Проведя в Пекине два дня для отдыха, они наконец должны были возвращаться в Наньюань. Ваньвань и сама торопилась: ей не терпелось поскорее покинуть эту резиденцию старшей принцессы, ставшую для нее тюрьмой. Ей не хотелось задерживаться здесь ни на мгновение дольше.
Император на этот раз сдержал слово: велел подготовить корабль-баочуань и позволил им самим выбрать день для отъезда. К их безопасности в пути он тоже отнесся весьма серьезно. Государь приказал Ваньвань забрать с собой тех самых Парчовых стражников, что всё это время охраняли ее резиденцию. Из каких соображений он это сделал, Ваньвань не знала — возможно, в нем всё еще жила подозрительность. Но сам Император заявил: когда у принцессы под рукой есть собственные люди, это придает ей уверенности. Случись так, что супруг будет плохо с ней обращаться или совершит проступок, она в любой момент сможет приказать своим людям перевернуть всё вверх дном. Дочери рода Мужун не должны терпеть чужие обиды.
Ваньвань лишь улыбалась в ответ. Она знала, что Лянши не из таких, и доверяла ему абсолютно. После стольких лет изматывающих тревог, стоило ей расслабиться, как думать о чем-то плохом стало просто лень. Пока он был рядом, всё остальное не имело значения. Лянши питал к ней самую искреннюю любовь; она могла сомневаться в чем угодно, но только не в его сердце.
Она не стала противиться тому, чтобы Парчовая стража сопровождала их. По правде говоря, Цзинь Ши был хорошим человеком. За те два с лишним года, что он охранял резиденцию, он почти никогда не создавал ей трудностей. Время шло, и они стали общаться почти как друзья, так что Ваньвань вполне доверяла ему.
Пока свита собирала вещи в дорогу, Ваньвань вышла прогуляться в передний двор. Цзинь Ши как раз руководил погрузкой повозок. Обернувшись и заметив ее, он выпрямился и едва заметно улыбнулся.
Она выглядела чудесно. Омытая любовью, принцесса словно светилась жизнью. В прежние времена, когда он видел ее, лицо ее всегда было бледным, а в глазах стояла тусклая тень. Человек не может грустить слишком долго — от долгой тоски душа увядает, и тогда даже бессмертным небожителям ее не спасти. Он всё еще помнил тот день, когда у нее случился выкидыш, ее жалкую, щемящую беззащитность. Даже сейчас воспоминания об этом отзывались в его сердце кислой болью… Но теперь Наньюань-ван приехал, и она наконец-то ожила. Цзинь Ши не мог точно описать свои чувства. Даже если нечто изначально тебе не принадлежит, со временем, когда пускает корни привязанность, отпустить это становится трудно.
Старшая принцесса была человеком, который ценит старые связи — и когда она была в беде, и сейчас, когда ее жизнь вновь стала полной. Из-за приказа Императора она даже чувствовала себя виноватой перед стражниками.
— Я с самого начала говорила, что охрана не нужна. У вас у всех в столице семьи, жены и дети. Если вы отправитесь со мной в Наньюань, боюсь, вы не сможете оставить близких со спокойным сердцем.
Цзинь Ши ответил совершенно беззаботно:
— Парчовая стража набирается со всех уголков Великой Е, для нас нет такого понятия как «дом в Пекине». Для таких, как мы, дом там, куда нас пошлют. Раз императорский двор назначил нас в Наньюань, мы, покорные подданные, последуем за Вашим Высочеством и будем защищать вас.
Она чуть склонила голову, смущенно произнеся:
— Вы созданы для великих дел. Боюсь, что, тратя свое время на охрану моих покоев, вы лишь губите свое будущее. Прошу, тысячник, спустись к своим людям и спроси: если кому-то неудобно ехать, дай мне знать, я сама пойду к Государю просить за вас.
Цзинь Ши улыбнулся:
— Добрые намерения Вашего Высочества могут лишь навредить им. Государь не терпит песчинок в глазах: разве ждет что-то хорошее того, кто посмеет отступить перед приказом? — Он помолчал и добавил: — Этот подданный знает, что Ваше Высочество не любит обременять других. Но Парчовая стража не так изнежена, как вы думаете. Мы идем сквозь огонь и воду, куда нас вобьют — там и сидим, как гвозди. Наша судьба — считать всю Поднебесную своим домом.
Ваньвань тихо отозвалась: «Понимаю», и опустила голову. Она догадывалась, что Парчовая стража обычно скрывается в самых глубоких тенях, и, возможно, охранять резиденцию принцессы — это воистину самая легкая их служба.
Цзинь Ши внимательно смотрел на нее. Строго говоря, его взгляд не должен был задерживаться на ее лице — это считалось нарушением субординации и было недопустимо. Но человеку порой трудно совладать с собой. Немного забыв о правилах, он спросил:
— Ваше Высочество, у вас всё хорошо?
Услышав это, она густо покраснела:
— Да, всё хорошо. Я еще раз хочу поблагодарить тебя: ты тогда столько говорил со мной, придавал мне сил. Я послушалась тебя, и вот, наконец, дождалась.
Он медленно кивнул:
— Этот подданный знал, что такой день настанет. Ваше Высочество заслуживает того, чтобы к вам относились бережно.
Пока они тихо переговаривались, в ворота вошел человек. Увидев, как она любезничает с другим мужчиной, он тут же переменился в лице. Но его недовольство жило ровно до тех пор, пока Ваньвань не посмотрела в его сторону. Лянши оценивающе смерил взглядом Парчового тысячника: суровые черты лица, пронзительный взгляд, властная аура. Те, кто занимался этим ремеслом, несли на себе неизвестно сколько кровавых долгов. Они были удобными клинками Императора, безжалостными машинами для убийств. У Ваньвань было доброе сердце, она никогда не делила людей на высоких и низких, но он глубоко презирал эту свору. Они — шпионы, внедренные двором. Сегодня они охраняют твой покой, а завтра — с той же легкостью обнажат против тебя мечи.
Впрочем, судя по их лицам и жестам, они были хорошо знакомы. Он помнил, что у Ваньвань были приятельские отношения с тысячником по имени Цзинь Ши. Тот протянул ей руку помощи в минуту опасности, и Ваньвань всегда была ему благодарна.
Раз так, то быть мелочным было бы просто смешно. Лянши был человеком, умеющим держать лицо: даже если от ревности у него сводило скулы, внешне он оставался воплощением весеннего тепла.
Он подошел ближе, невозмутимо заключая Ваньвань в круг своего влияния:
— Всё, что нужно, уже подготовлено. Можем отправляться в любой момент. — Затем он повернулся к Цзинь Ши и сложил руки в поклоне: — В этом пути полагаюсь на вашу заботу, господин Цзинь.
Цзинь Ши скользнул по нему взглядом и отвесил почтительный поклон:
— Это прямой долг вашего покорного слуги. Прошу вана не беспокоиться.
Борьба между мужчинами порой вершится в одном лишь столкновении взглядов. Цзинь Ши слишком хорошо понимал глубину этого вана. Для него статус «супруга принцессы» был лишь второстепенным довеском — в любой ситуации он оставался могущественным владыкой, железной рукой правящим своим уделом. У него было развито сильнейшее чувство собственничества по отношению к тому, что принадлежало ему. И это было к лучшему: хрупкой принцессе нужна была именно такая непреодолимая гора за спиной, чтобы защитить ее от ветров и дождей, чтобы подарить ей безмятежные годы.
Ваньвань теперь плыла по течению, отдавшись на его волю. Он сказал, что пора отправляться — и она прильнула к нему, готовая последовать за ним хоть на край света.
Перед отъездом они отправились в Сихайцзы, чтобы попрощаться с Императором. Государь пребывал в глубокой медитации и не нашел времени принять их. Они совершили земной поклон, стоя за дверями зала, а затем покинули дворец. Идя на юг вдоль реки Тунцзы и внезапно оглянувшись назад, они увидели человека, стоящего на гребне стены. Облаченный в белоснежный даосский халат, он махал им рукой на прощание. Его силуэт казался одиноким журавлем — в нем читались ледяная оторванность от мира и глубокая, звенящая тоска.
Ваньвань очень испугалась, что он может упасть — он так любил забираться повыше. Стоя на самом краю парапета, он выглядел так, словно собирался взмыть в небо. Они еще раз почтительно поклонились ему издали. Император сложил ладони рупором, и его голос разнесся далеко-далеко:
— Супруг принцессы, обязательно относись к Ваньвань хорошо! Иначе я тебя не прощу!
Глаза Ваньвань внезапно покраснели. Каким бы безумным он ни стал, он всё равно оставался ее братом. Эту кровную связь невозможно было разорвать или вытравить из души.
Лянши низко поклонился, принимая указ Государя. Затем он нежно погладил ее по спине:
— Время позднее, нам пора в путь. Эни всё еще ждет нас.
Корабль-баочуань ждал их на пристани в Тунчжоу. Добравшись туда и перейдя на водный путь, они наконец-то смогли выдохнуть. Путь с севера на юг должен был занять больше десяти дней. Времени в дороге было в избытке, и они могли вдоволь насладиться обществом друг друга.
Чем же заняться после долгой разлуки? Лучше всего — ничем. Просто лежать рядышком, открыть световой люк в крыше каюты, днем смотреть на ясное небо, а ночью — на россыпь звезд. Время текло неспешно, и каждая капля этого времени была наполнена тихим, настоящим смыслом.
Лянши не был простым воякой, не из тех мужчин, кто умеет лишь убивать и рубить сплеча. Он сумел привести Наньюань к небывалому процветанию: когда требовалась хитрость, он был искусным стратегом, когда требовалось изящество — он был истинным аристократом. В том, в чем Ваньвань была искусна, он, возможно, не достигал ее высот, но всё же прекрасно разбирался. Например, в музыке. Лежа рядом на кровати, они играли на окарине-сюнь и флейте-дунсяо. Он знал о Музыкальной палате Юэфу эпохи Тан, разбирался в хушском танце вихря и «Песнях Танян». Когда Ваньвань обсуждала с ним искусство, он всегда мог поддержать беседу. Женщины в браке наверняка знают, как прискорбно, когда муж и жена говорят на разных языках, словно курица с уткой. Найти человека, с которым твоя душа звучит в унисон, — поистине редкая драгоценность.
Когда на нее находило вдохновение, она любила писать картины в стиле гунби — тщательной кисти. Она наряжала его и просила посидеть, чтобы нарисовать портрет. Он был человеком, подобным золоту и яшме. В роскошных парчовых одеждах, с едва заметной застенчивой улыбкой на губах, он сидел в каюте, а за окном мелкие золотые лучи солнца играли за его спиной. Черты его лица были подобны поэзии — ни кистью, ни тушью не описать эту красоту.
Ваньвань, придерживая широкий рукав, выводила тонкие контуры: брови в форме изогнутого месяца, четкие, словно вырезанные ножом, виски. Каждый изгиб брови, каждая прядь волос постепенно обретали форму под ее изящной кистью.
Ему не сиделось на месте, он пододвинулся поближе, чтобы взглянуть на бумагу, и тут же заслужил ее шутливый упрек:
— Кто просил тебя шевелиться! Посмотри, теперь узоры на одежде не совпадают!
Она надула губки. Его сердце сладко защемило от нежности, он наклонился и со звонким чмоканьем поцеловал ее. Но тут он вспомнил, как она разговаривала с тем тысячником Парчовой стражи, и на душе снова стало немного скрести.
— Ваньвань… — он обнял ее и слегка покачал. — Пока меня не было рядом, тебе было очень одиноко?
Она искоса взглянула на него:
— Вовсе нет. Я жила прекрасно: у меня были цветы, луна и вино.
Он знал, что она дразнит его нарочно, и с хитрой улыбкой принялся щекотать ее. Она со смехом свернулась в комочек. А когда смогла перевести дух, повернулась, обняла его и своим вечно нежным, чуть обиженным голоском прошептала:
— Я сказала неправду… Конечно, было одиноко. Эта тоска… она ранила больнее, чем нож, режущий сердце.
Он долго колебался, слова то и дело застревали на губах. Она заметила это и, вглядываясь в его лицо, спросила, что случилось. Он попытался уклониться: «Ничего». Но спустя мгновение не выдержал. Сидя рядом и раз за разом скребя носком туфли по полу, он пробормотал, словно жалуясь самому себе:
— Всю свою жизнь терпеть не могу людей, которые пользуются чужой слабостью. Понятное дело, что благородный муж стремится к прекрасной деве — в этом нет ничего дурного. Но когда он прекрасно знает, что у прекрасного цветка уже есть хозяин, и всё равно лезет поперек дороги — это говорит о низости души!
Он начал ни с того ни с сего, и она совершенно ничего не поняла:
— Да что с тобой? Кто тебя расстроил?
Он бросил на нее взгляд, полный обиды:
— Я долго думал, и всё-таки должен тебе сказать. С этим Цзинь Ши впредь больше не встречайся.
Ваньвань удивилась:
— Почему? Тысячник — хороший человек…
— Именно потому, что ты считаешь его хорошим, я и не позволяю тебе с ним видеться! — раздраженно фыркнул он. — Парчовая стража пользуется дурной славой, это главная язва нынешнего двора. Люди такого происхождения самые бездушные и вероломные. Ты не видишь его насквозь, ошибочно принимаешь его за добряка, но кто знает, когда он обернется и укусит тебя. В прошлый раз, когда я видел, как он с тобой говорил… ты бы видела эти бегающие, воровские глазки! Он пялился на тебя, напрочь забыв о своем месте. Это дерзость, за которую его стоило бы казнить десять раз подряд! В общем, впредь не смей с ним любезничать. И улыбаться разрешается только мне одному, запомнила?
Ходил вокруг да около, а оказалось — просто приревновал. И кислота этой ревности превосходила даже выдержанный многолетний уксус.
Ваньвань не сдержала смеха и, обняв его за руку, слегка покачала:
— Такое поведение тоже передается в вашем роду Юйвэнь по наследству? Если бы не приказ Государя, он бы, может, и не поехал в Наньюань. Пока тебя не было, он во многом мне помогал, нужно хоть немного помнить о благодарности. Если сжечь мосты сразу после переправы, разве это не ранит чужое сердце?
Он упрямо ответил:
— Я знаю, что делаю. Отблагодарю его по-другому, он не останется в убытке в Наньюане. Просто я не хочу, чтобы ты с ним виделась. Как только я об этом узнаю, мне становится невыносимо тошно.
Она поняла его чувства: с одной стороны, это было забавно, а с другой — очень согревало душу. Только потому, что он так дорожит ею, он готов цепляться к каждой мелочи. Хоть она всегда и считала мужчин великодушными и широкими в суждениях, и его слова стали для нее сюрпризом, она всё же могла его понять. Они прошли через такие муки, чтобы быть вместе, что теперь он не мог вынести даже малейшей тени сомнений.
Она с улыбкой поправила ворот его халата и мягко произнесла:
— Я поняла. Впредь мне незачем показываться на людях, так к чему мне выходить за вторые врата? А ты тоже хорош… с виду вершишь великие дела, а сам затаил обиду из-за такой ерунды…
Он слегка покраснел и прошептал:
— А кто виноват, что мне досталась такая хорошая жена! Смотрю на этих холостяков — у всех морды хитрые, как у лисов, ни один на порядочного не похож.
Оказывается, даже у самых выдающихся мужчин есть своя ребяческая сторона. В ее глазах Лянши был человеком ответственным, мыслящим о судьбах Поднебесной, искренним и при этом не лишенным утонченности. Поэтому его редкие капризы казались ей неприкрытым, истинным проявлением чувств и были до безумия милыми. Раз уж он так неловко заговорил об этом, у нее, конечно, не было причин отказывать. После стольких встреч и расставаний, что было самым важным? Только он.
В дороге они провели немало времени и вернулись в резиденцию Наньюань-вана лишь в самом начале девятого лунного месяца.
Давно покинутый дом… Встреча с ним казалась переходом из прошлой жизни в нынешнюю. Она стояла у подножия ступеней, завороженно глядя на огромную вывеску:
— Я вернулась… я вернулась…
Лянши крепко сжал ее руку, ободряюще улыбнувшись. В этот миг из ворот выбежали двое юношей в парчовых одеждах. Они были высокими, уже переросли ее, лишь плечи еще не успели раздаться вширь, выдавая их юношескую угловатость. Одним прыжком оказавшись перед ней, они звонко откинули манжеты-копытца и опустились на одно колено в почтительном приветствии:
— Эни пришлось нелегко в пути! Сыновья почтительно встречают эни дома!
Ваньвань опешила. Разглядывая этих двух юношей, она понимала, что это Ланьчжоу и Ланьтин, но никак не ожидала, что они так сильно выросли.
Прошло почти три года. В ее памяти они остались такими, какими были в день ее отъезда из Наньюаня, когда Ланьчжоу, со слезами в голосе, тянул ее за рукав и просил: «Эни, не уезжай». Но не успела она и глазом моргнуть, как они превратились во взрослых юношей. Изменился рост, даже черты лица стали иными. На первый взгляд они казались ей почти чужими.
Она с сомнением позвала:
— Старший агэ?
Ланьчжоу был очень похож на отца — такой же высокий, стройный, с утонченным, благородным лицом. Народ Ци отличался от сяньбийцев: хотя ему было всего двенадцать лет, и принцы в Запретном городе в этом возрасте оставались еще несмышлеными мальчишками, он уже давно мог брать ответственность на себя.
Стоило ей позвать его, как он тут же залился румянцем и, застенчиво улыбнувшись, ответил:
— Да, эни, твой сын здесь.
Она перевела взгляд на Ланьтина и позвала второго агэ. Этот мальчишка был настоящим сорванцом: хоть и вытянулся в росте, умом, похоже, остался прежним. Он выпалил с юношеской непосредственностью:
— Эни, мы с братом каждый день скучали по вам!
Она рассмеялась, а Лянши тут же осадил его:
— Ты всем одно и то же твердишь. У тебя нет слов поновее?
Пока Ланьтин, запинаясь, пытался оправдаться, вдали из зала Серебряного спокойствия вышла вдовствующая супруга вана — тайфэй — и, стоя у подножия ступеней, стала всматриваться в их сторону.
Ланьчжоу торопливо приглашал их войти, с улыбкой говоря:
— Госпожа так долго ждала, и наконец-то дождалась возвращения эни. В прошлый раз, получив весть о том, что императорский двор проявил милость, она так обрадовалась! Сегодня с самого раннего утра торопила нас с братцем Тином ждать снаружи. Даже когда мы хотели зайти выпить воды, это вызвало ее крайнее недовольство.
Тайфэй и впрямь не могла больше ждать. Завидев их приближение, она сама поспешила навстречу, издали протягивая руки, и со слезами на глазах произнесла:
— Ваше Высочество столько выстрадала… Но теперь всё хорошо, наконец-то вы вернулись.
Свекровь и невестка обнялись и горько заплакали. Ваньвань всегда была очень близка с тайфэй, даже ближе, чем с Вдовствующей Императрицей. Во многом это объяснялось тем, что обе они всем сердцем любили Лянши. Их пути и стремления совпадали, и между ними не было никаких разногласий.
Тайфэй внимательно, с любовью оглядела ее и сквозь слезы произнесла:
— Вести о вашей жизни в столице доходили и до Наньюаня. Лянши изводил себя, словно масло на огне, и я вместе с ним. Жаль, что мы вынуждены склонять головы под чужой крышей. Сколько раз мы порывались поехать и забрать вас, но боялись вызвать подозрения Государя, и всё срывалось. Умоляю, не держите на нас зла. У нас и правда не было выхода, иначе мы ни за что не оставили бы вас в Пекине так надолго.
Ваньвань горестно ответила:
— Не говорите так. Это я виновата перед ваном и перед вами. Это я оказалась такой никчемной, что не смогла сберечь дитя…
Тайфэй решительно покачала головой:
— Нет, эти слова — словно пощечина для нас. Ведь вы пожертвовали собой ради Наньюаня. Наш род Юйвэнь помнит добро и не знает, как вас отблагодарить, так к чему эти самоупреки? — Она поспешила утешить ее: — Бедная моя девочка, вы столько вынесли. Я виню лишь себя за то, что не смогла быть рядом и позаботиться о вас, как подобает свекрови. Мы с Таду не раз говорили об этом. Я так боялась, что служанки вокруг вас слишком молоды и неопытны, что целыми ночами не могла сомкнуть глаз от тревоги. Но теперь вы вернулись, теперь вы будете рядом со своей эни, и эни сама вы́ходит вас.
Были сказаны тысячи сокровенных слов, и каждое дышало глубокой, искренней привязанностью. Лянши шагнул вперед, бережно поддерживая Ваньвань и мать:
— Не стойте на пронизывающем ветру, пойдемте в дом, там и поговорите.
Обернувшись, он негромко приказал Ланьчжоу:
— Снаружи остались Парчовые стражники, присланные двором. Иди, распорядись ими. В резиденции людей хватает, они нам здесь ни к чему. Можешь отправить их в переулок Дашамао.
Ланьчжоу был воспитан лично отцом, и в таких делах ему достаточно было легкого намека, чтобы всё понять. Он почтительно сложил руки, ответив: «Слушаюсь», затем перевел взгляд на Ваньвань, посмотрел на нее с глубоким чувством и произнес:
— Эни, отдыхайте, ваш сын мигом всё устроит и вернется.
Его ама нетерпеливо махнул рукой, отсылая его, и повел Ваньвань в восточные теплые покои.
Тайфэй расспрашивала ее о каждой мелочи жизни в столице, выражая глубокую жалость к ее затянувшейся разлуке и не скрывая негодования в адрес Императора:
— У Вашего Высочества добрый нрав, и это ваш родной брат, тут вам, конечно, ничего не попишешь. Но я, старая женщина, очень недовольна. Девушка, выйдя замуж, становится человеком другой семьи. Как бы ни было жаль расставаться, нет такого правила — удерживать ее силой и не отпускать. Вы только посмотрите, к чему это привело: разлучили мужа с женой, что в этом хорошего? Только-только полгода после свадьбы прошло, как заставили вернуться, и продержали так долго. Три лучших года жизни потрачены впустую, как же досадно!
Но Лянши не хотел, чтобы мать говорила так:
— Что прошло, то прошло, незачем об этом упоминать. Теперь она вернулась, и нам нужно смотреть в будущее. Будем считать, что наша свадьба состоялась только сейчас, что мы только сегодня встречаем старшую принцессу — разве это не одно и то же?
Тайфэй вздохнула:
— Всё так, мне просто до невыносимости жаль вас обоих.
То, что навязывает Император, — кто осмелится оспорить хоть полсловом! Неприятное осталось позади, и лучше было к нему не возвращаться. Теперь уже Ваньвань принялась утешать свекровь:
— Ван совершил великий подвиг, и Государь относится к нему с особым благоволением. Раньше он, наверное, просто опасался отпускать меня в Наньюань одну, но теперь всё в порядке. Должно быть, он полностью доверяет вану и больше никогда не станет требовать моего возвращения в столицу.
Тайфэй кивнула:
— Лишь бы так и было. А если случится следующий раз, я сама поеду в Пекин искать справедливости. Не смогу договориться с Государем — пойду к Вдовствующей Императрице, пусть она нас рассудит.
При упоминании Вдовствующей Императрицы Ваньвань почувствовала горечь. Император не испытывал к ней ни малейших сыновьих чувств. Лишь потому, что его родная мать давно умерла, ей позволили занять пустующее место и получить этот титул даром. Он даже совершенно открыто приказал Внутреннему кабинету подготовить посмертное имя и возвести свою родную мать, Сюй-гуйфэй, в ранг Императрицы Сяосяньдэ, поставив Вдовствующую Императрицу в крайне унизительное положение. В гневе она заперла ворота дворца Цынин и с тех пор жила в уединении, читая сутры и молясь Будде, навсегда отстранившись от мирских дел.
Тайфэй еще немного поболтала с ней о домашних делах, а затем, боясь, что принцесса устала с дороги, велела ей идти отдыхать в башню Лунъэнь. Ваньвань поблагодарила ее, встала и направилась к выходу, но, сделав два шага, обернулась и позвала:
— Эни. Я помню, на дне рождения вана эни говорила, что хотела бы записать Ланьчжоу на мое имя.
Все замерли. Лянши нахмурился:
— Это была просто давняя шутка. Зачем ты воспринимаешь это всерьез?
Ваньвань чуть склонила голову, выражение ее лица было серьезным:
— Шутка это или нет, но вреда от этого не будет. Того сына я не смогла уберечь, и мне очень жаль. Ланьчжоу — хороший мальчик, и сейчас я вижу, что он стал еще достойнее. Если эни и ван не против, давайте так и сделаем. Мне кажется, это было бы прекрасно.
Ее решение, чем бы оно ни было продиктовано, создавало ощущение горького отчаяния и смирения со своей участью. Сердце Лянши тревожно сжалось; боясь, что она изводит себя мрачными мыслями, он лишь попросил ее не торопиться. Тайфэй поддержала его:
— Вы еще так молоды, пройдет совсем немного времени, и у вас обязательно будут свои дети. Зачем торопиться признавать сына сейчас? Подождите до следующего года, в будущем году решить это будет не поздно.
Ваньвань и сама не могла объяснить, почему на душе у нее было так неспокойно. Она потеряла ребенка на пятом месяце. Ей говорили, что когда он появился на свет, у него уже были ручки и ножки, можно было даже различить черты лица. После того выкидыша она чувствовала, что ее жизненные корни повреждены. Как бы она ни лечилась потом, ее тело оставалось слабым. Сможет ли она когда-нибудь снова понести, она не знала. Но она всё еще цеплялась за надежду: народ верил, что, усыновив ребенка, можно «придавить плод» и притянуть удачу для зачатия.
Она никому не рассказывала об этих тайных страхах, лишь произнесла:
— Я уже всё обдумала, пусть будет так. Есть эта формальность или нет — он всё равно зовет меня эни… На самом деле это просто имя, в этом нет ничего страшного.
Но Лянши понимал ее. Стоило ей лишь заговорить об этом, как он догадался, что в ее сердце скрыта боль. Она была слишком тонко чувствующей, в самые глубины ее души не мог проникнуть никто. Даже с ним она не была абсолютно открытой.
Он сжал ее руку и, сделав глубокий вдох, произнес:
— Если это принесет тебе радость, пусть будет по-твоему. В любом случае, сыновей много не бывает. Все дети в этой резиденции — твои, и записано это на бумаге или нет — не имеет значения.
Лишь тогда она слабо улыбнулась и, опираясь на руку Тунхуань, вернулась в башню Лунъэнь.
Место, где она жила когда-то. После двух-трех лет разлуки она вернулась, и здесь по-прежнему не было ни пылинки. Она погладила резной письменный стол из красного сандала, прикоснулась к нефритовому пресс-папье, а затем распахнула створки, чтобы взглянуть на пейзаж. Наступила осень. Листья пожелтели, иссохли и безжизненно висели на ветвях. Стоило подуть ветру, как они грозили сорваться вниз.
Тунхуань больше не пыталась уговаривать ее закрепить за собой статус матери законного наследника. Они всё видели и понимали, через что пришлось пройти Ваньвань. Теперь, что бы она ни захотела сделать, все потакали ее желаниям. Она давно утратила ту наивную детскость, что была в ней в первые дни после замужества. Она знала, как распоряжаться своей жизнью, и у всех ее решений были свои, понятные ей одной причины.
Эта весть быстро дошла до ушей Ланьчжоу. Как только он разобрался с делами снаружи, он поспешил к ней. Когда он пришел, Ваньвань отдыхала после полудня. Он долго ждал в пристройке, и вошел поприветствовать ее лишь тогда, когда она проснулась.
— Почему эни приняла такое решение? Это из-за младшего братика?
Ваньвань не стала отвечать на его вопрос, а лишь сказала:
— Разве ты и так не зовешь меня эни? Теперь, когда я становлюсь твоей эни по-настоящему, ты вдруг недоволен? Между нами есть связь судьбы, и ты мне очень нравишься. Мне двадцать лет, а в коленях всё еще пусто… — Сказав это, она сама рассмеялась, но тут же посерьезнела: — Впрочем, смотри сам. Если ты не хочешь, я не стану тебя принуждать.
Ланьчжоу промолчал, но взгляд его потеплел еще больше. Спустя долгое мгновение он достал из-за пазухи бумажный сверток, осторожно развернул его и двумя руками почтительно протянул ей:
— Это печенье «Хэи». Говорят, рецепт сохранился еще со времен императорского двора эпохи Тан. Ваш сын специально привез его для эни.
Крошечное печенье, казалось бы, не представляло собой ничего ценного. Но мальчик бережно прятал его на груди — в этом была вся его искренняя забота. И название печенья — «Исполнение желаний» — было как нельзя кстати. Хоть он ничего и не сказал, его поступок означал полное согласие. Ваньвань взяла кусочек и откусила, чувствуя глубокую благодарность. Этот мальчик, Ланьчжоу, в будущем непременно станет очень почтительным сыном…
Добавить комментарий