Он не мог долго оставаться в столице, потому что Император не давал на это согласия. Весенние шелкопряды уже сплели коконы, и больше сотни ткацких станков в Наньюане не могли простаивать без дела. Скоро придет время собирать урожай риса, а столица все еще ждала от него поставок зерна. В прошлом императорский двор уже отправлял сановников на юг, чтобы те взяли дела в свои руки, но от этого не было никакого толку. Простой народ признавал лишь Наньюань-вана, поэтому на юге без него было не обойтись.
Слова Императора были острыми, как клинок:
— Род Юйвэнь владеет своим титулом уже больше двухсот лет, передавая его по наследству без понижений. Простой народ знает их в лицо. Но раз уж занимаешь место, изволь исполнять свои обязанности. Титула вана тебя, конечно, никто не лишит, а вот должность — дело другое, свет на тебе клином не сошелся. В роду Юйвэнь полно талантов, у старого вана много сыновей — возвысь любого, и он справится. Если Лянши и дальше будет медлить с возвращением на свой пост, пусть не мешает другим братьям идти по чиновничьей стезе. Двор вполне может назначить на его место кого-то другого.
В конце концов, расстановка сил на доске изменилась, и его заставили выбирать между женой и властью. И пусть Император порой казался безрассудным, он умел давить и прекрасно вел психологическую игру. Когда Государь пускал в ход всю свою проницательность, в Поднебесной ему не было равных.
Ваньвань не могла заставить себя расстаться с Лянши, но и выхода у нее не было. Она слишком хорошо понимала, насколько для мужчины важен его статус. Заставить его отказаться от столь обширных земель Наньюаня и покорно стать всего лишь супругом принцессы — об этом даже думать было больно. Ей самой было бы до слез жаль губить его.
Не желая ставить его перед невыносимым выбором, она сама начала торопить его с отъездом:
— Со мной все будет в порядке. Ты же видел, резиденция отстроена на славу: просторная, с прекрасными видами. Вокруг меня преданные люди, так что не тревожься. Возвращайся в Наньюань. Настанет день, и мы снова будем вместе — неужели Государь посмеет заставить нас развестись? Мне лишь немного грустно от того, что я не знаю, когда мы увидимся вновь… Но пройдет время, и я умолю Императора. Когда придет срок появиться на свет нашему ребенку, я попрошу разрешить тебе приехать в столицу, чтобы ты смог взглянуть на дитя и побыть со мной.
Услышав это, он наконец улыбнулся:
— Когда придет время, я тоже подам прошение. Если в Государе осталась хоть капля человечности, он не станет разлучать нас в такой момент. А если дело дойдет до крайности — что ж, я просто откажусь от этого титула.
Он с силой сжал ее руки:
— Ваньвань, еще до того, как ты разрешишься от бремени, в нашем деле непременно наступит развязка. Обещай, что дождешься меня. Я пойду на всё, заплачу любую цену, но верну тебя.
Она обняла его за талию, не в силах вымолвить ни слова из-за подступившего к горлу кома. Ваньвань не знала, есть ли у страсти срок. Знала лишь то, что их истинной любви было от силы три-четыре месяца — самое время вкушать первые плоды сладости, когда двое не могут оторваться друг от друга. Эту нить оборвали жестоко, резким рывком. Наверное, даже матушка-государыня, учившая ее в детстве повязывать красные ленты на цветущих деревьях для счастливого брака, и помыслить не могла, что главным препятствием на пути к ее счастью станет Гаогун. Императорская семья безжалостна. Братья убивают братьев из-за трона, но, как оказалось, с сестрами поступают не менее жестоко.
Расставаться было невыносимо, сердце словно резали на куски в пытке тысячей ран. Ее руки медленно соскользнули с его плеч. С щемящей тоской она поправила ворот его халата, затем перевела ладони на пояс. Взгляд упал на вышитую подвеску в форме тыквы-горлянки с узором из летучих мышей. Она снова и снова поглаживала плотный шелк.
— Я не слишком искусна в шитье, — тихо произнесла она, — и еще ни разу не вышила для тебя даже простого кисета. В следующий раз… когда мы встретимся вновь, я обязательно подарю тебе целый набор.
— Договорились, — мягко ответил он. — Только целый набор ни к чему, хватит и одного. Не порть глаза, лучше побольше отдыхай. Твое здоровье для меня важнее любых подарков.
И все же он уехал. Позабыв о гордости и достоинстве старшей принцессы, она провожала его до самых главных ворот. Стоя на пронизывающем осеннем ветру, Ваньвань смотрела вслед удаляющемуся всаднику, и слезы неудержимо текли по ее щекам. Позже, болтая со служанкой Тунхуань, она с грустной усмешкой скажет, что, должно быть, задолжала кому-то море слез: за один этот год она плакала чаще, чем за все предыдущие пятнадцать лет.
По правде говоря, какой бы высокий статус ни занимала женщина, в душе она всегда остается уязвимой и нуждается в опоре. Без Лянши Ваньвань чувствовала себя надломленной. Иногда ее навещали родственницы из императорского клана. Слушая их щебетание о мужьях и детях, она втайне завидовала. А если кто-то не отличался тактичностью и начинал выпытывать, почему она не возвращается в Наньюань, Ваньвань приходилось искать неловкие оправдания:
— На юге слишком влажно, мне там тяжело, руки постоянно покрываются сыпью, — лгала она. — А в моем положении пить лекарства нельзя. Вот Государь и сжалился надо мной, позволил вернуться в столицу, чтобы спокойно выносить дитя. Как только ребенок появится на свет, сразу же вернусь в Наньюань.
Говоря это, она не могла скрыть неловкости. С самого детства Ваньвань не умела лгать. Стоило ей произнести эти фальшивые слова, как щеки заливал густой румянец — еще до того, как собеседницы успевали вежливо ей подыграть.
— На самом деле они всё прекрасно понимают. И наверняка смеются надо мной за спиной, — жаловалась она Юй Цися. — И зачем я только пытаюсь навести позолоту на эту сталь? Меня ведь посадили под домашний арест, а я всё делаю вид, что на море штиль.
— Вы мудры, Ваше Высочество, и понимаете, что жалобами делу не поможешь, — спокойно ответил Юй Цися. — Сейчас всё, что вы можете — это терпеть унижения вместе с ваном. С древних времен в истории хватало принцесс и их супругов с куда более трагичной судьбой. Ваше положение еще не самое скверное. Если выстоите — однажды тучи рассеются.
Ваньвань задумчиво кивнула:
— Я знаю историю принцессы Нинго. Ее брат узурпировал трон, но ее супруг, Мэй Инь, остался верен прежнему Государю. Тогда новый правитель заставил принцессу написать письмо кровью, призывая мужа явиться ко двору. Получив это послание, супруг принцессы рыдал от горя. На мосту Дацяо он попал в коварную ловушку — его столкнули в воду, и он утонул… Вот как сложилась жизнь другой принцессы. В сравнении с ними я, кажется, не имею права роптать.
Стоило взглянуть на ситуацию под таким углом, как дышать становилось легче. Для тех, кто стоит на вершине власти, счастливый брак — недостижимая роскошь. Если обычные люди готовы проломить друг другу головы из-за грошей, то в семье Императора на кону всегда стоят жизни. Что значит временная разлука на фоне этой вечной кровавой игры!
Живот Ваньвань с каждым днем становился всё тяжелее. Она жила в уединении, не покидая стен своей резиденции, и больше не интересовалась тем, какие еще интриги плетет Государь.
Даже новость о том, что он даровал Тунъюнь титул Драгоценной наложницы, она восприняла с ледяным спокойствием. Война на островах Большого и Малого Люцю завершилась, Тань Цзинь привел флот обратно в столицу. В поданном им списке погибших значилось и имя сановника Сяо. Император скорбел полдня и горестно вздыхал: «С потерей этого верного подданного мы словно лишились правой руки». А через два дня щедро одарил титулами жен погибших героев, якобы чтобы утешить вдов. При дворе лишь с натянутыми улыбками перешептывались о «чутком и многострадальном Сыне Неба». А что еще оставалось делать? Разве мог кто-то бросить ему вызов?
— Одно Небо знает, куда заведет судьба Великую Е, — тихо говорила она. — Я столько раз уговаривала его править усерднее, но видела лишь глухое раздражение. Ему наскучили мои речи. Горькая правда режет слух, а лишние слова рождают лишь ненависть. В итоге он обратил свои расчеты против меня. Разве я не сама уронила камень себе на ногу?
Ваньвань сидела у окна за рукоделием. Кисеты, ароматические мешочки и поясные сумы-далянь, которые так любили в народе Лянши — в каждом стежке, в каждой нити была зашита ее безмолвная тоска. Время тянулось медленно, солнце склонялось к западу, и его лучи, падая на ее руки, ослепляли золотым блеском. Ваньвань чуть отодвинулась. Служанка Тунхуань попросила ее отдохнуть, принцесса согласно кивнула, но лишь для того, чтобы отложить пяльцы и взяться за крошечные детские распашонки.
Если внимательно посчитать, она понесла где-то в районе Праздника Драконьих лодок, а значит, дитя должно появиться на свет во втором лунном месяце следующего года. В конце зимы еще холодно, нужны одежды на подкладке. Она шила с невероятным усердием, заботливо вышивая цветы на уголках крошечных воротников. Ей было совершенно неважно, родится мальчик или девочка — она уже безгранично любила это дитя.
Сяо Ю говорила, что Ее Высочество словно подменили, что она стала совсем не такой, как прежде. Ваньвань прервала свои размышления. Она еще помнила те дни во дворце Юйдэ: как после полудня запирала двери и пела оперу, погружаясь в нее так самозабвенно, словно во всем мире существовала лишь она одна. Как же хорошо, когда ничто не тяготит душу. Она тихо вздохнула:
— Я ничего не могу поделать. Теперь мне остается только вышивать да плакать. Разве вы хотите смотреть на мои слезы?
Поэтому лучше было всё-таки заняться рукоделием. У нее была шкатулка, в которую она бережно складывала все эти мелочи, приготовленные для Лянши. Вышитые кисеты, один за другим, ложились туда ровными рядами. Впрочем, слишком глубокое погружение в эту работу портило зрение, да и сидеть постоянно согнувшись было вредно для ребенка. Поэтому в ясные, солнечные дни она любила неспешно прогуливаться по резиденции.
Территория была огромной, и в некоторых ее уголках принцесса почти не бывала. Без мужчины, который служил бы опорой, здесь всё казалось каким-то заброшенным. К счастью, слуг хватало, за каждым делом строго присматривали, поэтому, если не брать в расчет ее внутреннее, снедающее одиночество, резиденция старшей принцессы всё еще выглядела процветающей и полной жизни.
Она бесцельно брела вперед и, миновав вторые врата, словно оказалась в ином мире. Зал Серебряного спокойствия был лицом любой резиденции вана. В отличие от изящных внутренних покоев, он должен был выглядеть величественно и строго. В усадьбах, выстроенных по регламенту для вана, был свой особый штат. Сама Ваньвань обладала статусом, равным трем высшим сановникам, и для ее выездов полагался императорский эскорт. По ту сторону вторых врат благоухали пышные сады, а по эту — стояла стальная стража. Для военных чинов в резиденции была отведена специальная дежурная комната. Когда она проходила мимо, стоявшие в карауле издали почтительно кланялись ей, сложив руки. Она лишь едва заметно кивала и обходила их стороной.
Иногда ей встречался Цзинь Ши. У этого тысячника Парчовой стражи было вечно суровое лицо, не знающее улыбки. Каждый раз при встрече он прямолинейно чеканил:
— Ее Высочество желает выйти?
Ваньвань не удостаивала его приветливым взглядом, отвечая ледяным тоном:
— Если соберусь выйти, то пришлю кого-нибудь известить вас. Господину Цзинь не о чем беспокоиться, я не сбегу.
Но в этот день, шагнув ей навстречу, он произнес совсем другие слова:
— Вашему Высочеству стоило бы прогуляться. На горе Сяншань покраснели клены. Если Ваше Высочество пожелает, этот подданный немедленно соберет людей и сопроводит вас полюбоваться видами.
Должно быть, все вокруг считали, что она повредилась рассудком, раз уж даже этот тюремщик, приставленный ее охранять, проникся к ней жалостью. Ваньвань горько, надломленно усмехнулась:
— А тысячник не боится, что Государь узнает и прогневается?
Цзинь Ши отвел взгляд и покорно опустил голову:
— Государь приказал этому подданному защищать Ваше Высочество. Пока Ваше Высочество в безопасности, Государь не станет гневаться.
Красные клены Сяншань, должно быть, и впрямь невероятно красивы. Жаль только, что Лянши не было рядом. Без него даже горы, пылающие багрянцем, не имели для нее никакого смысла. Она покачала головой и сказала, что, возможно, в следующий раз. Но стоило ей задуматься на мгновение, как она поняла: следующий раз наступит, скорее всего, только в будущем году. А следующей осенью разве она еще будет в Пекине? Наверняка уже вернется в Наньюань.
Тунхуань тоже стала уговаривать ее развеяться:
— Ваше Высочество боится тряски? От города до Сяншань путь неблизкий, но дорога там ровная. Ваша покорная служанка подложит подушки потолще, мы поедем медленно, и ничего дурного не случится.
Ваньвань задумалась и наконец сдалась. С легкой улыбкой она произнесла:
— Поедем налегке, посмотрим и сразу назад… Я так долго сижу взаперти, что душа скоро покроется плесенью.
От резиденции принцессы до горы Сяншань было около пятидесяти ли. Если обернуться за один день, можно было и не успеть. Она приказала ехать «налегке», но в итоге никакой легкости не вышло: свита не убавилась ни на одного человека. Разве что Парчовые стражники сменили свою форменную одежду на обычное платье, чтобы не привлекать лишнего внимания на улицах.
Ваньвань не знала, донесли ли Государю о ее отъезде, но из Пекина они выбрались без малейших препятствий. Она взяла с собой Тунхуань, Сяо Ю и двух нянек-момо. Лишь вырвавшись из удушающей атмосферы своей золоченой клетки, она вдруг заметила, каким высоким и ясным стало осеннее небо. Незаметно наступил десятый лунный месяц.
Крытая повозка катилась очень медленно. Цзинь Ши, опасаясь, что подчиненные проявят неосторожность, сам сел за вожжи. Всю дорогу он был предельно внимателен, и Ваньвань даже немного изменила свое отношение к Парчовой страже. Раньше она часто слышала, что они хватают людей без разбору и пытают их в застенках Министерства наказаний. Она считала эту свору бездушными машинами для убийств. Теперь же оказалось, что это не совсем так. По крайней мере те, кто служил в ее резиденции, не ведали тюремными делами, и на их руках не было столько крови.
Пятьдесят ли медленным шагом заняли больше половины дня. Когда повозка стала подниматься по горному склону, солнце уже клонилось к закату. В лучах пламенеющих вечерних облаков горы, сплошь покрытые кленами, полыхали красным огнем. Она сидела в повозке и смотрела наружу. В ее сердце забился трепет от этого первобытного величия, но тут же его сменило невыразимое чувство увядания и щемящей пустоты. Пройдет эта короткая пора, и листья мало-помалу опадут. Лягут в сырую землю, истлеют, сгниют, пока не обратятся в прах. Люди такие же. Расцвет длится недолго, а затем — лишь увядание. Мы даже более жалки, чем эти осенние листья.
Настроение так и не улучшилось. Опершись о край окна, она смотрела на этот пейзаж примерно две палочки благовоний. На ее побледневшем лице всё так же не было ни кровинки. Сначала в ее глазах вспыхнул радостный огонек, но вскоре угас, оставив после себя лишь безграничную, вязкую тоску.
Цзинь Ши, наблюдая за ней, понимал, что слова утешения ему не по чину. Он почтительно сложил руки и произнес:
— Этот подданный заранее послал людей предупредить слуг в саду Цзинъи. Если Ваше Высочество устали, не изволите ли отправиться в сад на отдых?
Сад Цзинъи был императорским парком. В прежние эпохи императоры и их наложницы время от времени приезжали сюда погостить. Но при ее втором брате весь его мир сузился до озера Сихайцзы. Не выходя за ворота, он мог в мыслях править всей Поднебесной, а об этом саде давно уже забыл.
Ваньвань кивнула, а затем обернулась и медленно произнесла:
— В этот раз тысячник подготовил поездку на Сяншань на редкость безупречно. Позволь мне угадать: на самом деле всё это — по негласному приказу Государя, не так ли?
Цзинь Ши помолчал и в конце концов кивнул. У него, мелкого тысячника Парчовой стражи, не хватило бы духу самовольно подбивать старшую принцессу на загородную прогулку. Каким бы безрассудным ни был Император, он всё же любил свою младшую сестру. Если оставить в стороне жестокую шахматную партию за власть в Поднебесной, то в их братско-сестринских отношениях никогда не было непреодолимой ненависти. Именно его безжалостный императорский указ оставил сестру в одиночестве, и теперь он пытался хоть как-то загладить вину. Выпустить ее из резиденции полюбоваться пейзажами — это был единственный выход, который смогла породить его забитая конфуцианскими догмами голова.
Ваньвань не могла точно описать свои чувства к брату, они переплелись в тугой, больной узел. Обида? Ненависть? Конечно, они были. Но они родились от одной законной матери-государыни, выросли вместе. Как бы она ни ненавидела его, насколько глубокой на самом деле могла быть эта ненависть?
Раз уж приехали, нужно устраиваться. Полюбовавшись кленами, они первым делом вошли в сад. Изначально она хотела подняться в храм Сяншань и возжечь благовония, но время было уже позднее. Уж лучше дождаться завтрашнего утра и возжечь первую палочку.
Она остановилась в Парке Созерцания Сердца. Когда-то она приезжала сюда с батюшкой-императором и хорошо знала этот дворик, выстроенный в стиле южных садов Цзяннани. Но теперь, побывав в настоящем Цзиньлине, она смотрела на эти серые черепичные крыши и белые стены, и в груди расползалась иная, горькая боль воспоминаний. Пока Сяо Ю и Тунхуань прибирались в комнатах, она постояла немного у дверей, чувствуя глухую пустоту, а затем медленно побрела вперед по крытой галерее.
Неподалеку находилось озеро Прозрения. Она помнила тамошних парчовых карпов. Когда-то она удила здесь рыбу вместе с двумя братьями. Именно тогда она в совершенстве овладела мастерством ловли крабов на удочку — навыком, заложенным еще в далеком безмятежном детстве. Озеро получило свое название из-за формы. Прошло уже больше десяти лет. И хотя сад с каждым днем ветшал, возвращение в эти места всё же пробудило старые тени.
Она стояла на террасе и смотрела вниз. Карпов в воде стало куда меньше, они были худыми и мелкими — лишь несколько жалких рыбешек плавало в прозрачной воде. Края каменного водоема густо поросли мхом. От былого великолепия не осталось и следа. Во всем этом запустении чувствовался ледяной, пронизывающий страх надвигающихся сумерек империи. Ваньвань вдруг пронзила мысль: неужели судьба этой страны и впрямь исчерпана? Поднебесная крошилась на части.
Она слепо, завороженно смотрела в воду, как вдруг по дну пошла крупная рябь. Комок черного, как тушь, ила угрожающе поднялся со дна, распугав парчовых карпов во все стороны. Ваньвань вздрогнула от испуга, в панике отступила на шаг… Но нога скользнула по влажному, покрытому мхом камню, и она с криком резко рухнула навзничь.
Этот падение могло обернуться бедой. В панике, лишившись всякого самообладания, она инстинктивно попыталась ухватиться хоть за что-то, но перила были слишком далеко — пальцы рассекли лишь пустоту. Ваньвань уже приготовилась к худшему, как вдруг чьи-то сильные руки подхватили ее сзади. В вихре головокружения она от ужаса разрыдалась, в ушах стоял пронзительный гул. Оказалось, что предельный, сковывающий страх ощущается именно так.
Над головой раздался сдержанный голос:
— Ваше Высочество, вы целы?
Руки и ноги Ваньвань мелко дрожали. Она прижала ладони к животу, прислушиваясь к ощущениям — кажется, обошлось. Лишь теперь она смогла разглядеть того, кто удержал ее от падения. Это был тысячник Парчовой стражи, Цзинь Ши. Она поспешно отстранилась и, с трудом выровняв дыхание, пробормотала, что с ней все в порядке. Но слезы продолжали катиться по щекам — в это мгновение тоска по Лянши нахлынула с такой силой, что сдерживаться больше не было сил.
Цзинь Ши смотрел, как она пыталась совладать с собой, но в конце концов закрыла лицо ладонями и зарыдала в голос. Ее фигура, отяжеленная ношей материнства, в лучах заката казалась такой хрупкой и беззащитной. Увы, всё, что он мог ей предложить — это лишь молчаливое сочувствие во взгляде да свое неизменное, верное ожидание неподалеку.
Добавить комментарий