Я обязательно рожу наследника.
Ваньвань вернулась в башню Лунъэнь и села ждать вестей. Время тянулось невыносимо медленно, солнце еще не достигло зенита. У нее самой когда-то был ребенок, но судьба была немилостива — он умер во младенчестве, и ей не досталось такой доли, как молодой невестке. Честно говоря, она даже завидовала ей: сколько бы боли ни пришлось вытерпеть матери, мысль о скорой встрече с ребенком наполняла ее силой. Хотя сама Ваньвань не была благословлена, она искренне молилась за Юньвань: «Золотой замочек, что я приготовила заранее, уже здесь? Как родится — сразу отправлю».
Тунхуань, склонившись, воскуряла благовония. Обернувшись, она сказала:
— Всё готово, Ваше Высочество, присядьте и отдохните, не волнуйтесь.
Ваньвань смущенно улыбнулась:
— Дети — это так чудесно… Как думаешь, если я попрошу забрать ребенка к себе, чтобы понянчиться несколько дней, это будет уместно?
Для бабушки оставить внука при себе — самое естественное дело. Как и старший, и второй агэ, которых в свое время воспитала тайфэй, так и здесь: если она изъявит желание растить ребенка, молодая госпожа должна быть только благодарна. Тунхуань ответила:
— Как вы пожелаете. Если вы прикажете, они не посмеют ослушаться. Если малыш будет расти в резиденции старшей принцессы, это сделает честь и самому агэ, и его супруге.
Ваньвань погрузилась в раздумья, но мысль о том, чтобы разлучить мать с сыном, казалась ей чересчур жестокой.
Роды — это так долго! Снаружи доложили, что вернулся старший агэ. У народа Ци строгие обычаи: как бы ни кричала жена в родовой палате, вернувшийся домой сын первым делом должен засвидетельствовать почтение родителям.
Ваньвань увидела, как в комнату вошел молодой человек — высокого роста, с ясными, открытыми чертами лица. Долгая служба в войсках закалила его, сделала крепким, а в каждом его движении проступала спокойная уверенность настоящего полководца. На мгновение ей показалось, что она видит ту первую встречу с Лянши у ворот Сихуа — до чего же они были похожи!
Он вошел и опустился на колено:
— Сын вернулся, пришел засвидетельствовать почтение матушке-госпоже.
Ваньвань сделала жест рукой:
— Благодарю за службу, старший агэ. Ты уже виделся с матерью?
Он ответил утвердительно, так и не подняв глаз на нее.
Ваньвань проявила участие:
— Не задерживайся здесь, иди к своей жене. Она уже давно в родах, вот-вот должно свершиться.
Он ответил «есть», поклонился, сложив рукава, и вышел из покоев.
Вся семья ждала вестей. Лянши из-за инспекции флота вернуться не мог, и Ваньвань велела слуге ждать известий, чтобы немедленно отправить гонца в Синьцзянкоу. Солнце медленно клонилось к закату, в прислушивании к тишине снаружи доносился лишь шум ветра. Она забеспокоилась: воды отошли так давно, не опасно ли это для ребенка?
Темнело, в комнате зажгли светильники. Слуги внесли ужин, но у нее не было аппетита — она лишь немного поела, и велела убрать блюда.
Как раз когда она предавалась тревожным мыслям, у ворот с цветочным узором раздался радостный крик:
— Родила, родила!..
Она резко вскочила, отчего пламя свечи на столе дрогнуло.
Торопливые шаги донеслись до самой террасы. Ланьчжоу влетел в комнату и бухнулся перед ней на колени, упираясь руками в стыки кирпичей:
— Жена родила, это мальчик! Пришел принести радостную весть матушке-госпоже.
Ваньвань радостно рассмеялась, выдохнула с облегчением:
— Наконец-то! Амитофо, слава богам, что мать и дитя здоровы.
Ланьчжоу, видимо, был ошеломлен счастьем — он стоял на коленях и не вставал. Ваньвань звала его, но он не отвечал, и тогда она сама подошла и потянулась, чтобы помочь ему подняться. Он снова поклонился до земли и, воспользовавшись моментом, обнял ее за ноги, по-детски всхлипывая:
— Матушка… на чужбине я каждый день думал о вас…
Добавить комментарий