В глубине души Ваньвань всё еще теплилась слабая надежда: быть может, старший брат действительно не получал донесения Лянши и не знал о её беременности? Если подождать еще пару дней, вдруг он изменит указ и позволит ей остаться на покое? Ваньвань с трепетом ждала, но прошло три дня, а вестей не было.
Янь Суньлан, явившись к ней, склонился в поклоне:
— Ваше Высочество, если вы не тронетесь в путь, мне нечего будет ответить двору. Это еще полбеды, но если задержка затянется, пострадает сам ван. Прошу вас, подумайте еще раз.
Ваньвань, переступив через остатки гордости, прижала руку к животу:
— Если я пущусь в дорогу сейчас, это может стоить мне жизни…
Янь Суньлан был в отчаянии. Хоть он и не был так близок к старшей принцессе, как Сяо Дуо, он помнил её с детства. Та Ваньвань, что всегда отличалась гордостью и безупречными манерами, сейчас вызывала лишь глубокую жалость.
— Тогда завтра. Завтра — крайний срок. Если промедлить, на нас наклеят ярлык измены и неповиновения… — он покосился наверх, увидел мертвенно-бледное лицо принцессы и осекся. Поклонившись, он бесшумно удалился.
Уезжать было нужно. Янь Суньлан, прождав лишний день, получил от судьбы щедрую плату за свое терпение.
Вся семья собралась у ворот, чтобы проводить её. Вдовствующая госпожа, чье лицо омрачилось скорбью, сжимала её руки:
— Что бы ни случилось, береги себя. Следи за тем, что ешь, если что-то не по вкусу — не важно, главное, чтобы это было полезно. Ребенок сейчас растет, если мать недоедает, страдает он. — Она замолчала, с бесконечной нежностью вглядываясь в её лицо: — Родная моя, я так не хочу тебя отпускать. Как дружно мы жили, а теперь…
Слова были сказаны, и Ваньвань из последних сил сдерживала слезы:
— Матушка, не печальтесь, я скоро вернусь.
Ланьчжоу и Лантин жались к ней, тихо называя «Эни». Она, улыбаясь, потрепала их по головам и повернулась, чтобы сесть в паланкин.
Лянши проводил её до причала Таое. Они сидели в тишине, не в силах вымолвить ни слова. Спустя долгое время она протянула руку, её мягкая ладонь легла на его запястье, и она крепко сжала его пальцы:
— Мы ведь договорились, что будем бодрыми. Почему ты такой… с твоим видом мне только тяжелее.
Он натянул улыбку:
— Я высчитывал время, чтобы выбрать день для отъезда. — Он старательно считал: — От Нанкина до Пекина более двух тысяч ли. Если идти по воде без остановок — пятнадцать дней. Если посуху — самое большее три дня, а если поторопиться — и за два с половиной можно… Значит, я выступлю двенадцатого числа восьмого месяца и как раз успею к пятнадцатому. Помнишь, в прошлом году мы праздновали Праздник середины осени вместе? В этом будет так же. — У него перехватило горло, и он опустил голову, прижимая её руку к губам, чтобы она не видела его глаз.
Ваньвань вспомнила тот день: тогда, когда её пытались оскорбить, он спас её, и именно тогда в её сердце зародилось то самое чувство. Кто бы мог подумать, что в этом году, когда всё должно было сложиться гладко, они станут подобны Пастуху и Ткачихе, разделенным небесной рекой.
Она проглотила слезы и с улыбкой ответила:
— Я накрою стол под луной и буду ждать твоего приезда.
Он тоже боялся — боялся, что она, подобно падающей звезде, промелькнет по его небу, не оставив следа. Он закатал рукав и протянул ей руку.
Ваньвань растерянно посмотрела на него:
— Что ты делаешь?
— Укуси меня, — прошептал он. — Сильно, словно ставишь клеймо. Чтобы я уже никогда не смог от тебя сбежать, ни в этой, ни в следующей жизни.
Она улыбнулась его глупости:
— Тебе же будет больно…
Но он настаивал:
— Только если до крови — тогда это будет в счет.
Улыбка исчезла с её лица. Сейчас этот жест казался чем-то священным, клятвой, скрепленной кровью. Она смотрела на его руку — руку, что обнимала её столько раз, знакомую до боли. Она не могла причинить ему вред, но он подтолкнул руку ближе, требуя исполнения. Сдавшись перед его упрямством, она набралась сил, вцепилась зубами в его кожу и с силой сжала челюсти.
Раздался едва слышный хруст плоти. Она ощутила вкус ржавчины на языке и испуганно отпрянула. Взглянув на него, она увидела, что он даже не поморщился; он с нежностью разглядывал четкий след от её зубов на своем предплечье.
Ваньвань достала платок, перевязала рану, а затем сама закатала рукав и протянула ему свою руку:
— Укуси и меня. Я хочу забрать это с собой в Пекин.
Он долго поглаживал её нежную, белоснежную кожу:
— Если я укушу тебя, я сломаю тебе полруки.
Она была непреклонна:
— Я не боюсь, кусай.
Он всё же прижался губами к её руке, слегка прикусил, но в итоге лишь с силой поцеловал:
— Нельзя портить маму моего сына.
Ваньвань бросилась к нему и крепко обняла, тихо шепча его имя. Он долго держался, но под этим её движением его оборона рухнула. Она была в положении, именно сейчас ей нужна была его опора, но он не мог быть рядом. Когда ты не на вершине власти, ты — лишь песчинка, неспособная удержать даже любимую женщину.
В полумраке каюты он искал её губы, и в этом поцелуе горчила сама разлука. Она обвила его шею руками, ведя себя порой как маленькая девочка, чьи движения были неумелыми, но в своей настойчивости она делала то, на что решаются лишь взрослые. Сколько раз они целовались, и всегда она была пассивна, но в этот раз она вдруг взяла инициативу на себя — это было странно, почти жутко, словно пир во время чумы. Он обхватил её лицо, шепча: «Не надо…», и лишь тогда заметил, что по её щекам уже текут реки слез.
Он ненавидел всё на свете, готов был растерзать Мужун Гаогуна на части, но обязан был терпеть. Он вытирал ей слезы рукавом, мягко утешая:
— Ну всё, всё… всего месяц, он пролетит быстро.
Она всхлипнула, выпрямилась и, сжав его руку, попросила:
— Лянши, двенадцатого числа восьмого месяца — непременно в путь.
В конце концов она поднялась на борт парусника. Высокие борта закрыли от неё землю, как только она ступила на палубу. Паруса наполнились ветром, и корабль медленно отошел от причала. Ваньвань стояла у леера, пусто глядя в небо — на мгновение ей показалось, что небо потеряло свой лазоревый цвет и стало похоже на старые, затертые медные кольца на воротах пекинских домов.
За свою жизнь она дважды совершала этот путь: полгода назад, когда её выдали замуж — тогда сердце было полно отчаяния, и она шла на смерть, как на праздник. Теперь же она возвращалась, пройдя круг и вернувшись в исходную точку. Путь обратно казался ей в сто раз мучительнее. По дороге туда её не мучила морская болезнь — она ела и спала спокойно. Но сейчас, то ли от беременности, то ли от тревоги, её постоянно тошнило при одном виде таза для умывания. Тунхуань и остальные уговаривали её есть, мол, «поешь — вырвешь, но в животе должно что-то оставаться, иначе будет одна желчь, как же тогда господину?» Ради ребенка она заставляла себя глотать, даже когда горло горело от жгучей боли — быть матерью, значит быть сильной, видимо, это и была её доля.
Когда ноги коснулись твердой земли, она заметно похудела, глаза глубоко запали. Император при встрече даже ахнул:
— Как же ты дошла до такой жизни?
Она не улыбнулась, а лишь опустилась на колени в строгом поклоне:
— Сестра прибыла по высочайшему указу на аудиенцию. Да здравствует Император, да здравствует он десять тысяч лет!
Император чувствовал холод, исходивший от её голоса. Его рука, протянутая, чтобы помочь ей подняться, замерла в воздухе, но всё же коснулась её.
— Ваньвань, мы ведь родная кровь, зачем ты так холодна с братом? — он поднял её, внимательно всматриваясь в лицо: всё те же черты, но дух сломлен, в глазах одна тоска. Он усадил её, сам встал рядом, слегка согнувшись. — Ты так долго была в Наньюане, я каждый день скучал, боялся, что Юйвэнь Лянши дурно с тобой обращается. И правда, посмотри, до чего довела себя! Проклятый негодяй Юйвэнь, он не исполнил свой долг перед господином!
Император, одетый в простую монашескую робу, босой, только что вышедший из комнаты для алхимии, с покрасневшими от дыма веками, выглядел пугающе безумно. Ваньвань беспомощно поднялась:
— Брат, я в положении. Дорога была тяжелой, плюс морская болезнь — моё худое состояние никак не связано с Юйвэнем.
Император смутился: он сам был нечист на руку и хотел использовать это как предлог, но не ожидал, что она так быстро переведет стрелки на него. Внезапно он почувствовал себя крайне неловко.
Он зашлепал босыми ногами по паркету, сделав круг:
— О, о, вспомнил! Действительно, пришло донесение, что ты ждешь ребенка. — Лицо его мгновенно просияло, он расхохотался: — Отец и мать на небесах узнают — будут счастливы! У Ваньвань будет дитя! Наше поколение наконец-то растет, множит род — слава Великой империи Е! — он хлопнул в ладоши. — Как только будет подходящий момент, мы отправимся в храм предков Фэнсянь, сообщим им эту благую весть. А я устрою пир на весь мир, созову всех чиновников, чтобы отпраздновать твое возвращение!
На лице Ваньвань легла тень. Пир с чиновниками — и ни слова о том, чтобы позволить Лянши приехать. Его намерение разлучить супругов было уже незыблемым, как скала.
Она глубоко вздохнула:
— Брат, я слишком слаба, не выдержу пира. Лучше навестить Вдовствующую императрицу, я давно её не видела.
Император замер:
— Вдовствующую императрицу? Неважная особа, можно и не навещать.
Она полгода отсутствовала в Запретном городе, и, судя по всему, здесь произошло куда больше перемен, чем история с Иньлоу. Судя по его тону, он ни во что не ставил Вдовствующую императрицу — пусть она была главной женой отца, но титул-то оставался.
Ей претил его высокомерный тон, и она нахмурилась:
— В конце концов, она — Вдовствующая императрица.
Император с раздражением отмахнулся:
— Вечно ворчит, лезет не в свои дела! Пользуется тем, что я мягок, и пытается мной помыкать. Если бы не правила предков, я бы давно отправил её в Северный дворец «просветляться»!
Ваньвань не знала, говорит ли он это лишь для того, чтобы покрасоваться силой перед ней, или же его увлечение алхимией действительно свело его с ума.
Она сдержалась, но, чувствуя, что терпение на исходе, собралась уходить:
— Брат, прошу прощения, но я не могу долго сидеть. Мне нехорошо, от долгого сидения становится тяжело. Раз уж я вернулась в столицу, времени у нас впереди много. Дай мне отдохнуть, и мы еще успеем поговорить обо всем.
Император сжал губы и нахмурился:
— Ваньвань, я так рад тебя видеть, но ты, кажется, чувствуешь себя иначе. Что, южные воды Наньюаня настолько пришлись тебе по вкусу, что ты перестала признавать родную кровь?
В глубине души ей хотелось устроить с ним грандиозный скандал, но она знала, что нельзя. За время разлуки его мысли стали ещё более непостижимыми. Если он сорвется в безумие — пускай, она готова стерпеть, но если выместит недовольство на Лянши — это будет катастрофой.
Она постаралась отвечать мягко:
— Как ты можешь так говорить? Я не заслуживаю таких упреков. Конечно, я счастлива видеть тебя, но ведь государь — это государь, а подданный — подданный. Я уже не ребенок, не могу виснуть у тебя на шее, чтобы ты потом не корил меня в незрелости. — Она устало позвала главу внутренней службы, чтобы тот подал принесенные из поместья дары. — Ван знает, что ты ценишь хороший инвентарь для письма: каменная чернильница Дуань, бумага из яшмового волокна, тушь из сосновой сажи, кисти — всё сделано лучшими мастерами, с трудом удалось раздобыть. Ван просил передать, что дела в Наньюане сейчас требуют его присутствия, поэтому он не смог приехать лично, чтобы поклониться тебе, и велел мне передать его почтение. Как только решится вопрос с беженцами из Хуайнина, он лично прибудет во дворец, чтобы поклониться тебе.
Император заметно смягчился, но всё же не упустил случая спросить:
— А ван Наньюаня хорошо с тобой обращается?
Она кивнула:
— Он почтителен, знает меру, в поведении не позволяет себе ничего лишнего.
Может быть, для простых людей «хорошо» — это когда в семье мир, но в императорской семье всё иначе. Здесь ценится, прежде всего, трепетное отношение тех, кто получил милость Небес: достаточно ли смиренны их жесты, когда они преподносят подарки, не опускают ли они глаза? Супруги принцесс не имеют легкой жизни: обычный мужчина может наслаждаться домашним уютом, но для мужа принцессы любая оплошность, любое невольное оскорбление жены может обернуться страшной бедой.
Император и правда следил за её жизнью, и, как она и сказала, их брак был на удивление гармоничным — иначе откуда взяться ребенку? Его лишь печалило, что Юйвэнь Лянши был главной угрозой для Великой империи Е, а Ваньвань по-настоящему привязалась к нему. В будущем это создаст немало проблем.
Он прохаживался, заложив руки за спину:
— В письме ты писала, что поток беженцев из Хуайнина стал бедствием. Ты правда была там?
Ваньвань подтвердила:
— Да. И правда то, что уездный начальник Ша Ваньшэн тайно продавал продовольствие, предназначенное для пострадавших. Куда ушли те сто тысяч ши зерна, Император, вероятно, уже выяснил. Я лишь женщина, не должна рассуждать о государственных делах, но уповаю на твою мудрость, брат: береги страну, избавь её от изменников, не давай поводов для радости врагам и не причиняй боли своим близким.
Император медленно кивнул:
— Я понимаю. Твоя забота о государстве — моё благословение. Ты сказала, что устала, да и пробыла здесь слишком долго. Отдыхай, дворец Юдэ по-прежнему ждет тебя.
Жить во дворце означало полную изоляцию от внешнего мира, а этого допустить было нельзя. Она улыбнулась:
— Я же говорила: пусть во дворце Юдэ живут наложницы, им там будет просторнее. Что до меня — дочь, выданная замуж, не должна возвращаться во дворец. Лучше я поселюсь в собственном Дворце старшей принцессы. Я еще не видела своего нового дома, как раз будет повод осмотреться.
Император согласился и повернулся к Янь Суньлану:
— Выдели людей из Парчовой стражи, чтобы охраняли дворец принцессы. Если допустите хоть малейшую ошибку — сожгу заживо!
Янь Суньлан поспешно поклонился и пригласил принцессу следовать за ним. Ваньвань охватил страх: под предлогом охраны её, по сути, сажают под домашний арест. Этот брат её был поистине безжалостен.
Она, опираясь на руку Юй Цися, медленно спускалась по ступеням, на ходу бросив Янь Суньлану:
— Потрудись передать Вдовствующей императрице мои извинения. Я только прибыла в столицу, сил на визит во дворец уже нет. Завтра же я приду засвидетельствовать ей почтение.
Янь Суньлан согнулся:
— Вдовствующая императрица знает, что вы в положении, она не станет сердиться. Отдыхайте, путь был долгим, вы выглядите изможденной.
Идя вдоль берега, она чувствовала, как сильно изменилось её восприятие. Вдалеке виднелись новые павильоны — их построили специально для даосских практик Императора. На севере народ умирал от голода, а у Государя хватало досуга возводить терема, совсем как у императора Хуэй-ди из династии Цзинь, который спрашивал: «Если у людей нет риса, почему они не едят мясную кашу?»
Она глубоко вздохнула:
— В этом долгом пути я во многом обязана вам, господин Янь. Когда буду у Государя, я обязательно попрошу для вас награды.
Янь Суньлан ответил, что не смеет принимать такую честь:
— Это мой долг. К тому же ван Наньюаня давал мне строгие наставления, и даже если не брать в расчет наш с ним разговор, я в любом случае обязан был доставить Ваше Высочество в столицу в целости и сохранности.
Ваньвань вспомнила Лянши, и на душе стало чуточку теплее. Она опустила руку на живот: ребенок был еще крохотным, и, кроме мучительной тошноты, почти не давал о себе знать. Но она знала, что внутри неё бьется крошечное сердечко, и это приносило покой — по крайней мере, она больше не была так одинока.
К счастью, её новая резиденция находилась недалеко, в переулке Дуншуайфу. Это был богатый, величественный дом с четырьмя дворами. Однако от усталости она едва ли успела оценить его великолепие — пройдя через вторые ворота, она сразу направилась в покои. Тунхуань и Сяо Ю уже ждали её, приготовили постель, помогли лечь и тихонько выскользнули за дверь.
Сон был таким глубоким, что, проснувшись, она долго не могла понять, где находится. Ваньвань смотрела на ослепительно белый двор под палящим солнцем и лишь спустя долгое время осознала, что вернулась в Пекин. Волны пронзительного одиночества внезапно нахлынули на неё, обволакивая со всех сторон. Она сидела неподвижно, и слезы одна за другой падали на её грудь, оставляя темные пятна на шелковом одеянии.
Добавить комментарий