Женские покои разительно отличались от мужских. Когда Ланьчжоу было восемь или девять лет, он не видел в этом ничего зазорного и порой сам захаживал сюда без приглашения. Но теперь, став старше, он обязан был соблюдать этикет: видеть ее он мог лишь в главной зале, и право заходить во внутренние комнаты было практически аннулировано.
Слои тяжелых занавесей, мерцающие тени от светильников — всё это напоминало дурманящий сон. Он ступал, словно по облакам, и с каждым шагом сердце его колотилось всё неистовее. Неужели его отец, этот человек железной воли, проводит ночи в такой атмосфере нежного тепла и ароматов яшмы? Это казалось невероятным, но в то же время притягивало.
Будет ли так же, когда он женится? Увы, вряд ли в этом мире найдется женщина, способная сравниться с изяществом и благородством старшей принцессы. Когда тайфэй упрекала его, говоря: «Весь в отца», — она была права. Он так преклонялся перед ним, что невольно перенимал всё: от отцовской сдержанности и стратегий до мыслей и привычек. И поэтому женщина, которую полюбил отец, казалась ему эталоном — безупречной и недосягаемой. С самой помолвки его не покидало чувство досады: на свете была лишь одна такая «Императорская принцесса», и если бы можно было подождать, встретить кого-то похожего на нее — он бы женился без раздумий.
Но где найти такую? Семья давила, не давая времени на поиски. Девушка из брачного списка не вызывала в нем ни малейшего интереса, но раз она хотела, чтобы он наконец остепенился, он не мог ослушаться. Так же было и с выбором наложниц: он терпеть их не мог, но сделал всё ради ее улыбки. Он лишь хотел быть в ее глазах послушным, почтительным сыном, вызывающим ее одобрение.
Отец и она — пара, созданная Небом. В чиновничьем мире, где он вращался, его окружали люди с «железными костями», и о женщинах он никогда не задумывался. Но эта мачеха открыла ему новый мир: оказывается, женщина — не просто инструмент для продолжения рода, у них есть свои мысли и своя воля. Он знал, что она несколько раз посылала людей разузнать что-то о Наньюане. Раньше его бы раздражила такая суетливость, но теперь он испытывал лишь глубокое уважение. Именно так и подобает вести себя дочери Империи: пусть методы ее еще незрелы, но в этом стремлении не сидеть сложа руки чувствовалась истинная гордость.
Его симпатия к ней переросла всякие границы, но он не смел мечтать о большем, зная, что это — путь к погибели, путь в восемнадцатый круг ада. Но разве юношеское обожание — это грех? Он просто хотел увидеть ее, переброситься парой слов.
Она была в самой глубине шатра, и каждый взмах занавески напоминал сдирание кожи. Он слышал собственное сбивчивое дыхание, лицо его пылало, жар разливался от скул до самых ушей.
Последний слой — тончайшая шелковая ткань, мягко струящаяся вниз. Он стоял, прижавшись к ней лицом, и дыхание колыхало легкую материю. В мире за занавесью всё было окутано дымкой, свечной свет посыпал предметы золотой пылью. Он увидел фигуру на кровати: она лежала, отвернувшись, тонкое атласное одеяло очерчивало изгиб талии, скрытый обычно под широкими халатами…
В голове что-то гулко ударило. От паники он застыл, понимая, что должен немедленно уйти, но ноги не слушались. Потеряв голову, он потянулся к шелку, но стоило кончикам пальцев коснуться ткани, как черная тень возникла рядом с ним. Он замер и искоса взглянул на незваного гостя — это было страшнее встречи с призраком. Его отец смотрел на него с такой мрачной ненавистью, словно готов был разорвать его на куски.
Ланьчжоу онемел. Отец не проронил ни слова, лишь резко развернулся и пошел прочь.
Понимая, что дело плохо, он, понурив голову, побрел следом. Отец молчал. Они прошли через всю резиденцию, вышли за главные ворота и направились прямиком в родовой храм.
Предки взирали сверху вниз. Свечи по обе стороны освещали их холодные лики. Лянши лишь процедил: «На колени», — сорвал со стены плеть и произнес каждое слово ледяным тоном:
— Сегодня я применю домашнее правосудие.
Ланьчжоу побледнел и, опустив голову, прошептал:
— Сын виноват.
Разговор отца и сына был краток — здесь не требовалось лишних слов. То, что произошло, было невыразимо постыдным, и никто не хотел касаться этой раны.
Он видел, как отец занес руку, и вдруг — резкий свист плети. День был жарким, одежда — тонкой, и она не смогла сдержать гневный удар. Он почувствовал, как по спине разлилась жгучая боль — длинная, огненная полоса пролегла от плеча до самого бедра. Он стиснул зубы, не издав ни звука.
В сердце Лянши горела ненависть, переходящая в кровь. Его славный сын, когда-то — его главная гордость… Кто мог знать, что под этой оболочкой прячется чудовище? Он ведь еще жив, а сын уже вынашивает такие низкие, постыдные помыслы — разве можно после этого называть его человеком? Лянши вкладывал в каждый удар все силы, мечтая, кажется, забить его до смерти: такой нечестивец и негодяй в будущем принесет лишь горе.
Неизвестно, сколько ударов он нанес. Спина мальчика превратилась в кровавое месиво. Дети рода Юйвэнь учились стойкости в седле: даже перед лицом смерти они не просили пощады. В храме был слышен лишь свист рассекаемого воздуха и хлесткие, сухие удары по позвоночнику. Ланьчжоу постепенно терял силы, осел на коврик, содрогаясь и извиваясь от боли, но все равно продолжал молчать.
Наконец, помощь, которую вызвал Чанбао, поспела. Отец и сын ушли из резиденции тихо, и если бы не сообразительность Чанбао, доложившего всё тайфэй, никто в доме так и не узнал бы, какой кошмар здесь творится.
Тайфэй вбежала в храм, рыдая. Увидев своего внука, едва не забитого насмерть, она задрожала, словно свеча на ветру. Торопливо приказав позвать лекаря, она набросилась на Лянши, топая ногами:
— Ты что, в безумие впал? Хороший ведь мальчик, как же ты мог так с ним обойтись!
Лянши бросил плеть, тяжело дыша:
— Эни, не вмешивайтесь. Он совершил проступок, я учу его, чтобы впредь помнил и не смел повторить подобное.
Тайфэй в ярости закричала:
— Вздор! Когда ты был мал, твой отец тоже учил тебя, но разве бил так, чтобы изувечить? Ему скоро жениться, а ты так жесток… Ты недостоин называться отцом!
Она опустилась на колени, пытаясь обнять внука. Ланьчжоу от боли лишь судорожно хватал ртом воздух. Тайфэй разрыдалась в голос:
— О Небо! Сыночек мой, кровиночка… Что же теперь делать, как же быть…
Лянши не обращал на нее внимания:
— Оставь его. Пусть стоит на коленях до самого рассвета. Без моего слова — никто не смеет его поднимать. Скоро свадьба, так что оставлю тебя в резиденции, но как только обряд завершится — немедленно отправляйся в войска. Не вернешься, пока не станешь человеком.
Тайфэй, не понимая, что за наваждение нашло на сына, с ненавистью смотрела на него:
— В чем именно он провинился? Ты обязан мне объяснить. Я растила его с пеленок, я знаю его нрав. Какое страшное преступление он мог совершить, что ты так нетерпим к нему?
Без объяснений тайфэй не отступит, но как он мог произнести вслух такие постыдные вещи? Он отвернулся, прошипев:
— Спросите его самого. Если хватит смелости — пусть расскажет, он сгорит от стыда.
Ланьчжоу, ловя ртом холодный воздух, вцепился в руку тайфэй и дрожащим голосом пробормотал:
— Бабушка, не спрашивайте… Это моя вина, отец прав, что учит меня. Внук… внук лишь жалеет, что нет такой норы, в которую я мог бы провалиться… Не спрашивайте, бабушка.
Наказ отца он нарушить не смел. Превозмогая боль, он снова опустился на колени. Раны на спине, смоченные холодным потом, болели нестерпимо, но он не смел кричать. Даже когда тайфэй пыталась поднять его, он оставался неподвижен. Эти удары плетью словно пробудили его: он понял, до какой абсурдности дошел, и теперь казалось, что и смерти для него было бы мало.
Лянши вышел, высоко подняв голову. Ланьчжоу продолжал неподвижно стоять на коленях — отец и сын были одинаково упрямы. Тайфэй ничего не оставалось, как велеть снять с него остатки одежды. Когда пришел лекарь, он встал за его спиной, чтобы обработать раны, а она, вытирая слезы платком, снова и снова пыталась добиться правды:
— Что же случилось, почему твой отец впал в такой гнев? Расскажи бабушке, успокой мое сердце.
Он качал головой, повторяя одно и то же:
— Бабушка, не спрашивайте, я сам был не в своем уме.
Стоило ей надавить сильнее — он лишь плотнее сжимал губы, решив унести правду в могилу.
Ваньвань узнала обо всем только на следующее утро. Она послала слуг разузнать, что к чему, и ей доложили, что юноша всё еще стоит на коленях в храме. Потрясенная известием, она бросилась к Лянши:
— Да что же такого могло случиться? Он ведь еще ребенок, если сделал что-то не так — накричи на него, зачем же так бить? Позволь ему подняться, неужели тебе его не жаль?
Слушая ее просьбы, Лянши чувствовал лишь еще большую тяжесть в груди. Он не мог сказать ей правду, поэтому продолжал отделываться общими фразами.
Видя, что он не уступает, Ваньвань хотела было поспорить, но он остановил ее. Делать нечего, он отправил Жунбао передать распоряжение: разрешить старшему агэ вернуться в свои покои и залечивать раны. Сам же, притянув Ваньвань к себе, серьезно произвел:
— У тебя доброе сердце, ты и впрямь приняла его как родного, но нельзя забывать: он рожден госпожой Тала. Как бы ты ни баловала его, всему есть предел. Вы всё твердите, что он еще мал, но скоро он женится — разве он мал? Впредь не занимайся его делами. Как только невеста войдет в дом, переложи его воспитание на плечи его супруги, а сама радуйся покою.
Ваньвань притихла. Вдумавшись, она поняла: вероятно, ему не нравится, что она берет на себя слишком много, и он опасается лишних пересудов. И верно: когда она только вошла в этот дом, Ланьчжоу было всего восемь лет, невинный ребенок — как же было не полюбить его? Теперь он вырос, может сам отвечать за себя, а она всё еще оберегает его, как птенца. Неудивительно, что ему это не по нраву.
Она кивнула:
— Я поняла твою мысль. Впредь буду делать, как ты сказал. Но бить его больше нельзя. Раз уж говоришь, что он взрослый, тем более береги его достоинство.
Лянши с досадой посмотрел на нее и ущипнул за щеку:
— Успокойся. Я послушаю тебя: больше пальцем его не трону.
Она рассмеялась, выбрав вишню и вложив ему в рот:
— Какой же ты, право, грозный, когда играешь роль строгого отца. Старший агэ — прекрасный юноша, вот увидишь, он еще превзойдет тебя.
Он отвел взгляд, глядя на безоблачный небосвод, и рассеянно ответил:
— Он во всем хорош, кроме одного: не хватает ему самодисциплины. Жить без рамок — не к добру. Способности — это основа, но если не умеешь ими управлять, они станут острым клинком, что поразит тебя самого.
Он выглядел удрученным, а она, не зная истинной причины, нахмурилась:
— Ты слишком торопишься. Много ли на свете тринадцатилетних, подобных ему? Не стоит переживать до того, как ему исполнится двадцать. Сейчас нужно позволять ему ошибаться, нельзя же держать ребенка в ежовых рукавицах.
Впрочем, после этого случая Ваньвань сама всё поняла. Кроме того раза, когда она заходила к нему сразу после наказания, она больше не появлялась в его покоях.
О скрытых причинах произошедшего Сяо Ю догадывалась. В конце концов, старший агэ пробыл в покоях принцессы совсем недолго, прежде чем ван выволок его оттуда. Когда она заглянула в спальню, старшая принцесса уже спала, а позже поползли слухи, что старший агэ был сурово наказан — вероятно, за то, что забыл о правилах приличия.
Сяо Ю была известной болтушкой, язык у нее был без костей. Она уже собиралась поделиться догадками с Ваньвань, но ван опередил ее, вызвав к себе и приказав забыть всё, что произошло той ночью. Теперь она была уверена: порка Ланьчжоу напрямую связана со старшей принцессой. Но, помня о строгом предупреждении, она не посмела проболтаться и проглотила эту величайшую тайну.
К счастью, раны зажили до свадьбы, и это никак не помешало исполнению супружеского долга. Ваньвань отправила людей в Сунцзян за тремя супругами вана: негоже, чтобы в день свадьбы невеста не знала, кто родил ее мужа.
Ланьтин был так привязан к матери, что, едва увидев ее выходящей из повозки, бросился бежать, крича: «Матушка!», — и упал на колени, проехавшись по каменным плитам. Ваньвань смотрела на это с содроганием, подозревая, что его штаны теперь превратились в лохмотья.
Ланьтин, плача и крича, умолял:
— Вы больше не уедете? Вы должны остаться. В будущем году я тоже буду свататься, а ездить туда-сюда — такая морока! — Он со слезами на глазах обернулся к Ваньвань: — Эни, позвольте матушке остаться!
Парень был уже с нее ростом, его старший брат вот-вот женится, а он все еще не отходил от матери ни на шаг. Ваньвань, видя такую сцену, не решилась их разлучать. К тому же, его слова были разумны: так тому и быть.
Она кивнула, и Ланьтин запрыгал от радости. Супруги низко поклонились ей в знак благодарности. Она лишь слегка взмахнула рукой и направилась в сад.
— Порой мне кажется, что они — настоящая семья, а я всегда была лишней, — с тоской глядя на Тунхуань, произнесла она. — Столько времени прошло с возвращения в Наньюань, а всё без толку. Боюсь, мне уже никогда не познать радости материнства.
Тунхуань, конечно, пыталась ее утешить:
— Выкидыш — это огромный удар для организма, а ведь срок был пять месяцев. Как говорят, плод должен созреть. Слишком рано сорванный фрукт наносит огромный вред телу, и ван это понимает. Вы еще молоды, придет время — и всё получится. И даже если наследник задерживается, он всё равно будет от законной супруги, и ван будет любить его больше всех. Чего же вы печалитесь?
Слова были верными, но Ваньвань чувствовала, что всё кончено.
— Лучшие годы жизни я растратила в Пекине, и теперь так горько об этом думать. Если бы та беременность закончилась удачно, ребенок уже бы ходил, звал бы меня «мамой»… Как жаль, что наша связь оказалась такой короткой, я не смогла его удержать…
Тунхуань погладила ее по спине:
— Ваше Высочество, не стоит так терзаться. Теперь в резиденции снова много народу, и вам нужно сохранять веселость, чтобы не давать повода для кривотолков.
Из трех наложниц самой искусной в светских тонкостях была госпожа Тала. Вернувшись, она первым делом отправилась в башню Лунъэнь, чтобы отвесить поклон. Ее лоб, ударяясь о пол, издавал гулкий стук:
— Благодарю Вас, Ваше Высочество! До самой смерти я не забуду вашей милости.
Ваньвань, не терпящая таких унижений, велела служанкам поднять ее. Тала же продолжала нескончаемый поток благодарностей:
— Пока мы были в Сунцзяне, остальные только и делали, что гадали, как там Наньюань, а я была спокойна. Я знала: Вы, Ваше Высочество, дорожите старшим агэ, и непременно будете присматривать за ним. А когда услышала, что Вы приняли его как родного, я была… не скрою, я ведь женщина низкого происхождения и боялась, что мое имя лишь покроет ребенка позором, не даст ему поднять головы. Теперь же, благодаря Вашей великой милости, он наконец может расправить плечи. Только благодаря Вам он смог найти такую хорошую партию. Кто знает, согласились бы они породниться с нами, если бы знали, что он рожден наложницей? Вы — наша благодетельница, и впредь я буду служить Вам, не жалея сил…
Она вновь порывалась опуститься на колени, но Ваньвань поспешно ее остановила:
— Я оставила ребенка у себя лишь потому, что он хороший мальчик. Мы теперь одна семья, к чему такие официальные речи?
Тала, утирая слезы, присела в глубоком поклоне:
— Отныне я — Ваша служанка. Если Вы не побрезгуете мной, я буду вместе с девушками прислуживать Вам. Я умею всё: и чай подать, и воду принести, только прикажите — я выполню любой Ваш наказ.
Тунхуань, услышав это, усмехнулась:
— У госпожи Талы доброе сердце, это похвально. Но если всю работу будете делать Вы, что же тогда делать нам? К тому же, Вы — родная мать старшего господина. С точки зрения этикета это еще можно понять, но по-человечески — совсем не к месту.
Тунхуань рассуждала здраво: была ли это искренность или тонкий расчет, но что перед Императором, что перед Ваньвань — правила игры одни. Госпожа Тала наверняка искала не способа прислуживать, а возможности быть на виду. А это было опасно: дай ей слабину, и она вмиг найдет способ втереться в доверие, а потом попробуй докажи свою правоту!
Ваньвань понимала это. Хотя она была искренна с людьми, она всегда оставляла место для осторожности, поэтому ответила уклончиво:
— Тунхуань права, но ты не принимай ее слова слишком близко к сердцу. Раз уж живем под одной крышей, давайте будем общаться, как сестры. Ни к чему называть себя служанкой, слышать такое — одно расстройство.
Тала тут же изобразила крайнее смущение:
— Если я буду так называть себя, Вы лишь окажете мне честь. А если Вы говорите это из вежливости, а я приму всерьез — это будет уже верхом наглости. — Заметив на лице Ваньвань тень усталости, она проницательно добавила: — Я утомила Вас своим долгим визитом, пора мне откланяться. Завтра — день свадьбы старшего агэ, я приду пораньше, чтобы помочь Вам подготовиться к торжеству.
Она поклонилась и бесшумно удалилась. Тунхуань проводила ее взглядом и, когда Тала отошла достаточно далеко, все еще сохраняя подобострастную походку, пробормотала:
— Эта наложница знает свое место. Неудивительно, что в свое время она была самой любимой у тайфэй: первой попала в постель к вану, первой родила сына.
Ваньвань, прислонившись к подушке, улыбнулась:
— Должно быть, в ней есть что-то особенное, иначе не вырастила бы она такого сына, как Ланьчжоу.
Добавить комментарий