В спальне была лишь одна кровать, и им всё же пришлось лечь вместе. Это был не первый раз: в день после свадьбы они уже делили ложе, но тогда он попытался поцеловать её, чем привел в такой гнев, что она той же ночью сбежала обратно в особняк принцессы. С тех пор прошло не так много времени, но сейчас эти воспоминания казались смешными. В самом деле, что такого в поцелуе? Это самое естественное в отношениях супругов. Она всегда была гордой — отчасти из-за своего статуса, отчасти из привычки держать людей на расстоянии. Тогда она и представить не могла, что окажется так близко к мужчине. А теперь… теперь его поцелуй стал словно клеймо на сердце, предопределившее их судьбы.
— В моем дворце Юдэ росла яблоня «Сифу», — прижавшись к его груди, в которой едва ощутимо билось сердце, прошептала она. — Каждый год, когда она цвела, я вешала на ветку красную шелковую ленту. Мать говорила, что так можно вымолить у Старца под Луной хорошего супруга. Позже, когда матери не стало, каждый раз, проходя под этим деревом, я замирала, пытаясь представить, каким будет мой муж… высокий, совсем молодой. — Она подняла голову, рассматривая его лицо. — Совсем не такой, как ты. Я думала, мы будем ровесниками, юными супругами, что вырастут вместе, и чувства наши будут лишь крепнуть.
Он выразил недовольство:
— Ты пытаешься сказать, что я старик?
— Вовсе нет. Просто у вас, цирцев, принято заводить наложниц уже в тринадцать лет — дурная привычка! Если бы Ланьчжоу решил брать с тебя пример… Посчитаем: к тридцати двум годам ты уже стал бы дедом! — Она тихо рассмеялась. — К тому времени можно было бы отрастить бороду, такую длинную-предлинную… я бы сама подстригала её, как у Пятого дядюшки.
Она была еще совсем юной, порой такой по-детски наивной. В его воображении встала картина: раннее утро, он сидит в своем кабинете, на груди передник, запрокинув голову, а она подходит с ножницами… как садовник, подстригающий кусты!
— У Пятого борода некрасивая. Когда я выезжал из города, видел пастуха — вылитый он. — Говоря это, он гладил её по спине. Она была в одной сорочке, и её изящные лопатки напоминали два тонких веера. Он закрыл глаза, стараясь не смотреть на неё, но тонкий аромат сандала, исходящий от её кожи, дурманил не хуже вина.
Он вздохнул:
— Ты уже сетуешь на мою старость, а с бородой я стану совсем дряхлым. Подожди, когда мне будет пятьдесят — тебе будет сорок с небольшим. Мы будем вполне подходить друг другу.
— К сорока двум годам не знаю, что от меня останется. Кожа станет дряблой, появятся морщины, глаза опустятся… Я не хочу стареть, как было бы хорошо оставаться вечно юной! — Она погрустнела, впервые по-настоящему осознав горечь увядания красоты.
Его рука невольно легла ей на талию, медленно поглаживая нежную кожу.
— Глупости. Кто на свете не стареет? Не бойся, я буду рядом…
Её голос прозвучал призрачно, она словно не слышала его, продолжая размышлять вслух:
— Если ты любишь человека, ему очень повезло. Но если ты к кому-то безразличен — участь этого человека будет печальна… Слышала, жена уездного начальника Ша умерла.
Его рука замерла.
— Откуда ты это узнала?
— Гуляя среди беженцев, случайно услышала. Говорят, вернулась из особняка и повесилась. Это твоих рук дело?
Он открыл глаза и чуть усмехнулся:
— С чего ты взяла? Её муж совершил преступление, за которое полагается казнь. Может, она поняла, что пути нет, и решила последовать за ним? — он легонько ущипнул её за щеку. — Я в твоих глазах такой злодей? Стоит кому-то умереть, как я сразу виноват? Ты сказала, что веришь мне, но, видимо, лишь для того, чтобы успокоить.
Ваньвань осеклась. Ведь действительно, первым делом она подумала, что это он приложил руку. Теперь, поразмыслив, она поняла, что обвинение было нелепым — разве стал бы он убивать человека только потому, что тот пытался ему польстить?
Она виновато спрятала нос у него на груди:
— Прости, я оговорилась.
Он улыбнулся и прижался к ней еще теснее. Его охватил такой жар, что потребовалось невероятное усилие, чтобы сдержать себя. Лежать в одной постели, ведя пустые разговоры — это было настоящим мучением, но он не смел действовать напролом. Первый раз должен быть особенным — среди цветов и лунного света, а не в этом убогом постоялом дворе.
Ему было невыносимо, он не смел даже поцеловать её, боясь, что одна искра превратит всё в пожар. Ваньвань, казалось, вовсе не понимала его мучений — лишь немного смущалась. Лежать неподвижно было неудобно, и она, вытянув ногу, нечаянно уперлась ею в его грудь.
Он вздрогнул, нахмурившись:
— Не двигайся, а то до добра не доведешь.
Она оказалась зажата и, скосив взгляд, увидела капельки пота на его висках и выражение нетерпения на лице. Ваньвань поспешно убрала руку и ногу и притихла. Вскоре она услышала мерное дыхание над своей головой и медленно погрузилась в сон, а он последовал за ней даже в сновидения.
Человек познается со временем. В её глазах он постепенно становился почти всемогущим: даже когда хуайнинские амбары были опустошены крысами-чиновниками, он в кратчайшие сроки наладил снабжение. Люди, впервые за долгое время досыта наевшись, падали перед ним на колени: «Ван, вы — живой бодхисаттва!»… Простой народ чтит лишь того, кто избавляет его от голода.
Наладив всё, он повез её обратно в Нанкин. Дорога туда была сухопутной, а обратно они отправились водным путем.
Легкая лодка покачивалась среди гор и рек. Иногда Ваньвань навещала его: он сидел у окна с книгой, окутанный дымком курильницы. Увидев её, он манил к себе рукой. Она садилась на циновку напротив, он отодвигал столик для благовоний и хлопал по месту рядом с собой, приглашая её придвинуться ближе, чтобы они могли шептаться, касаясь друг друга лицами.
Раньше Ваньвань чувствовала себя одиноким странником. Брат был дорог ей, но у него всегда были свои дела, и она не могла видеть его, когда пожелает. Вспомнить хотя бы то время, когда старший брат тяжело заболел, а Вдовствующая Императрица запретила женщинам дворца навещать его — она так и не успела проститься с ним перед смертью.
Лишь после замужества она поняла: в этом мире только муж будет всегда рядом. Она привыкла к одиночеству, но с ним дни стали обретать вкус и смысл.
Они вернулись в особняк вана — дом старшей принцессы, вероятно, теперь будет пустовать. Повозка въехала во двор, и она услышала шум: вся семья вышла встречать их. Ланьчжоу и Лантин поклонились:
— Добро пожаловать, Ама и Эни, вы утомились в дороге.
Он помог ей выйти, но Ланьчжоу тут же подхватил её под другую руку, сияя улыбкой:
— Я узнал, что Эни отправилась в Хуайнин, только когда вы уже уехали. Если бы знал раньше, обязательно отправился бы следом, чтобы прислуживать вам!
Лянши такая услужливость пришлась не по нраву:
— Похоже, твои занятия недостаточно утомительны.
Ланьчжоу приуныл. Ваньвань, считая, что его отец чересчур строг, поспешила на помощь:
— Я не сказала тебе, чтобы не отвлекать. Там был страшный голод, людей много, грязь — я боялась, тебе там будет худо.
Ланьчжоу просиял:
— Я знал, что Эни заботится обо мне… Говорят, провизию для беженцев разворовали? Тот, кто пошел против закона, воистину мучитель народа! — провожая её в дом, он продолжал: — Эни, я уже читаю «Ли цзи», главу «Поведение ученых». «Смирение — основа человеколюбия, осторожность — его залог…» Скоро я прочту это вам.
Лянши помрачнел. Что это за сын такой? Как только он появился, всё внимание Ваньвань переключилось на него, а сам он стал лишним. Однако сейчас ссориться было не время. Он наблюдал, как мальчишка щебечет «Эни» то да «Эни» се, не обратив на отца никакого внимания, кроме дежурного поклона.
Вдовствующая госпожа ушла в храм молиться и не знала об их приезде. Лянши, не найдя себе места, почувствовал себя в стороне. Взгляд его упал на Лантина:
— Тин-эр, как твои успехи? Глава «О ведении войны» из «Искусства войны» Сунь-цзы выучена?
Лантин, похожий на олененка в густом лесу, захлопал глазами, пытаясь вспомнить. Начало шло бойко, но как только дело дошло до методов ведения боя, он начал путаться:
— Пять крат — бей, десять крат — окружай…
Отец яростно плюнул:
— Десять крат — окружай, пять крат — атакуй, вдвое больше — дели! Ты, глупец, столько времени прошло, а ты всё еще не можешь запомнить?! Чем ты занимаешься?!
Ваньвань, видя его гнев, испугалась за ребенка и потянула его за рукав:
— Ну не сердись на Тин-эра.
Лантин, привыкший к отцовским разносам, ничуть не испугался и поклонился:
— Ама, не гневайтесь. Вчера наставник хвалил меня, сказал, что я преуспел в верховой езде и стрельбе из лука — даже лучше, чем старший брат.
Отец даже слушать не хотел: должно быть, у наставника глаза на затылке, раз он говорит такое!
Видя, что его слова не возымели эффекта, Ланьчжоу сменил тактику:
— В последние годы острова Малая и Большая Люцю постоянно бунтуют. В прошлом месяце они разграбили Вэйхайвэй, чем встревожили двор. Ама, ты не знаешь, но Император лично назначил командующего Таня Цзиня выступить в поход, чтобы усмирить варваров… — он запнулся. — Глава Восточного двора Сяо Дуо отправился вместе с войсками в качестве надзирающего. Два дня назад их флот уже вышел из порта Тяньцзинь.
Значит, всё подтвердилось: Сяо Дуо не пожелал оставаться в столице, решив инсценировать свою смерть. Что ж, это к лучшему — одним недугом на сердце меньше. В этом походе он, несомненно, найдет свою погибель, ибо даже если он вернется в столицу, то весомое место, которое он занимал, уже вряд ли будет принадлежать ему.
Он перевел взгляд на Ваньвань. На её лице отразилась скорбь — ей больно было сознавать, как малочисленный круг близких ей людей постепенно распадается, превращаясь в ничто. Ланьчжоу намеренно завел этот разговор, чтобы она окончательно распрощалась с прошлым. Она печально вздохнула:
— Одни уходят в мир иной, другие — в никуда. В конце концов, музыка смолкла, и гости разошлись.
Она поднялась и, опираясь на Сяо Ю и Тунхуань, отправилась в свои покои.
Если Иньлоу всё еще жива и решила воспользоваться этим случаем, чтобы сбежать в море, то, должно быть, она отправилась очень далеко. Они давно потеряли связь, и Ваньвань не знала правды, лишь догадывалась. Ей хотелось верить, что они живы: пусть лучше живут где-то на краю света, чем погибнут в отчаянной авантюре Сяо Дуо. Лучше пусть будет так, чем смерть обоих.
Тунхуань приготовила ванну, чтобы Ваньвань могла смыть дорожную пыль. Погрузившись в теплую воду, она спустя некоторое время спросила, всех ли наложниц отправили прочь. Тунхуань кивнула:
— Все трое отбыли в Сунцзян. Вдовствующая госпожа предлагала Чэнь вернуться к родителям, но та отказалась. Сказала, что, раз уж получила здесь имя, дома её не примут, лучше уж разделить судьбу с остальными — за эти годы она привыкла к такому укладу.
Вышедшие из служанок, они с малых лет прислуживали Вдовствующей госпоже, затем стали наложницами — для их семей это была великая честь. Если бы они внезапно вернулись домой, то пошли бы слухи: «Не угодила господину, выгнали из особняка». Родственники наверняка встретили бы их недобрыми взглядами и колкими словами.
Ваньвань махнула рукой:
— Оставьте. Пусть решает сама, если хочет — остается. — Она помолчала и добавила: — А как мальчики? Узнав, что их матерей отослали так далеко, они не держат на меня зла?
Сяо Ю, промывая ей волосы мыльными орехами, тихо ответила:
— На что им обижаться? В Сунцзяне у них по-прежнему есть прислуга, разве там хуже, чем быть на чужих хлебах? К тому же ван всё равно их не жаловал, их присутствие было лишь поводом для взаимного раздражения. Лучше так, всем спокойнее. А то, что мальчики остались — так это ваша милость, Ваше Высочество. Они знают, что к чему, и винить вас не станут.
Хотелось бы верить. Но мать остается матерью, и пусть на словах они называют её «Эни», в глубине души, возможно, лелеют обиду. А когда подрастут, могут возненавидеть её за то, что она не приняла их матерей… Но ничего не поделаешь. В конце концов, она была лишь женщиной, чье сердце временами сжималось от ревности. А что оставалось делать обычным женщинам в этом мире, если даже старшая принцесса была вынуждена делить мужа с другими?
Наспех умывшись, она вышла. После возвращения Вдовствующей госпожи из храма нужно было принести ей поклон. Теперь, когда жизнь вошла в привычное русло, ей следовало помнить о приличиях.
Она вышла из-за ширмы в тонком весеннем халате, с распущенными влажными волосами, которые прилипали к одежде, делая её прозрачной. Увидев, что вошел он, она не заметила ничего предосудительного и лишь спросила, вернулась ли Вдовствующая госпожа.
Он ответил, что нет, и, махнув рукой слугам, чтобы те ушли, подошел к ней. Взяв полотенце, он принялся бережно вытирать её волосы.
Ветерок с озера колыхал бамбуковые шторы, которые мерно постукивали о раму. Она присела на фарфоровую табуретку, и его руки, нежные и уверенные, перебирали пряди волос. Спустя время он произнес:
— Сяо Дуо ушел, боюсь, он уже никогда не вернется. Тебе от этого больно?
Она обернулась и посмотрела на него:
— Это значит, что Иньлоу жива, верно?
Он кивнул:
— На корабле «фучуань» места хватит всем. Он наверняка подготовился заранее, прежде чем решиться на этот путь.
Она пребывала в смятении. Склонив голову, она обнажила тонкую шею. Подумав, она успокоилась:
— Если они любят друг друга, то пусть скитаются хоть на краю света — главное, чтобы были живы. Лишь жаль Государя. Думаю, он тоже любил Иньлоу, но императорский долг всегда прятал его чувства под маской. Я видела, как он смотрел на неё — это был настоящий взгляд, я знаю точно…
Он усмехнулся:
— Ты умеешь читать по глазам? А сможешь ли угадать, что у меня на душе? — Он рывком поднял её, поставив перед собой. Они стояли совсем близко, и он не сводил с неё пристального, испытующего взгляда. — Ну, что ты там видишь?
Окаймленная сияющим золотистым кольцом, затянутая облачной дымкой, его черная как смоль радужка притягивала взгляд. Только сейчас она осознала, насколько красивы его глаза — ясные, с резким контрастом черного и белого, чистые, как у ребенка.
Она вдруг рассмеялась:
— Я вижу…
— Что же? — нетерпеливо спросил он.
— У тебя в глазу соринка!
Сказав это в порыве озорства, она сама испугалась. Забыв, что она — высокородная принцесса, она не смогла вовремя прикусить язык. Он был ошарашен, его лицо мгновенно залила краска стыда. Ваньвань, уже не жалея о сказанном, прикрыла рот рукой и расхохоталась.
Какой позор! Он в смятении отвернулся, наскоро проведя рукой по глазам — лишь затем, чтобы понять, что она его подшутила. Она смеялась, раскачиваясь, как цветок на ветру, и в нем проснулось азартное желание проучить её. Он потянулся к ней, она ловко увернулась, но, на беду, весенняя одежда была слишком тонкой. Он ухватил её за рукав, она дернулась — и верхнее платье соскользнуло с одного плеча.
Шутка зашла слишком далеко. Её щеки горели от смущения, а он, ослепленный мягкими изгибами тела и ослепительной белизной кожи, замер. Она не знала, куда деться, прикусив губу и пытаясь поправить рукав, но он в этот миг походил на пушинку, подхваченную вихрем — один вздох, один поворот потока — и он был готов лететь за ней хоть на край света.
Он жадно искал её губы. Сначала она пыталась уклониться, но уже через мгновение её руки сомкнулись у него на шее.
Он был высоким, она — крошечной. В своих мягких туфлях она наступила ему на сапоги, и мелкий жемчуг, расшитый на них, подобно песчинкам, отпечатался на её ступнях. Она прошептала его имя:
— Лянши…
Он отозвался невнятным стоном, глядя на неё затуманенным взглядом.
Она проговорила:
— Не предавай меня. — Ей было страшно, она хотела убедиться в его верности, и, подавшись вперед, поцеловала его, понимая в этот миг, что действительно глубоко любит этого человека.
Он много раз мечтал об этом, не веря, что подобное может случиться наяву. И теперь, когда это стало реальностью, он был и напуган, и счастлив одновременно. Но сердце её было полно тревог — даже в такие мгновения она не забывала о долге. Он понял: придется уступить. Эта Поднебесная не продержится долго, даже если он не станет её захватывать, так что можно подождать. Пусть ван Чжэньань или ван Усы выступят первыми — тогда он под знаменем «помощи трону» открыто войдет в Пекин… Главное — не разбить её сердце.
Он сдался. Недаром говорят: слова, сказанные на супружеском ложе, сильнее десяти тысяч воинов. Сегодня он убедился в этом на собственном опыте. Все его амбиции отступили, уступив место желанию утонуть в этом омуте нежности. Его пальцы коснулись её кожи, и её тело, словно древний струнный инструмент, отозвалось дрожью. Принцесса была соткана из меда — разве мог он устоять?
Он нежно прикусил мочку её уха:
— Я не предам тебя. Если когда-нибудь это случится… пусть я лишусь всего, что люблю, и пусть мне не будет места, где упокоиться в смертный час.
Клятвы нельзя давать легкомысленно, но он принял решение и не чувствовал ни капли страха.
Добавить комментарий