Резиденция вана располагалась на улице Чжуцюэ, по соседству с ведомством Интянь и недалеко от храма Чэнъэнь. Конечно, от переулка Дашамао путь был неблизкий: с юга на север паланкин шел целых три четверти часа, и когда они достигли ворот, близился полдень.
Ваньвань вышла из паланкина, ожидая, что он встретит её, но этого не произошло. Наложницы поспешно окружили её, проявляя суетливую заботу: ведь она носила титул супруги вана, а их собственное благополучие целиком зависело от того, сумеют ли они угодить ей. Ваньвань была не в духе, и её холодность заставила всех присутствующих дрожать от страха, гадая, чем они могли прогневать госпожу. Она сама одернула себя: нельзя позволять гневу управлять ею, а злиться на него — значило признать, что он для неё действительно что-то значит.
Она подняла подол юбки и стала подниматься по ступеням. Вдовствующая супруга (тайфэй), желая показать свое почтение, ждала её в главном зале. Услышав стук каблуков, она поспешила навстречу, протянув руки еще издалека:
— Я ждала тебя, и вот ты наконец здесь. — Она тут же обернулась к служанкам: — Велите подавать к столу, как только принцесса отдохнет.
Ваньвань склонилась в реверансе:
— В последнее время я не могла навещать вас в резиденции, прошу прощения за свою нерадивость.
— Что ты! — Тайфэй взяла её под руку, помогая подняться по ступеням, и похлопала по ладони. — Я знаю причины, и не тебе винить себя за гнев. Лянши порой слишком одержим своей любовью, и если в чем-то перешел черту — не суди его строго. Мужчины порою сущие дети: им всё равно, довольна ты или нет. Давай поговорим как женщины — я открою тебе глаза на многое, не держи обиды, и всё наладится.
Ваньвань вспыхнула. Весь этот скандал — результат её собственной поспешности. Если бы тогда, ночью, она просто выставила его за дверь, всё было бы куда спокойнее. Она не знала, как ответить, и, опустив голову, пробормотала:
— Я была неразумна и доставила вам столько хлопот. Это моя вина.
Тайфэй лишь улыбнулась, усаживая её под южным окном. Отослав наложниц готовить обед, она тихо проговорила:
— Я тоже когда-то была девушкой и понимаю твои чувства. Мужчины — как грязные щенки: вы мало знакомы, с какой стати позволять им приближаться? Вы супруги, но ты им не рабыня, чтобы потакать любой прихоти. — Она сделала паузу, взглянула в окно, где её сын прохаживался по галерее, и добавила: — Но я всё же дам тебе совет: его грубость — лишь следствие его неумения чувствовать. Можешь ругать его, можешь даже бить — но не держи в сердце зла. Посмотри на него: он испробовал все способы, какие только знал, и теперь совершенно растерян. Разве твое сердце не сжимается от жалости, когда видишь его страдания? Если бы он не был так привязан к тебе, он никогда не вел бы себя так безрассудно. С детства он был честным и прямым: когда при старом ване его братья искали легких путей, он всегда шел напролом, из-за чего немало пострадал. Я уже тогда думала, что титул наследника ему не светит, но отец души в нем не чаял, называя «единорогом рода Юйвэнь»… В последние годы я стала равнодушна ко всему, сердце мое остыло после смерти старого вана, но как мне, матери, смотреть на то, как вы ссоритесь?
Она почти плакала. Матери всегда делают всё возможное, чтобы оправдать сыновей, особенно когда невестка занимает такое высокое положение — если этот узел не развязать сейчас, их брак может быть обречен. Старшая принцесса была доброй девушкой, и если найдется тот, кто сможет наладить между ними диалог, у этого брака появится шанс. Тайфэй решилась пойти на всё, даже на слезы, лишь бы смягчить сердце Ваньвань.
Вытерев глаза, она вздохнула:
— Честно говоря, когда ты выходила за него, я сомневалась: приживется ли принцесса в нашем доме? Боялась, что наличие у него сыновей от наложниц будет тебя тяготить. Милое дитя, послушай: род Юйвэнь всегда был своеобразным. Здесь к воспитанию детей относятся как к разведению скота: есть наследник — есть основа, чтобы унаследовать титул. Он поначалу и слышать об этом не хотел, выставлял наложниц за дверь, мы полгода бились, пока старый ван не пригрозил лишить его наследства. Только тогда он был вынужден смириться. Раньше я не понимала: молодой мужчина, да какой красавице не захочется уделить внимание? Я даже думала, что он болен или предпочитает мужчин… А потом узнала: сердце его занято другой. Он столько лет грезил одной, но не мог дотянуться, не мог отпустить — вот и мучился.
Ваньвань почувствовала себя еще более неловко: той самой «возлюбленной» была она. Девичье лицо её вспыхнуло, алые щеки казались прозрачными, она пробормотала:
— Вам не стоило так волноваться… всё, что между нами…
Увидев, что она не осталась безучастной к его словам, вдовствующая госпожа внутренне облегченно вздохнула и обменялась взглядом с нянькой Тала, давая знак впустить того, кто ждал за дверью.
Ваньвань опустила глаза. Увидев перед собой пару черных сапог, она помедлила мгновение и с трудом спросила:
— Госпожа, вы уже велите накрывать к обеду?
Тон вдовствующей госпожи был не самым ласковым:
— Еда подождет, сперва обсудим дела. Завтра — день твоего рождения, чиновники из ведомств непременно придут с поздравлениями. Ты хоть подумала, как всё организовать? Чего ты вечно бродишь где-то в стороне? И еще одно: Его Высочество оказал тебе честь, приехав поддержать твое достоинство, — поблагодарила ли ты его?
Вдовствующая госпожа отчитывала сына так, словно он был несмышленым внуком, — очевидно, её переполняла досада на его нерасторопность. Ваньвань же наотрез отказывалась смотреть на него. У него на сердце было тяжело: вчерашний день давил на него тяжким бременем, мешая дышать. Однако продолжать стоять в этой глухой обороне было нельзя: если он не сделает шаг навстречу, неужели он ждет, что она сама поклонится ему? Он сложил руки в почтительном поклоне:
— Благодарю Вас, Ваше Высочество.
Она поднялась, отвечая на приветствие:
— Господин ван, вы слишком любезны. Это мой долг.
Вдовствующая госпожа долго наблюдала за ними, лишь качая головой. Посмотрите на них: разве похожи они на супругов? Лянши, обычно такой находчивый, перед ней превращался в безвольную глину. Поистине, на каждую управу найдется своя управа!
У неё разболелась голова. Бросив на сына гневный взгляд, она снова собралась с духом, чтобы выступить миротворцем:
— Ну что ж… Поговорим о Ланьчжоу. Он болел, находясь у Вас, и если бы не Ваша самоотверженная забота, кто знает, что было бы. Когда он вернулся, то, положив голову мне на колени, признался: «Моя законная мать так добра ко мне, я её очень полюбил». Видите, дети чувствуют истинное отношение. Мы все в этом доме надеемся, что Вы останетесь здесь: всё же мы одна семья, должны помогать друг другу. Резиденция старшей принцессы неплоха, но там так пусто. Я думала, после замужества Вы будете здесь, под моим присмотром, но эта мечта пока не сбылась. Если так пойдет и дальше, мне придется последовать примеру Ланьчжоу и переехать в Вашу резиденцию.
От этих слов Ваньвань стало крайне неловко. Она не была мастерицей светских бесед, и хотя со дня свадьбы бывала здесь однажды, всё здесь казалось ей чужим. Она долго молчала, не зная, как ответить. Сидевший напротив Юйвэнь Лянши сохранял невозмутимое лицо, но в его глазах застыла такая густая тоска, что её невозможно было не заметить. В конце концов он не выдержал и вступился за неё:
— Не торопите её, госпожа. Мы обсудим это позже. Пир в цветочном зале уже готов, еда остывает — прошу Ваше Высочество, пройдемте к столу.
Этот обед был для Ваньвань лишен всякого вкуса. В особняке, как и во дворце, большая семья не ела вместе: наложницы питались в своих покоях, у детей была своя кухня. Она трапезничала вместе с вдовствующей госпожой и Юйвэнь Лянши. Слуги услужливо подкладывали угощения госпоже, а все блюда перед Ваньвань заботливо наполнял он сам. Он молчал, стараясь не смущать её и не заставляя есть больше, чем она хотела. Она потянулась к блюду из лилий, но он лишь положил ей пару ложек и остановил, мягко сказав:
— Достаточно лишь попробовать. Не стоит много есть, а то потом желудок будет болеть, станет тяжело.
Уши Ваньвань заалели. Она украдкой положила обратно кусочек, который уже поднесла ко рту. Он налил ей супа, она отпила пару глотков, и как только вдовствующая госпожа отложила палочки, трапеза была окончена.
После обеда вдовствующая госпожа, решив оставить их одних, поднялась и, прохаживаясь по комнате, ворчала с самоиронией:
— Старость — не радость, поела — и сразу клонит в сон. Пойду отдохну. И Вы, Ваше Высочество, поспите после обеда. Лянши, проводи супругу до башни Лунъэнь, поболтайте немного. Как хорошо было бы — уступать друг другу, жалеть друг друга, и так незаметно пролетят годы. В молодости не ценишь, а в старости ох как жалеешь! Вспомнить только старого вана… — она долго вздыхала и, качая головой, ушла в свои покои.
Ситуация стала еще более неловкой: в комнате остались лишь двое, и никто не мог разрядить обстановку. Ваньвань заговорила о первом, что пришло в голову:
— Господин ван, вчера вы были в моей резиденции? Я… я не знала, мне об этом доложили позже.
Его густые брови медленно сошлись на переносице:
— Ты действительно совсем ничего не помнишь? Мы же виделись вчера.
Она смотрела на него с полным недоумением, гадая, не ударилась ли она головой — почему у неё не осталось ни единого воспоминания? Впрочем, она была слишком утомлена, чтобы разбираться в этом.
Он был глубоко разочарован. Он слышал о мужчинах, которые в любовных неудачах ищут утешения в объятиях других женщин, но чтобы женщина так поступала — такое было для него в новинку. Насколько же он опустился, если стал лишь тенью Сяо Дуо? Теперь, оглядываясь назад, он чувствовал это как величайшее унижение.
Он взглянул на неё с глубокой печалью:
— Ваше Высочество, кем я, в конце концов, прихожусь вам?
Она застыла: в её сердце жил тайный огонь, и от его вопроса её охватила тревога. Пока она лихорадочно соображала, как вывернуться из этой ситуации, он отвернулся и холодно произнес:
— Я уже распорядился. Позовите слуг, пусть проводят Ваше Высочество на отдых.
Пришедшая нянька приняла её, и Ваньвань вышла из зала, чувствуя себя так, словно спасается бегством.
Башня Лунъэнь стояла у самой кромки озера. В отличие от разбросанных по особняку небольших двориков, она была своего рода сердцем всей резиденции. Усадьба вана была выстроена в подражание сучжоуским садам: один дворик отделялся от другого глухой стеной. Когда Ваньвань проходила по галерее, кто-то пристально наблюдал за ней через узорчатую решетку окна. На лице наблюдателя играла двусмысленная улыбка. Он склонился к стоявшему рядом ребенку:
— Похоже, твоя затея не удалась. Глянь на старшую принцессу — она ни капли не оценила твоего «усердия», а твой отец… у него такое лицо, будто он проглотил нечто несвежее.
Добрые намерения, обернувшиеся бедой — жизнь порой бывает досадной штукой. Но ребенок еще не понимал: даже если зелье, одурманивающее чувства, сработало, отцу это не помогло — кого же тут винить?
Ланьтин, сложив руки за спиной, вздохнул:
— Всё это из-за моей самодеятельности. Хотел немного приободрить их, а вышло только хуже… Пойду к отцу, объяснюсь, чтобы между ними не осталось обид.
Госпожа Тала встревожилась:
— Сын мой, я считала тебя смышленым, а ты опять за старое! Помог отцу, заработал бы награду, а теперь всё испортил. Ты хочешь рискнуть и пойти к нему, чтобы получить выволочку? По мне так — они никогда не жили в согласии, одной ссорой больше, одной меньше. Зачем навлекать на себя гнев? Если плеть опустится на твою спину, тебе мало не покажется!
Ланьчжоу был еще слишком мал и боялся отцовского гнева. Он долго раздумывал, стоит ли признаваться во всем, но так и не принял решения.
Он поднял взгляд на мать:
— Матушка, когда старшая принцесса приехала в Наньюань, вы были не очень рады, верно?
Госпожа Тала не стала притворяться перед сыном. Обхватив себя руками, она усмехнулась:
— Раньше в этом особняке, кроме вдовствующей супруги, не было другой хозяйки. Мы с госпожой Чжоу и госпожой Чэнь были в равном положении, и, благодаря тому что ты — любимый сын, я чувствовала себя почти полноправной госпожой. Я надеялась: если место главной супруги будет пустовать еще три-пять лет, однажды выберут одну из нас. Если бы не ты, у меня было бы пять шансов из десяти. А теперь? Появилась эта принцесса и по праву рождения встала выше меня. Я не чета Чжоу — той достаточно сытости и тепла, а госпожа Чэнь — бездетна и труслива, ей не светит повышение. Из всех нас я теряю больше всего. Статус — это полбеды. Я боюсь, что если она родит сына, то по праву матери станет еще выше, и тогда твое положение как старшего наследника окажется под угрозой.
У каждого здесь были свои счеты. А у тех, у кого был сын и амбиции — счеты были особенно долгими. Ланьчжоу понимал мать и без слов. Он уже прощупывал почву у старшей принцессы, и это лишь доказывало: если ты не плетешь интриги против других, другие непременно сплетут их против тебя.
— Отец души в ней не чает, всё его внимание — только ей. Матушка, не враждуйте с ней — это единственный способ сохранить себя.
Госпожа Тала бросила на него взгляд:
— Я выносила тебя десять месяцев, неужели ты забудешь родную мать, пожив у другой всего несколько дней?
Ланьчжоу улыбнулся:
— Если бы я забыл, что мне родное, а что чужое, разве стоило бы вам любить меня? По-моему, эту «великую Бодхисаттву» с места не сдвинуть, и как бы вы ни старались — это лишь лечение симптомов, а не причины. Лучше будьте ближе к отцу: пока в его сердце есть место для вас, какой бы могущественной ни была принцесса, она останется лишь пустой оболочкой.
Эти слова попали прямо в цель. Кто не знает, что, привязав к себе мужчину, получишь всё? Проблема была в том, что, как бы она ни старалась, её повелитель оставался холодным камнем, который даже не смотрел в её сторону. Те редкие ночи, что они проводили вместе, вызывали в памяти лишь холод и дрожь. Он накрывал её лицо платком, запрещая издавать хоть звук, не проявляя ни капли нежности — исполнял свой долг, как положено. Рождение детей было единственным смыслом их союза. Если бы не воля вдовствующей супруги, у них — наложниц Юйвэнь — даже не было бы законного статуса! А если говорить о статусе… чего стоят «наложницы» в глазах народа Ци? Лишь пустой звук. Ни записей в регистрах, ни официальных нарядов. Потому-то они и обязаны бить поклоны принцессе, а их собственные сыновья не смеют звать их «матушкой» — ведь это слово навсегда зарезервировано за главной супругой.
Женщины и мужчины — существа поистине разные. Родишь ему сына, и на всю жизнь прикипишь к этому мужчине; даже если он ни во что тебя не ставит, твои чувства к нему ни на йоту не ослабеют. В этом и заключается женская доля — горькая и нелепая. Но отношение сына, который смотрел на всё это, как на представление в театре, задевало её ещё сильнее.
Она окинула его тяжелым взглядом:
— Ты не знаешь своего отца? Как же так, неужели ты и правда переметнулся на ту сторону?
Ланьчжоу и его брат с детства росли под присмотром вдовствующей госпожи, и связь с родной матерью не была такой уж крепкой. Честно говоря, времени, проведенного с ней за всю жизнь, было меньше, чем за последние несколько дней с принцессой. Его же главной целью было помогать отцу в великих свершениях; в женские интриги он вникать не хотел, а вопрос о том, что будет, если у принцессы родится сын, — это проблемы будущего.
Он отвесил матери поклон:
— Матушка, я вспомнил: после обеда у меня тренировка по борьбе с наставником, не могу больше задерживаться. Прошу, не провожайте, я пойду.
Госпожа Тала в ярости уставилась ему вслед:
— Родила тебя, а толку как от деревянной дубинки! Посмотри, как Тин-эр относится к своей матери, и посмотри на себя!
Он обернулся и, отступая спиной, весело бросил:
— Матушка, разве не вы наказывали мне любым способом добиться того, чтобы меня записали в родословную принцессы? Я делаю ровно то, что вы просили, почему же вы недовольны? — Увидев, что мать лишилась дара речи, он в три прыжка скрылся из виду.
Он направился прямо к башне Лунъэнь. Сяо Ю как раз выходила оттуда и, увидев его, склонилась в поклоне:
— Господин, в такой полдень лучше поспать, а то будете клевать носом на уроках.
Он заглянул внутрь:
— Эни уже уснула?
Сяо Ю покачала головой:
— Нет, она переписывает сутры.
— Тогда доложи ей: я подготовил воздушного змея и жду её на пустоши у «Зеленых вод», спроси, придет ли она.
Сяо Ю ушла передать слова, а Ланьчжоу мысленно представлял себе «змея-сороконожку», которого мастерил Чанбао, — больше двадцати секций, и он не знал, как поднять такую громадину в небо, но твердо решил во что бы то ни стало удивить принцессу. Он был полон энтузиазма, проходя мимо искусственных скал, но едва ступил на галерею, как чья-то могучая рука схватила его и с такой силой дернула, что он едва удержался на ногах.
Он хотел было разразиться бранью, но, обернувшись, увидел лицо отца.
Отец оставался невозмутим:
— Ты был болен, я даю тебе полдня на отдых. Ступай в свою комнату и ложись.
Ланьчжоу пытался сопротивляться:
— Отец, но я совершенно здоров…
Отец сузил глаза:
— Я сказал, ты болен — значит, болен. К чему столько пустых слов? Жунбао, отведи старшего господина в его покои. Если не послушается — пусть лекарь поставит ему пару игл. И ещё — если руки его не успокоятся, и он снова полезет к курильницам с благовониями, свяжите их и бросьте его в дальний сухой колодец, чтобы протрезвел.
Ланьчжоу замер от ужаса:
— Отец…
Отец не удостоил его ответом. Забрав его флейту, он направился к «Зеленым водам» на свидание.
Добавить комментарий