Тунхуань и Сяо Ю переглянулись. Хотя нет ничего странного в том, что сын скучает по матери, но Ланьчжоу уже взрослый мужчина, к тому же только что ставший отцом, — некоторые приличия необходимо соблюдать.
Сяо Ю, зная скрытый смысл ситуации, шагнула вперед:
— Старший господин, пол холодный, поднимитесь! Стоять на коленях… это ни к чему.
Но ее голос был слаб, и он попросту проигнорировал ее. Она обернулась к Тунхуань, выразительно указывая на пол и вопросительно приподнимая бровь — мол, что делать? Тунхуань лишь покачала головой, намекая не вмешиваться, и, плотно сомкнув губы, уставилась в одну точку, превратившись в немую статую.
Ваньвань не оставалось ничего, кроме как рассмеяться:
— Ну что за ребенок! Сам уже отец, а ведет себя так. Я знаю, что скучаешь по мне — это лишь предлог, на самом деле ты просто скучал по дому. Вернется твой отец — я поговорю с ним, чтобы тебя не отправляли в Сюйчжоу. Оставайся в Цзиньлине, так будет легче присматривать за семьей.
Он молчал, не разжимая рук. В его душе боролись презрение к собственной слабости и наслаждение этим украденным мгновением покоя.
От ее юбки исходил едва уловимый, чистый аромат — тот самый, что навсегда отпечатался в его памяти. Когда-то, после того как он и Тин-гэ упали в воду, она ухаживала за ним день и ночь, и этот запах въелся в самое сердце: стоило ему почувствовать его, как перед глазами вставало ее лицо в лучах весеннего солнца. Он не мог определить, что именно чувствует к ней, — лишь тягу быть ближе, которую только разжигали запреты отца. Он думал, что разлука поможет, но ошибся: подавляемое желание стало лишь сильнее. Теперь, стоило ему закрыть глаза, как он видел ее — она была подобна свету, яркому и неоспоримому. Он считал, что принцесса именно такой и должна быть. Он восхищался ею: даже если империя Е падет, она останется стоять, и он был готов отдать жизнь, лишь бы защитить ее.
Увы, он родился на восемь лет позже — как ни беги, ее не догнать. После того как отец выпорол его, он надеялся, что сможет забыть всё, что было «до», но стоило ему снова услышать ее голос, как все усилия рассыпались в прах. Его самоконтроль был бессилен перед ней. Ему оставалось лишь скрывать свое тайное желание, прикрываясь сыновней привязанностью, чтобы хоть на миг стать ближе, не вызывая у нее отторжения. Так и сейчас: он был полон тревоги и, одновременно, упоения, гадая, что будет, если отец войдет прямо сейчас. Что будет?.. Он не знал. В худшем случае — смерть, но у него уже есть наследник, так что умереть ему было не страшно.
Стоя перед ней на коленях, он предавался тысячам мыслей, о которых Ваньвань и не подозревала. Она лишь беспомощно улыбалась, принимая это за детскую капризность человека, которого слишком рано заставили стать отцом.
Она погладила его по волосам:
— Хороший мой, я знаю, что обиды, которые ты копил в себе, до сих пор не дают тебе покоя. Ты все еще злишься из-за того, что отец тебя наказал? Я спрашивала его о причине того случая, но он и словом не обмолвился. Если ты пострадал невинно, можешь довериться своей матушке-госпоже. Сегодня такой радостный день, родился маленький агэ, а ты такой мрачный — разве это дело?
Он покачал головой:
— Мое наказание… было заслуженным. Отец был прав, он наказал меня как следует. Пусть он даже забил бы меня до смерти — это лишь искупило бы мои грехи.
Он медленно склонился еще ниже, в смиренном жесте прижавшись лбом к ее носкам. Ваньвань недоумевала, что с ним происходит. Наверняка он хлебнул лиха на чужбине, но, стесняясь рассказать об этом домашним, теперь вымещал всё на ней.
Она вздохнула — в этот конфликт отцов и детей ей было трудно вмешаться. Она помнила, как ее старший брат дерзнул перечить отцу-императору и был подвешен под зеркалом Сюаньюань в Зале Верховной Гармонии, а когда Вдовствующая Императрица просила за него, отец лишь оттолкнул ее ногой. Тем более что Ланьчжоу был не ее родным сыном, и у него, должно быть, были тайны, которыми он не спешил делиться.
Но она не могла видеть его таким сломленным. Нагнувшись, она коснулась его рук, мягко произнеся:
— Милый мой, сегодня нужно радоваться. Ты выбрал имя для малыша? Твоя супруга наверняка мечтает тебя увидеть, давай сходим к ней вместе.
Он долго не поднимал головы, словно не спешил к жене и новорожденному. Ваньвань с печалью в глазах оглянулась на Тунхуань и Сяо Ю, но те лишь беспомощно моргали, ничем не в силах помочь. Вдруг ее осенило:
— У тебя есть что-то, что ты хочешь сказать мне наедине? Неудобно при других? — Она тут же велела всем покинуть покои. — Всё, никого не осталось. Не нужно стесняться, говори всё, что у тебя на душе.
Он наконец поднялся, опустив руки, и робко взглянул на нее:
— Эни…
Она кивнула с улыбкой:
— Да, говори.
Юноша в неверном свете лампы казался уменьшенной копией Лянши — не зря говорят: «отважный отец не породит трусливого сына», и в доме Юйвэнь эта мудрость находила лучшее подтверждение. Ваньвань смотрела на его нерешительность, зная, что лишь в стенах родного дома он ведет себя как ребенок. Поэтому, когда он, запинаясь, спросил, скучала ли она, она, конечно, кивнула и ответила, что скучала.
— Ты вырос, не покидая дома, а тут вдруг — в армию. Как же мне было не тревожиться? Теперь ты освоился на новом месте? По-моему, лучше бы тебе вернуться, пусть даже в Синьцзянкоу — это всяко ближе, чем Сюйчжоу.
Она говорила неспешно, ее голос звучал мягко и сдержанно, а в глазах читалась та теплота и привязанность, что подобает старшей принцессе. Чем ближе он был к ней, тем отчетливее понимал, что остатки его достоинства не в силах сдержать напор чувств. Глаза защипало, в груди стало горячо — как выразить словами то, что переполняет душу? Услышав, что она тоже скучала, он словно обрел спасение; его поражение, по крайней мере, не было таким тотальным.
Он любил ее и не смел осквернить это чувство. Сделав шаг назад, он вновь стал покорным и почтительным:
— Матушке-госпоже не стоит беспокоиться. В Сюйчжоу у меня есть поддержка шестого дяди, всё идет как нельзя лучше. Когда я только поступил на службу, под моим началом было лишь пятьдесят человек, а теперь — пятьсот. Я приложу все силы, чтобы овладеть воинским искусством, и в будущем буду защищать ваш покой. Пожалуйста, поверьте в меня.
Ее взгляд, прозрачный, как вода, мягко скользнул по его лицу:
— Если ты добьешься успеха, твой отец тоже будет утешен. Не думай, что он суров к тебе без причины — он делает это ради твоего же блага. Ты молод, ошибки неизбежны. А раз он взял на себя долг отца — он обязан наставлять тебя. Не держи на него зла.
Она пыталась примирить их, не желая, чтобы между отцом и сыном росла пропасть. Но она и представить не могла, что корень всех бед — она сама, лишь в том, что она слишком прекрасна.
Он усмехнулся, согнувшись в поклоне. Затем слегка посторонился и указал рукой вперед:
— Посмотрите на внука, эни. Я дал ему детское имя — Дунли (Восточная ограда). А имя… придется побеспокоить отца, пусть он решит.
С фонарем в руке он повел ее в покои молодой супруги.
Юньвань уже спала после родов. Убедившись, что с ней всё хорошо, Ваньвань подошла к ребенку. Маленький агэ лежал в объятиях кормилицы, его красное личико было сморщенным, совсем как у Цзиньшу, когда та только появилась во дворце. Он спал, закрыв глаза и по привычке тычась в грудь кормилицы.
Ваньвань приглушенно спросила госпожу Талу:
— С матерью и ребенком всё в порядке?
— Благодарю за милость Вашего Высочества, всё хорошо.
Ваньвань достала золотой замочек и осторожно положила его на пеленки:
— Это на счастье Дунли. Подрастет — наденет, сейчас он еще слишком мал… — Она коснулась нежным пальцем его щечки. — Какой чудесный ребенок. — Она обернулась к Ланьчжоу: — Глаза и брови — вылитый отец.
Ланьчжоу покраснел, а затем его лицо омрачилось:
— Эни уже навещала нас. Ночь глубока, позвольте мне проводить вас обратно.
Она не хотела тревожить роженицу и ребенка, поэтому согласилась, стараясь ступать как можно тише, и они вышли из покоев.
Луна на небе сияла чисто и ярко. Девятая луна принесла холод, и, взглянув вдаль, Ваньвань увидела, как облака плывут по небу, тонкие, как вуаль, готовые рассеяться от малейшего дуновения. Она вздохнула:
— Время летит так быстро. Прошло всего несколько лет, а у меня уже внук.
Он шел рядом и тихо спросил:
— Когда вы только вошли в наш дом, вы ведь не любили, что у отца есть сыновья?
Она задумалась, кивнула:
— Кому захочется делить мужа с другими? Если бы у меня был выбор, я, может, и не выбрала бы твоего отца… Но теперь я думаю, что так даже лучше. В будущем резиденция вана Наньюаня будет держаться на вас. Если бы вас не было, нам с твоим отцом пришлось бы несладко.
Он знал, что она имеет в виду отсутствие у нее собственных детей. Она была совершенна во всем, и лишь это было единственной тенью в ее жизни. Сочувствуя ей, он в то же время ощутил тайное облегчение. Если бы у нее родился свой ребенок, ее сердце, возможно, уже не принадлежало бы ему так безраздельно. Пусть он будет эгоистом, но он не смел мечтать о большем — он хотел остаться ее сыном, пусть всё будет так всегда.
Они проходили мимо озера Яньвань. Зимой листья лотоса поникли и почернели, и в лунном свете это выглядело бесконечно печально. Он внезапно сказал:
— Война на севере будет долгой. Двор не справляется, похоже, придется задействовать гарнизон Аньдунвэй. Я намерен просить разрешения уйти в поход с основными силами. Сразу после праздника Нового года мы выступим, и к моменту, когда доберемся до гарнизона Гуаннин, погода должна наладиться. Там я и развернусь, сокрушу этих неспокойных варваров.
Услышав о походе, Ваньвань запнулась и чуть не упала. Он среагировал мгновенно и, подавшись вперед, подхватил ее — она оказалась в его объятиях.
Таких мгновений в жизни бывает немного, но даже если они длятся лишь миг, их хватит, чтобы греться воспоминаниями целую жизнь. Движимый неведомой силой, он прижал ее к себе:
— Эни, вы не ушиблись?
Она ответила, что ничего страшного: «Просто наступила на подол». Придя в себя, она вдруг почувствовала, что ситуация крайне неловкая, и, смущенно отстранившись, улыбнулась:
— Эни уже немолода, ноги стали нетверды. Хорошо, что ты оказался рядом, иначе бы я снова упала.
Она невозмутимо сгладила углы, не зная, догадался ли он о его неподобающих помыслах. Его охватило жгучее раскаяние: он мог легко удержать ее за руки, зачем же нужно было играть в такие опасные игры?
Дрожа от собственной дерзости, он перевел тему:
— Если начнется война, матушке-госпоже лучше вернуться в резиденцию вана, там будет безопаснее под присмотром.
У нее были свои верные люди из «дворцовой стражи», поэтому она не боялась жить где угодно, но весть о приближающейся войне тревожила ее — не столько за себя, сколько за него и за Лянши.
Синьцзянкоу был далековато от Нанкина, поэтому Лянши вернулся в резиденцию только на следующий день к полудню. Сначала он заглянул к внуку, а вернувшись к Ваньвань, проворчал:
— Гляжу я на этого ребенка, что-то он какой-то слабый? Дышит так хрипло, не подкидыш ли какой?
Ваньвань не удержалась от смеха:
— Где это видано, чтобы дед так говорил о собственном внуке! Его родителям всего по четырнадцать, дети родили ребенка, неудивительно, что он слаб. К тому же, что можно понять в только что родившемся младенце? Даже если есть какая-то слабость, со временем подлечим, и всё будет хорошо.
Он только что переоделся и, стоя перед зеркалом, вертелся, разглядывая себя. Она поправила на нем нательную рубаху, подтянула к письменному столу и, сняв с подставки кисть из волчьего волоса, вложила ему в руку:
— Попрошу дедушку даровать имя. Придумай что-нибудь достойное для нашего Дунли.
Он, видимо, уже всё обдумал. Проведя пресс-папье по бумаге «холодное золото», он вывел иероглиф «Чжань» (湛): «Холодная одежда следует за орхидеей, воды и деревья чисты и прозрачны».
— Пусть будет Чжань.
Ваньвань радостно проговорила это имя несколько раз, взяла лист и вышла к служанке:
— Отнесите это в покои старшего агэ. У маленького агэ теперь есть имя — Юйвэнь Чжань.
Жизнь в глубине поместья всегда текла так безмятежно. Он смотрел на нее, стоящую под карнизом — такая добрая и бескорыстная, — и его сердце наполнялось глубоким чувством.
Каждый раз, возвращаясь из поездок, измученный пылью дорог, он находил в ней отдых, который разнеживал его, порождая лень. Он жаждал этого покоя, но сейчас время не ждало. В кабинете его уже ждали подчиненные. В руке он сжимал кисть, но в душе полыхал огонь войны. Некоторые вещи были предрешены; настал момент, когда стрела уже на тетиве, и воля ведет его вперед. В последнее время он был поглощен делами, но его труды приносили плоды: все спорные вопросы были решены. Пехота, конница, флот — весь этот огромный Юг перешел под его контроль. Всё было готово; стоило кому-то при дворе бросить искру, как армия Наньюаня двинется на Север.
Поднебесная для честолюбивого мужчины — как игрушка для увлеченного ребенка: ради обладания ею он готов пойти на любые жертвы.
Он вошел в кабинет, и его военачальники склонились, зашуршав рукавами. Он прошел сквозь строй, полный решимости человека, готового к битве, и обвел каждого взглядом:
— Господа, Наньюань выжидал двести лет, и наконец настал наш час. Мятеж в Нуэргань-дусы, смута при дворе — власть погрязла в страхе и сумятице. Вчера Внутренний кабинет издал указ: направить двести тысяч солдат гарнизона Аньдунвэй на защиту Гуаннина. Как будет развернута эта армия — решать нам.
На песчаном столе горы и долины — макет их будущего трофея. Указав пальцем на место Пекина, он расставлял войска:
— Чтобы сразиться у заставы Сачахэ, столица — неизбежный путь. Но пока мы будем усмирять Нуэргань, Пекин не должен оставаться в стороне. Двор направляет туда двести тысяч, но у нас на линии от Наньюаня до Аньдуна — пятьсот тысяч отборных воинов. Мы сделаем вид, что подчиняемся приказу, и выступим всей мощью. Разделим войска на два пути: первый — усмирение границ, второй — прямой удар на Пекин. Я уже подал прошение о походе, не знаю, даст ли Император согласие, но тетива натянута, и назад пути нет. Северный поход неизбежен. Прошу вас, будьте в авангарде, помогите мне. Когда настанет день, и все земли склонятся перед нами, мы разделим этот мир поровну.
Речи его были полны величия. Все эти годы он хранил молчание, и только когда всё было просчитано до мелочей, он наконец решился открыть карты. Его верные соратники ждали этого дня годами; его слово было законом. Охваченные восторгом, они опустились на колени, и доспехи их отозвались дружным лязгом:
— Мы, ваши слуги, готовы отдать жизни за ваш приказ!
Планирование захвата Поднебесной было для него не просто личной амбицией, а священным долгом предков. Племена Ци — дети седла, чья душа, подобно гордому орлу, рвется на простор, не терпя узды. Двести шестьдесят лет назад императоры Центральной равнины попытались запереть их в клетку, но кровь народа Ци невозможно было укротить. Они всё так же тосковали по бескрайнему небу и мечтали покорить все пределы мира.
«Быть чьим-то рабом — не сравнится со счастьем быть вольным правителем» — таков был завет предков. Но сколь трудно, сколь неимоверно тяжело было свергнуть огромную империю, однажды пустившую корни! Раз нет надежды на мир, остается лишь одно слово: «ждать». И они ждали долгие двести шестьдесят лет. Теперь, когда время пришло, он понимал: если промедлить хоть немного, всё сгниет окончательно. Эта прогнившая страна, этот прогнивший двор нуждались в новом разуме, который направит их. Было немало тех, кто жаждал престола, но он оказался тем самым, кто дольше всех умел хранить молчание и выносить удары судьбы.
Сколько бурь и потрясений выпало на долю Наньюаня за минувшие годы — он стиснув зубы терпел всё. Лишь заточение Ваньвань до сих пор не давало ему покоя. Благородный муж мстит и через десять лет, не считая это долгим сроком. Теперь, когда на его стороне были и небесные знамения, и сама земля, он во что бы то ни стало должен был стащить Мужун Гаогуна с трона, вырвать его сердце и принести в жертву тому нерожденному ребенку.
Добавить комментарий