Ваньвань закрыла глаза. Надежды больше не было. Теперь она понимала: в этой жизни она, возможно, уже никогда не вернется в Наньюань. Даже если Лянши откажется от титула вана, он всё равно останется занозой в сердце императорского двора. Занозой, засевшей так глубоко, что пока он жив, им не будет покоя.
Но если они так его ненавидят, зачем позволили ей увязнуть в этой мутной воде? Старший брат всегда оберегал её от грязных интриг, а Второй брат собственными руками толкнул в брачные покои. Должно быть, всё её предназначение сводилось лишь к тому, чтобы зачать ребенка от Лянши и стать живым инструментом для его усмирения. Но задумывался ли Второй брат о том, что будет, если Лянши вдруг отпустит всё это? Если ему станет плевать? Своими действиями двор не добился ничего, кроме как дал ему безупречный повод поднять армию!
Сановники Внутреннего кабинета — просто сборище бездарей, набитых рисом мешков! Разве может в Поднебесной воцариться мир, если ею управляют спесивые, близорукие книжники? Еще в раннем детстве, на пышных пирах батюшки-императора, она слышала, как за глаза насмехались: «Укравший крючок — закончит на плахе, укравший царство — получит титул хоу». Когда-то клан Юйвэнь жег и грабил земли у подножия гор Цилянь, не раз порываясь вторгнуться на Центральные равнины. Ах, если бы Император Тайцзу тогда проявил решительность и вырезал их всех до последнего человека! Но вместо этого им даровали уделы и поселили на юге. Кто же знал, что за двести лет Цзяннань станет столь богатой и процветающей землей. Знай они это тогда, выслали бы их на северные пустоши Мо Бэя, заставили бы жрать сырое мясо и пить кровь, жить как скот…
Это был её первый и единственный раз, когда она о чем-то умоляла Императора. Она потерпела сокрушительное поражение и больше никогда не откроет рта. Он велел ей оставаться в резиденции Сихайцзы и спокойно вынашивать дитя, но как она сможет снова смотреть в его лицо? Лекарь, проверив пульс, заявил, что Её Высочество просто слишком переволновалась, и стоит ей успокоиться, как всё пройдет. Она с трудом заставила себя подняться. Раз нет ничего серьезного, нужно возвращаться. В этом месте она не могла оставаться ни секунды дольше.
Когда она вышла за главные дворцовые ворота, ослепительно сияло солнце. Хоть в его лучах уже не было летнего жара, глаза всё равно резало от яркого света. Ей было невыносимо плохо. Она навалилась всем своим потяжелевшим телом на Тунхуань. Но служанка была всего лишь женщиной, и, полуобняв принцессу, с трудом помогала ей спускаться по ступеням.
Цзинь Ши наблюдал за ней от крытой повозки. Поколебавшись мгновение, он бросил поводья и шагнул навстречу.
Она выглядела совсем обессилевшей. Лицо покрылось испариной, ноги, казалось, больше её не держали. Он протянул руки и бережно поднял её на руки. Ваньвань медленно, затуманенным взглядом посмотрела на него. Её губы дрогнули, но она не смогла издать ни звука.
В такой момент, наверное, кто-то другой еще помнил бы о строгих правилах и приличиях. Она — высокородная принцесса, а он — презренный тысячник, разве смеет он к ней прикасаться? Но Цзинь Ши было всё равно. Он уверенно усадил её в повозку, развернулся и приказал одному из стражников немедленно скакать в резиденцию: собрать всех лекарей и повитух, чтобы те ждали Её Высочество.
Повозка тронулась. Цзинь Ши сидел верхом на коне и то и дело оглядывался. За дверцами было тихо. Эта принцесса всегда переносила всё слишком безмолвно.
Если вдуматься, она вызывала лишь глубокую жалость. Женщина в положении должна цвести и радоваться жизни, а она каждый день томилась от тревог и тоски. Рядом не было мужа, который укрыл бы её от ветра и дождя, ей приходилось в одиночку встречать все удары судьбы. Когда-то она была сокровищем Императора Сяоцзуна. Если бы покойный Государь в Желтых источниках узнал, во что превратилась её жизнь, что бы он почувствовал?
Ваньвань свернулась калачиком на парчовых подушках. Ледяной холод накатывал волнами, поднимаясь от икр к бедрам, а затем — к пояснице и животу. Смутное предчувствие беды сковало её. Она до боли сжала кулаки, ладони взмокли, холодный пот просочился между пальцами. Она хотела позвать на помощь, но не знала, кого именно. В сердце смешались пронзительная пустота и паника. Одно лишь желание билось в висках: скорее добраться домой, она, кажется, больше не выдержит.
Наконец повозка остановилась, но Ваньвань не могла пошевелиться, не могла выйти. Когда дверцы распахнулись, в лицо ударил холодный осенний ветер, и она судорожно вздрогнула. Тунхуань в панике звала её. Ваньвань лежала на подушках, каждый её вдох сопровождался дрожью. Цзинь Ши снова достал её из повозки, стараясь держать как можно ровнее, чтобы она могла распрямить спину.
— Живот болит… — едва слышно прошептала она. Эти слова отозвались в его сердце глухим, пугающим ударом.
За вторыми вратами резиденции поднялся переполох. В спальне суетились люди, торопливо стучали шаги. Ваньвань лежала на кровати, чувствуя, как её тело словно парит в пустоте, а душа вот-вот покинет бренную оболочку. Главный лекарь проверил её пульс и вышел в соседнюю комнату выписать рецепт. Ли-момо тревожно спросила его о состоянии принцессы. Лекарь ответил что-то вполголоса, и её кормилица вдруг горько зарыдала:
— Моя бедная девочка…
Ей было страшно. Она хотела обхватить живот руками, но сил поднять руки не было. За резной перегородкой мелькали тени. Она тихо лежала, слушая, как на жаровне булькает отвар в глиняном горшке. Вскоре комнату наполнил густой, горький запах трав.
Она не знала, удастся ли спасти дитя. В памяти всплыли слова предсказателя: «Нет опоры ни в ком из шести родных». Слезы неконтролируемым потоком хлынули из глаз. Будь что будет… Если их связи суждено быть такой короткой, пусть так. Она уже ничего не могла изменить. Сначала боль была глухой, тянущей, отдающей в поясницу. Она накатывала, словно бой тяжелых барабанов на оперной сцене — грозным, гудящим эхом, — а затем отступала. Ваньвань понимала, что всё плохо, но в ней всё еще теплилась искра надежды. Она терпела, глотала горький отвар, веря, что сможет это пережить. Но когда стемнело и последний луч солнца исчез с оконной решетки, боль обрушилась на неё всесокрушающей горной лавиной.
Вслед за пронзительным криком Сяо Ю: «Кровь!» нечто оторвалось от её нутра. Она не смогла это удержать. В одно мгновение её тело стало абсолютно пустым.
Это был мальчик. Они поспешно унесли его, даже не дав ей взглянуть. Ваньвань помнила вчерашние первые толчки — он был таким живым, таким сильным ребенком. Но она не смогла его защитить. Он умер.
Чжан-момо сидела рядом, гладя её по волосам. Оцепеневшее, пустое лицо принцессы пугало старую няньку до дрожи.
— Ваше Высочество… — с отчаянием позвала она. — Вы еще так молоды! Потерять дитя — это горе, но вы поправитесь, наберетесь сил и родите еще.
— Да… — безжизненно отозвалась Ваньвань. — Но я так подвела Лянши. Мне стыдно смотреть ему в глаза.
Крупные капли слез скатывались по её вискам, пропадая в волосах. Чжан-момо едва успевала их вытирать, причитая:
— Ван не станет винить вас, обстоятельства вынудили… Послушайте меня, в месяц восстановления после выкидыша плакать нельзя, иначе ослепнете! Девочка моя, я же выкормила тебя своей грудью, растила по вершочку… Видеть тебя такой — больнее, чем если бы с меня живьем резали мясо! Что мне сделать? Если бы я могла обменять свою старую жизнь на жизнь маленького наследника, я бы не раздумывая легла в могилу прямо сейчас!
Но любые слова были бесполезны. Боль было не унять, а слезы — не остановить. Она закрыла глаза, и перед её внутренним взором встало лицо Лянши, его глаза, полные слез. Что будет, когда он узнает? Возненавидит ли он её? Она оказалась такой никчемной, что не смогла сберечь даже их дитя. План Второго брата использовать законного наследника для шантажа Наньюаня провалился. Разве кому-то нужна теперь болезненная, надломленная принцесса?
Тем временем на юг прибыл почтовый голубь от Пятого брата.
«Старшая принцесса из последних сил защищала Наньюань, вступила в яростный спор с Внутренним кабинетом, повредила плод. Дитя потеряно. Говорят, это был мальчик…»
Он стоял в лучах ослепительного солнца, но лицо его было пепельно-серым.
Его сердце превратилось в хрупкий сосуд, до краев наполненный самыми темными, разрушительными эмоциями. Невидимый безжалостный клинок кромсал его внутренности, превращая в кровавое месиво.
Его жизнь никогда не была спокойной. Наньюань прошел через бесчисленное множество бурь. С того самого дня, как старый ван передал ему титул, он не знал ни дня расслабления. Он всегда верил, что, что бы ни случилось, он стиснет зубы и выстоит. Но как быть сейчас? Он чувствовал, что стоит на самом краю пропасти. Его женщина и его сын стали жертвами его собственной нерешительности. Впервые в жизни он осознал свою страшную ошибку: он слишком долго сомневался, слишком много рассчитывал. Если бы он поднял восстание раньше, Ваньвань не оказалась бы в таком чудовищном положении. Выкидыш на пятом месяце… Он даже боялся представить, какую боль она перенесла.
Он ненавидел Великую Е. Ненавидел Мужун Гаогуна. Ненавидел этот грязный, насквозь прогнивший императорский двор. Но больше всего на свете он ненавидел самого себя.
Сжимая в руке меч, он, как обезумевший, метался по двору, рубя всё на своем пути. В слепой, первобытной ярости он уничтожал всё, на что падал взгляд, пока у него не иссякли силы.
Кровь хлынула вспять, волосы на голове встали дыбом. От безумия его отделял лишь один шаг. Когда вокруг больше нечего было разрушать, он, вконец обессилев, рухнул на колени посреди обломков и завыл, как раненый волк.
Ему нужно было плакать, необходимо было найти хоть какой-то выход для этой разрывающей боли. Он никогда не выставлял свои чувства напоказ, и лишь рядом с Ваньвань становился человеком из плоти и крови. Но он так безгранично любил её и их нерожденное дитя — и в итоге не смог их защитить. Он хотел пойти на уступки, проглотить гордость, чтобы дождаться удобного часа, но человек предполагает, а Небо располагает. Мужун Гаогун вновь нанес ему сокрушительный удар в самое сердце. Всю его ненависть, всю его яростную силу некуда было обрушить. Что он должен сделать, чтобы отомстить за это море пролитой крови? Как заставить Мужуна Гаогуна молить о смерти? Лянши стиснул зубы, его тело била крупная дрожь. Если бы он мог сейчас одним шагом оказаться в Пекине, он бы разорвал этого пса-Императора на тысячи кусков.
— Когда мы ворвемся в Пекин, твой сын непременно вырежет весь род Мужун, чтобы отомстить за эни и младшего брата! — лишь теперь Ланьчжоу осмелился подойти к нему. Опустившись на колени перед отцом, он всхлипнул: — Ама, умоляю, сдержи свою скорбь! Тебе нужно беречь себя, чтобы вернуть нашу матушку домой. Если она узнает, что ты в таком состоянии, её сердце разобьется.
Волосы Лянши растрепались, он выглядел жалким и сломленным. Ланьчжоу никогда прежде не видел отца таким, и это зрелище по-настоящему испугало его. Юноша попытался помочь ему подняться и лишь тогда осознал: отец был подобен непреодолимой горе, до вершины которой ему никогда не добраться. Ланьчжоу тоже было до боли жаль нерожденного брата, но его скорбь не составляла и тысячной доли отцовских страданий. Ему оставалось лишь утешать его — и даже с ноткой подстрекательства подливать масло в огонь:
— Ама, время пришло. Давай издадим приказ о мобилизации. Соберем армию и ударим прямиком по Пекину!
Гнев, вспыхнувший из-за любимой женщины — лучший запал для войны. Ланьчжоу думал, что отец без колебаний достанет полководческую печать, но тот вдруг чудесным образом успокоился. Медленно поднявшись на ноги и стоя посреди изломанных ветвей, он покачал головой:
— С древних времен сколько армий было уничтожено до основания из-за минутного порыва ярости? Если я не обнажаю клинки прямо сейчас, это не значит, что я буду сидеть и ждать смерти. Раньше я держался слишком высокомерно. У меня в руках было готовое оружие, а я им не пользовался. Какая же это была глупость.
Под «оружием» он, разумеется, подразумевал Чжэньань-вана. Ван Дин был всего лишь грубым мужланом. Что до стратегии, не будь вокруг него толковых советников, он бы умер уже восемьсот раз. Стоило лишь по капле просочиться в его круг доверенных лиц, слегка подтолкнуть — и он потеряет голову. Самая выгодная стратагема в военном деле — убивать чужим ножом. А когда разгорится пламя, зрителям будет не страшен пожар. Когда всё зайдет в тупик, почему бы не обернуться и не объединить с ним силы?
Ланьчжоу напряженно следил, как отец выходит из забытья. Лицо Лянши было суровым, но выражение — вновь привычно-ледяным. Сделав глубокий вдох, он начал чеканить слова:
— Ван Дин — почтительный сын. Через пару дней его матери исполняется восемьдесят лет. Самое время наладить с ним связи. Подготовьте почтительное послание и отправьте надежного человека. Подарок должен быть с глубоким смыслом, чтобы он понял мои намерения. Дальше говорить будет проще.
Ланьчжоу почтительно согласился. Воистину, в Поднебесной нет вечных друзей и вечных врагов. Прежняя стратегия — ждать, пока два других вана сделают первый ход — была неплоха, но слишком пассивна. Теперь же, когда они сами решили перетянуть их на свою сторону и действовать по ситуации — неважно, каковы шансы на успех, позиция «иволги, поджидающей богомола», несомненно, сулила меньше потерь.
Когда наследник удалился исполнять приказ, Лянши поднял голову к небу. Оно было пронзительно-синим, как глазурь на черепице. В Пекине, наверное, такое же!
— Возненавидит ли меня старшая принцесса? — пробормотал он. — Я оставил её одну в столице. Теперь она наверняка винит меня во всем.
Жун Бао шмыгнул носом и ответил:
— Не возненавидит. Вы с Её Высочеством связаны глубокой любовью. Она понимает, что у вас не было выбора. Если кого и ненавидеть, так это пса-Императора, а не вас, господин. Я, ничтожный раб с ослиными мозгами, мало что смыслю, но мне кажется: хоть маленького господина больше нет, если посмотреть с другой стороны, возможно, нет худа без добра. Как только Её Высочество возненавидит Мужуна Гаогуна до глубины души, она не станет упрекать вас, когда мы поднимем восстание. Подумайте сами: Её Высочество будет с вами заодно. В будущем у вас еще появится наследник. Родить десяток сыновей — для вас двоих не составит труда.
Всё это так, но потеря столь долгожданного сына стала для него слишком тяжелым ударом. Он закрыл саднящие глаза, ненавидя себя лишь за то, что у него не выросли крылья, чтобы в один миг перенестись к Ваньвань. Поглаживая оставленный ею след на своем запястье, он радовался хотя бы тому, что между ними сохранилась хоть эта крошечная нить. Ему тоже было страшно. Страшно, что её сердце охладеет, что она оттолкнет его. Потеря ребенка была лишь половиной беды; его преследовало гнетущее предчувствие, что он может потерять её саму в любой момент. Оставалось лишь молиться, чтобы это оказалось обманом чувств. Иначе в его собственной жизни не останется никакого смысла.
Весть о том, что Ваньвань потеряла ребенка, дошла до Императора лишь на третий день.
Чун Мао, глядя на остолбеневшего Государя, несколько раз окликнул его. Тот словно очнулся от сна и глухо спросил, когда это случилось.
— В тот самый день, когда два сановника Внутреннего кабинета проявили дерзость к Её Высочеству, — ответил Чун Мао. — Ночью, по возвращении, ей стало худо. Ребенок вышел мертвым. Это был мальчик.
Император с силой ударил по подлокотнику трона, покрытого резьбой в виде драконов, и разразился бранью:
— Мерзавцы! Почему мне докладывают только сейчас?! Чем вообще заняты люди снаружи?!
Чун Мао счел упрек несправедливым:
— Но ведь Ваше Величество эти два дня пребывали в уединении и никого не принимали. Даже если бы этот подданный получил вести, он не смог бы передать их вам.
Император осекся. Встав с трона, он принялся мерить шагами зал, бормоча себе под нос:
— Теперь всё пошло прахом. Ваньвань, должно быть, ненавидит меня до смерти. Если бы я не настоял на том, чтобы оставить её в Пекине, этого бы не случилось… — Он долго напряженно думал. — Что же теперь делать? Уж больно она слаба здоровьем… перекинулась парой слов с сановниками, и вот чем обернулось…
Воистину, лед толщиной в три чи не намерзает за один холодный день. Чун Мао не решился высказать это вслух, лишь взглянул на него:
— Государь, не изволите ли навестить Её Высочество?
Император протяжно выдохнул:
— Да. Обязательно нужно пойти.
Он поспешно подошел к дверям, но вдруг заколебался:
— Боюсь, она не захочет меня видеть. Если я явлюсь к ней с горячим сердцем, а она обдаст меня льдом — как мне потом сохранить лицо?
Но кровные узы взяли свое: даже рискуя оказаться в неловком положении, Император всё же отправился в путь.
Выезд Сына Неба всегда сопровождался огромной помпой. Всю дорогу расчистили, через каждые десять шагов стоял Парчовый стражник — в такие времена Государь очень дорожил своей жизнью. Войдя в резиденцию старшей принцессы, он направился прямо во внутренние покои, так как Ваньвань не могла выйти его встретить. В её комнате стоял густой запах трав, и Император даже уловил металлический привкус крови — казалось, с момента выкидыша прошло три дня, а этот дух так и не выветрился, вызывая у него тошноту. Но на кровати лежала его родная сестра. Кем бы он ни брезговал, ею — не мог. Стиснув зубы, он прошел сквозь резную деревянную перегородку. Ваньвань спала с закрытыми глазами. Нянька хотела доложить о его прибытии, но он поднял руку, останавливая её. Сам придвинул табурет, сел у изножья кровати и стал ждать. Глядя на бледное, обескровленное лицо сестры, он почувствовал, как в груди смешались самые разные чувства, а сердце резануло глухой болью.
Их было мало, братьев и сестер. Даже вместе с покойным старшим братом — всего трое. Ваньвань была младше его на восемь лет. В те далекие времена он брал её с собой ловить стрекоз на красных ступенях перед залом Цзиньшэнь или вылавливать головастиков в ручьях императорского сада. Она была совсем крохой, толку от неё было мало, только и могла, что таскать за ним плетеную корзинку. Четыре-пять лет от роду, она едва доставала ему до пояса. Теперь она выросла, чуть не стала матерью, но в его глазах всё еще оставалась той самой маленькой сестренкой, о которой нужно было заботиться.
Если бы он не стал Императором, возможно, их отношения с сестрой не зашли бы так далеко. Всё это проклятое бремя императорской власти. Изначально он лишь опасался Наньюань-вана, но после того, как Ваньвань вышла за него замуж, решил, что серьезных бед уже не случится. Однако сановники Внутреннего кабинета не переставали нашептывать ему гадости на ухо, и со временем он дрогнул. В конце концов, в сравнении с судьбой всей Поднебесной брак сестры казался не таким уж важным делом. Если уйдет один муж, найдется другой. Он полагал: если Наньюань-ван станет совсем невыносим, можно просто найти Ваньвань другого супруга. Но он, по-видимому, недооценил глубину их чувств, и это его разозлило. Каким бы хорошим ни был Юйвэнь Лянши, разве может он быть лучше родного брата?
В нем проснулась ревность и чувство несправедливости — большая часть сердца сестры оказалась отдана другому, и он возненавидел Наньюань-вана еще сильнее. Потеря ребенка, конечно, причинила Ваньвань боль, но пройдет немного времени, и она забудет об этом. Когда доварится его новая порция эликсиров бессмертия, он решил выделить ей штук десять — пусть отведает. Как бы он ни был жаден до своих сокровищ, в великом деле обретения бессмертия он не забудет и о младшей сестре.
Добавить комментарий