Она не стала возражать: на устах одно, а на уме другое.
— Старший брат, будьте покойны. Я знаю заветы предков: принцессы из рода Мужун не вступают в брак с родом Юйвэнь. И хотя Юйвэни часто роднятся с императорским кланом, тех дев, что вошли во дворец в качестве наложниц, за всё время было лишь две.
Поскольку их было ничтожно мало, в этих словах сквозила пронзительная, одинокая тоска — казалось, принятие даже этих двух наложниц уже было величайшей милостью.
Император, казалось, всё ещё тревожился. Он поднялся и, заложив руки за спину, принялся расхаживать по теплому павильону. В бронзовой курильнице в форме писю тлели благовония; легкий дымок плыл по воздуху, кружась за полами его одеяния. Перебирая четки, он заговорил с тяжестью в голосе:
— Цзяннань — благодатный край рек и озер, житница империи. В свое время род Юйвэнь получил там удел, дабы явить миру милосердие Императора-Основателя. С тех пор как Великая Е объединила Поднебесную, минуло уже более двухсот пятидесяти лет. И ровно столько, сколько род Мужун восседает на императорском троне, род Юйвэнь копит силы на юге. По правде говоря, Мы давно желали забрать их земли, да всё случая не представлялось. И пусть пока нет способа безболезненно упразднить их удел, отдавать им что-либо еще Мы не желаем тысячекратно. Ты — Моя единственная сестра, и твои помыслы должны быть едины с Моими. Запомни то, что пообещала сегодня брату: род Юйвэнь — это скрытая угроза в самом сердце империи. Если ты выйдешь за них замуж, они обретут крылья тигра, а старший брат лишится своей опоры. Запомни это накрепко.
Ваньвань, изрядно напуганная его речами, лишь спустя долгое мгновение робко кивнула:
— Я запомню. При дворе столько гражданских и военных чинов, с чего бы мне положить глаз на чудовищ? Старший брат, не тревожьтесь, Ваньвань понимает, что истинно важно.
Выйдя из дворца Цяньцин, она всё еще недоумевала:
— Что еще за род Юйвэнь? Раз Государь так их опасается, нашел бы предлог да лишил должностей, и дело с концом.
У Ци, согнув спину, отозвался:
— Не так-то это просто. У Дедушки* свои горести. Что уж говорить, даже в деревне зажиточного помещика свалить — задача не из легких, а уж удельного вана и подавно! У них не только золото, но и власть. В руках ванов — целые армии. В самом начале строгих правил не установили, вот со временем и выкормили тигров на свою беду.
Ваньвань покосилась на У Ци:
— Ты же евнух, откуда тебе столько известно?
У Ци махнул рукой:
— Госпожа, хоть ваш покорный слуга и лишился корня, разум-то у него остался мужским. Как девушки от природы тянутся к румянам да цветам, так и этот раб — побратался с одним стражником из Парчовой гвардии, увлекаюсь мечами да копьями, вот порой и доводится краем уха слышать о том, что творится за стенами дворца.
Ваньвань не стала расспрашивать дальше. Великая Е казалась спокойной и мирной, а тот владыка Южных садов, Наньюань-ван, был разве что чуть богаче остальных. За двести лет его предки не совершили ни единой оплошности, и, по слухам, он был самым тихим из всех удельных ванов. Но раз уж он сумел привлечь настороженный взгляд императорского двора, должно быть, в нем таилось нечто выдающееся!
— Ты видел Наньюань-вана?
У Ци покачал головой:
— Да сколько этот раб на свете прожил? В последний раз, когда Наньюань-ван прибыл в столицу с поздравлениями, этого раба еще и во дворце-то не было!
Помедлив, он добавил:
— Знаю только, что в правление Императора Циньцзуна была последняя Драгоценная наложница Юйвэнь. Когда она скончалась, Государь Циньцзун издал указ: отныне мужчинам из рода Юйвэнь запрещено брать в жены принцесс, а женщинам — входить во дворец. Но в чем была причина — неведомо.
За разговорами они вошли во дворец Юйдэ. Пока нянька помогала ей снять браслеты, Ваньвань повернулась к ней:
— Нянька, а ты знаешь, почему двор не вступает в браки с родом Юйвэнь?
Кормилица Ваньвань, нянька Цзян, принесла горячее полотенце, чтобы обтереть ей лицо, и проворчала:
— Дела давно минувших дней, к чему о них спрашивать? Раз покойный Государь запретил родниться, на то была своя причина. Ваше дело — слушаться, и всё тут.
Ваньвань оглядела её через зеркало:
— Матушка — человек во дворце давний, наверняка знает истинную подоплеку.
Когда человека снедает любопытство, он пустит в ход все уловки. Она принялась трясти кормилицу за рукав, ласково капризничая:
— Матушка, расскажи мне в подробностях! Какая кошка пробежала между Драгоценной наложницей Юйвэнь и Императором Циньцзуном, что он решился на такой указ?
Нянька Цзян совершенно растерялась и жалобно запричитала:
— Перестань трясти, мои старые кости сейчас рассыплются! Какая еще кошка? Видно, не сошлись нравами, вот он и закрыл им путь во дворец. Род Юйвэнь — это люди Ци, а лицом люди Ци отличаются от жителей Срединных земель. Да и к тому же, выросли они на юге — темпераменты уж точно не уживутся.
Но раз Драгоценная наложница Юйвэнь скончалась от болезни, а в записях нет упоминаний о том, что при жизни она понесла наказание или была сослана в Холодный дворец, значит, проблема крылась в чем-то сокрытом от чужих глаз, в их совместной жизни.
— А может быть, Государыня Юйвэнь умерла от тоски по родному краю, и Император Циньцзун, не желая, чтобы другие девы ее рода повторили горестную судьбу любимой наложницы, даровал им такую милость? Кто знает… — она сидела перед зеркалом, сама распуская волосы, и задумчиво вертела в руках шпильку в виде золотой цикады на листе платана. Высокие стены дворца не могли сковать её воображение. Ей казалось, что за каждой страницей истории кроется своя тайна, и, возможно, потомки всё поняли превратно, а истина была куда милосерднее, чем кажется на первый взгляд.
Нянька Цзян не стала с ней спорить. Обернувшись, она с усмешкой ответила:
— Кто ж его знает? Должно быть, и правда какая-то тайна. Столько десятков лет прошло. Государыня Юйвэнь не оставила после себя ни сына, ни дочери. Человек умер, до родительского дома — как до неба, кому теперь дело до тех старых обид.
Ваньвань тяжело вздохнула:
— Вот она, девичья доля: переступишь порог чужого дома, и никому нет дела, жива ты или мертва. Оттого я и не хочу выходить замуж. Во дворце у меня хотя бы есть свое место. А войду в чужой дом, станут на меня косо смотреть, куска хлеба лишат, а я и пожаловаться постесняюсь — так и погибну, ни за грош.
Услышав это, все рассмеялись. Совсем еще дитя, не встретила того, кто пришелся бы по сердцу, вот и твердит, что не желает покидать дворец. Когда в будущем сыщется хороший фума, небось сама и дня лишнего ждать не захочет.
Ваньвань же была душой простой и чистой, не умеющей таить камни за пазухой: чего боялась, о том и говорила. Заботы, о которых упоминал Император, она не брала в голову, пока беда не постучится в дверь. Она по-прежнему жила своими неспешными днями, вплетаясь в бесконечную череду весенних цветов и осенних лун.
В свободное время она обсуждала со слугами искусство воскурения благовоний, говоря, что глициния при первом розжиге почти не пахнет, к ней нужно добавить другие смолы, пусть даже самую обычную сосну — тогда аромат станет неповторимо прекрасным. И вот она тайком пробралась в сад дворца Цынин на поиски сосны. Стала отковыривать кору маленьким косметическим ножичком, лезвие соскользнуло и поранило ей руку. Так вторая порция благовоний в курильнице-бошань обрела запах крови. Она дала этому аромату имя — «Кровь дикого гуся».
Почему «Кровь гуся», а не «Кровь феникса»? Да потому что принцесса — это лишь наполовину феникс. Стоит ей покинуть Запретный город, как она перестанет быть кем-либо значимым.
Незаметно подошел пятый месяц. Канун праздника Дуаньу знаменовал смену сезонов, дворец готовился к встрече лета. Служба императорского гардероба прислала новые платья и летние украшения, передав слова Вдовствующей Императрицы: пусть сошьют побольше, старшая принцесса быстро растет, всего полгода прошло, а старые юбки уже болтаются до середины икр. К тому же в этом году во дворец пригласили лучших портных со стороны: старые дворцовые фасоны уже приелись, самое время примерить новые модные крои. Что касается украшений, то зимой принято носить чистое золото, а летом — нефрит. Были там и шпильки в виде травинок и насекомых, и подвески-буяо, и серьги, искусно вырезанные в форме крошечных беседок и павильонов.
Ваньвань отправилась во дворец Цынин, чтобы поблагодарить за милость. Как раз в это время там находилась Драгоценная наложница Шао. Увидев принцессу, на её губах промелькнула холодная, сухая усмешка — должно быть, она всё еще держала обиду за ту недавнюю историю со сватовством.
Она не стала обращать на наложницу внимания и поклонилась Вдовствующей Императрице. На вопрос, нравятся ли ей новые украшения, Ваньвань сладко улыбнулась:
— Всё, что по душе Матушке, нравится и мне. Через два дня праздник Дуаньу, мои служанки как раз готовят цзунцзы с красными бобами. Как будут готовы — поднесу Матушке на пробу.
Вдовствующая Императрица кивнула:
— Твои няньки родом с юга, цзунцзы из регионов Цзянсу и Чжэцзян у них получаются на славу — куда там моим поварам. У Государя слабое пищеварение, а он до них охоч, да только от клейкого риса у него потом изжога. Дай ему парочку, пусть лишь вкус почувствует, не больше.
Ваньвань пообещала исполнить, и тут Драгоценная наложница Шао вовремя вставила свое слово:
— Если уж дегустировать, то и мне должно достаться. Не забудьте и мой дворец Чэнцянь. Я ведь не бесплатно угощаться буду, отблагодарю принцессу ответным даром.
Хотя Ваньвань терпеть не могла их дворцовые распри, а ещё больше — когда их вечные склоки затрагивали её саму, напускной учтивости было не избежать. Она улыбнулась:
— Разумеется, это сущие пустяки, разве стоит из-за нескольких цзунцзы обременять вас ответными подарками.
Драгоценная наложница Шао принялась рассуждать:
— Ваше Высочество, чем старше вы становитесь, тем более рассудительной и любезной бываете. Посмотрите, как выросли — настоящая взрослая девица. Я слышала, на банкете в честь Дуаньу Государь лично позволил вам присутствовать. Неужто наметил вам жениха-фума? По-моему, окраины империи — место больно далекое, покинете столицу — потом и не увидитесь. А ведь у Вдовствующей Императрицы, кроме вас, дочерей нет, выйдете замуж в такую даль — и всё, прощай! Непонятно, что на уме у нашего Сына Неба, сама я и то за вас беспокоюсь, а он будто и в ус не дует.
Вдовствующая Императрица только что закончила омывать руки и надевала на пальцы наперстки из рисового жемчуга. Услышав слова наложницы, она резко вздохнула от боли. Сняв наперсток, она увидела, что длинный, в дюйм, ноготь сломался под корень. Лицо ее мгновенно помрачнело. Она с досадой швырнула наперсток в шкатулку, и тонкая ажурная чеканка с глухим стуком ударилась о серебряные ножницы.
Ваньвань в испуге вскочила. Драгоценная наложница Шао тоже перепугалась. Обе стояли в стороне, переглянувшись, и их сердца колотились от страха.
Лицо Вдовствующей Императрицы стало непроницаемым, как застывшая вода:
— Выдать замуж в дальние земли? Подобное ли это дело для принцессы — покидать столицу? Хоть она и не родная мне по крови, я растила ее с малых лет. Отправить ее в такую даль — не значит ли это покрыть себя позором перед покойным Императором?
Драгоценная наложница Шао, уже раскаявшись в сказанном, забормотала:
— Это лишь мои домыслы, не принимайте всерьез. Прошу, не гневайтесь, Матушка.
Ваньвань неловко улыбнулась:
— Матушка, я еще мала, об этом говорить слишком рано. Сын Неба просто проявляет ко мне доброту, хочет, чтобы я мир повидала, нет здесь иных умыслов.
Вдовствующая Императрица вздохнула:
— Когда твой батюшка брал тебя на пиры, тебе было лет пять, тогда это было простительно — дитя есть дитя. А теперь ты взрослая, негоже девице показываться на публике. Государь руководствуется благими намерениями, но, вероятно, не до конца всё обдумал.
Она повернулась к слугам:
— Передайте Государю мои слова: принцессе не подобает присутствовать на пиру. Если найдется подходящий кандидат, я сама присмотрюсь, а Государю не стоит брать на себя лишних хлопот.
Ваньвань была разочарована. Теперь судьба ее брака в руках Вдовствующей Императрицы, и неизвестно, за кого ее выдадут. Император-то был искренен в своем желании, а виной всему — длинный язык наложницы Шао, испортившей ей всё дело.
Вернувшись во дворец, она устроила себе хандру и, надувшись, сидела у окна. То, что она не попадет на пир — полбеды, да и самой выбирать мужа было не так важно, как обидно другое: она упустила шанс увидеть Наньюань-вана. Люди Ци с красными бровями и зелеными глазами — наверняка, как в книгах с картинками: в лисьих мехах, с медным гонгом на груди, а как разинет рот — так четыре ряда зубов… Потерять возможность увидеть такое диво было ужасно жаль.
Сяо Ю же, напротив, вовсе не считала это проблемой:
— Не велели идти — найдем другой способ! Уж больно хочется узнать, как выглядит этот Наньюань-ван? Проще простого! Пусть У Ци выведает, через какие ворота ваны будут въезжать во дворец — вариантов-то всего два: Дунхуа или Сихуа. В глубине запретных покоев нам не разгуляться, так мы пойдем прямо туда. Я переодену вас в мужской халат с подсолнухами, нахлобучим головной убор, опустите голову пониже — никто и не догадается, что вы старшая принцесса, примут за обычного евнуха!
Дедушка (爷爷) — историческое почтительное обращение евнухов к Императору (особенно в эпоху династии Мин, чья стилистика прослеживается в придворном быту Великой Е).
Добавить комментарий