Тот, кто заварил кашу, пусть сам её и расхлебывает. Она здесь человек посторонний и вмешиваться не собиралась. И всё же в глубине души Ваньвань чувствовала укол совести за то, что тогда, в храме Таньчжэ, так опрометчиво дала слово Наньюань-вану. Она поступила безрассудно, излишне расчувствовавшись, и в итоге выставила себя человеком, не умеющим держать слово. Благо, глубокие дворцовые покои надежно заперты, и им больше не суждено встретиться. Даже если он теперь клянет её на чем свет стоит — самое большее, у неё просто будут гореть уши. Можно сделать вид, что ничего не было.
Когда она пришла к Вдовствующей Императрице для утреннего приветствия, та как раз сокрушалась перед полным залом наложниц:
— Дожили, стая драконов осталась без вожака. Ваш Государь тоже хорош! Дворец ведь не зал судебных заседаний, но здесь тоже свято место пусто не бывает: одну низложили — надо кем-то заменить. Место в Центральном дворце пустует, кто теперь будет управлять внутренними делами? Выбрал бы хоть одну из вас, а на худой конец — нашел бы достойную дочь в семьях столичных сановников и даровал титул, в этом нет ничего дурного! — Она понизила голос и заворчала с горьким раздражением: — Целыми днями путается с сестрой наложницы Дуань, что скажут люди? У этой женщины есть муж! Государь зашел так далеко, что она даже понесла от него. Как он будет объясняться с Наньюань-ваном, когда тот приедет? Как по мне, лучше бы вовсе избавиться от этого ребенка: он зачат во грехе, без имени и статуса, его рождение лишь растопчет все законы приличия.
Наложницы, у которых перед глазами был свежий пример низложенной Императрицы Чжан, не смели даже пикнуть. Взгляд Вдовствующей Императрицы скользнул поверх их голов. Она разочарованно покачала головой: мужчина творит невесть что, а женщины сидят, воды в рот набравши. Была одна, обладавшая высоким статусом и смелостью говорить, да и ту в итоге сбросили. То, как Император расправился с собственной женой, стало, пожалуй, самым решительным и молниеносным его поступком за всё время правления.
После смерти покойного Императора и гибели законной невестки в запертом дворце Цзефэн, Вдовствующая Императрица ко многому охладела. У неё была уйма имперских внуков, но ни одного по-настоящему близкого. В сущности, ей было всё равно, хорош нынешний Император или плох. Однако задать пару вопросов она была обязана, иначе вышло бы, что Вдовствующая Императрица живет беспечнее, чем покойный Император Сяо-цзун, отправившийся на журавле в небесные чертоги. Обведя взглядом толпу, она вдруг заметила прячущуюся в углу наложницу Дуань, кашлянула и повысила голос:
— Ты расспрашивала её? Как именно они собираются всё это уладить?
Иньлоу изобразила на лице полную невинность:
— Отвечаю Вашему Величеству: мы с сестрой изначально не были близки. Как они собираются это уладить, она мне не рассказывала.
— А Государь? Тоже ничего не велел передать?
Иньлоу вновь покачала головой:
— Государь крайне редко заглядывает ко мне, а уж говорить со мной о столь постыдных делах и подавно не станет.
Вдовствующая Императрица рассердилась на её отговорки:
— Эти двое связаны с тобой самым тесным образом, а ты пришла сюда пудрить мне мозги?
Поняв, что дело принимает скверный оборот, Ваньвань поспешно встала, чтобы заступиться за подругу:
— У неё тоже сложное положение, матушка-Императрица, прошу, не гневайтесь на неё. Посудите сами: одна ей родная сестра, а другой — её Государь, каково ей меж двух огней? Когда она только узнала об этом, то спросила Императора о его намерениях. Он не сказал, что ребенок ему не нужен. Иньлоу тоже извелась, даже готова была уступить свой титул, чтобы пристроить «младшую супругу». Кто же знал, что Государь не только откажется, но и отчитает её. Если и вы будете её винить, разве это справедливо?
Её мягкий, увещевающий голос заставил Вдовствующую Императрицу немного остыть, но недовольство никуда не делось.
— Зимнее солнцестояние на носу, — холодно бросила она. — Посмотрю я, как твой брат будет объясняться с ваном. Пусть не думает, что раз он Император, то ему всё дозволено. Если разозлит вассальных ванов, горьких плодов ему не миновать.
Ваньвань лишь бессильно вздохнула. Наверняка у Императора есть какие-то свои соображения на этот счет, а сама она всё равно твердо решила держаться от этого подальше.
…Зима в её памяти всегда была неразлучна со льдом и снегом. Остатки сугробов, не успевших растаять на днях, вновь покрылись белым покрывалом. С глазурованной черепицы на стенах свисали острые сосульки, а северо-западный ветер пронизывал до костей, кусаясь, словно железные зубья грабель.
Снаружи стояла ледяная стужа, но во дворце Юйдэ было тепло. На дверях висели толстые войлочные пологи, отапливаемая лежанка-кан пылала жаром. На столе лежали фрукты, присланные с юга в качестве дани, и стоило откинуть занавеску, как в лицо ударял сладкий аромат.
В дни, когда Ваньвань не могла выходить на улицу, она в основном играла на музыкальных инструментах, писала тушью или рисовала. Иногда бралась за рукоделие, вышивая кошельки вместе с няньками. Натянув шелк на пяльцы, она стежок за стежком вышивала узор «юный лотос, едва показавший свой острый бутон».
В тот день она сидела у южного окна, вдевая нитку в иголку, когда вдруг заметила сквозь метель силуэт, неспешно обогнувший глазурованную экранную стену. Ветер и снег хлестали в лицо, зонт скрывал черты вошедшего, но на груди был виден вышитый дракон с выпущенными когтями и чешуей. Полы ярко-желтого халата размеренно колыхались в такт шагам, пока он не поднялся под галерею.
Ваньвань удивилась, не понимая, что привело Императора к ней в такую погоду. Не успела она обдумать это, как дворцовая служанка откинула полог и доложила о его прибытии, а принцесса уже привела себя в порядок и вышла навстречу.
Войдя в комнату, Император увидел, как она почтительно стоит в стороне, словно сама не понимает, зачем он сюда пришел, и на мгновение растерялся. Спустя паузу он произнес «а» и, сделав жест, будто поддерживает её, сказал:
— Проходил мимо дворца Юйдэ, решил заглянуть. Чем занимаешься в эти дни?
Ваньвань проводила Императора на почетное место, лично подала ему чашку чая и ответила:
— На улице слишком холодно, ничем толком и не займешься. Нашла два новых узора, вот вышиваю для тебя кошелек, брат.
Император замер на секунду:
— Для меня? — Он взял пяльцы и взглянул на них. — Лотос?
Она смущенно улыбнулась:
— Лотос — символ благородного мужа, он как раз тебе под стать. Рисуя эскиз, я даже палец отморозила, посмотри.
Она протянула правую руку с изящными, тонкими, как побеги лука, пальцами. На мизинце действительно краснело пятнышко от холода, размером с маковое зернышко, скрытое под кожей. По её словам, оно жутко чесалось, и даже лекарство из птичьих мозгов не помогало.
Император невольно рассмеялся:
— Ты уже совсем взрослая, а всё лечишься детскими средствами, конечно, не поможет. И слуги тоже хороши! Разве в комнате недостаточно тепло, как они могли допустить, чтобы госпожа отморозила руки! — Он обернулся и позвал: — Чунмао! Принеси мазь, которую приготовили корейцы, и добавь сюда еще пару жаровен. Зажгите и те, что за ширмой.
Дочери семьи Мужун рождались с необычайным благородством в крови. В те времена, когда Император еще не взошел на престол, он был поглощен лишь рождением сыновей, да так, что до сих пор у него не было ни одной принцессы. Начиная с Императора Сяо-цзуна, Ваньвань оставалась единственной дочерью в трех поколениях, поэтому он питал к этой сестре особую привязанность. У Ваньвань был прекрасный, мягкий характер: в душе она была бескорыстна, умела радоваться малому, а её запросы были даже скромнее, чем у любой изнеженной барышни из знатной семьи. Глядя, как она с грустным личиком трет отмороженный палец, Император почувствовал невыразимую нежность и жалость.
И всё же сегодня этот непутевый старший брат решил сделать её пешкой в своей игре…
Он облизнул пересохшие губы, чувствуя неловкость. Взглянув на неё, он сделал жест рукой:
— Садись и ты. Перед родным братом к чему эти церемонии.
Ваньвань почувствовала, что он ведет себя странно, и в душе зародилась тревога. Опустившись на стул ниже его, она внимательно посмотрела на него и спросила:
— Брат, ты пришел сегодня, потому что хочешь мне что-то сказать?
Император сглотнул, медленно покачал головой, а затем всё же кивнул.
Она улыбнулась:
— Что бы это значило? Так хочешь или нет?
Император не смел поднять глаз, разглядывая золотое шитье на своих коленях:
— Я до сих пор помню, как накануне кончины наш батюшка призвал меня и старшего брата в Зал Культивации Сердца. Он сказал, что может отрешиться от всего мирского, но единственное, что не дает ему покоя — это ты. Он взял с нас обещание, что мы, братья, будем беречь тебя. Пролетело восемь лет, тебе уже пятнадцать. У нас, сяньбийцев, нет понятия «достижения пятнадцатилетия», но по обычаям ханьцев ты уже совсем взрослая девушка. Я всё это время думал, что не могу больше тянуть — должен подобрать тебе достойную партию, чтобы исполнить долг перед покойными отцом и старшим братом… Ваньвань, скажи честно, есть ли у тебя кто-то на примете? Не стесняйся, мы — самые близкие люди, и в этом огромном дворце только мы одни по-настоящему привязаны друг к другу.
Ваньвань почувствовала недоброе предчувствие. Конечно, в прошлом году старший брат тоже заводил разговор о том, что ей стоит присмотреться к будущим супругам, и тогда она не испытала ни тени тревоги. Почему же теперь, когда то же самое говорил этот, Второй брат, ей стало так не по себе?
Она с трудом натянула улыбку:
— Ты пришел сюда сквозь метель только ради этого? Пусть я и не ребенок, но я еще совсем не думала о замужестве…
Она не успела договорить, как он перебил её:
— До меня дошли слухи: в ночь праздника середины осени сын дома Чжао оскорбил тебя, и Наньюань-ван спас тебя. Это правда?
Сердце Ваньвань пропустило удар. Она была уверена, что об этом уже забыли — кто бы мог подумать, что до него дойдут такие вести.
Император не стал ждать ответа и, неспешно растягивая слова, продолжил:
— Верно говорят: когда судьба предрешена, её не избежать. Если судить по талантам и благородству, Наньюань-ван поистине безупречен. Если ты не против, я дарую вам брак, чтобы любящие сердца соединились.
Ваньвань была ошеломлена. Она поспешно обернулась к Тунхуань, которая стояла поодаль и застыла в изумлении — похоже, даже она не ожидала такого поворота.
Ваньвань помрачнела:
— Государь забыл о завещании предков? Роду Юйвэнь запрещено брать в жены имперских принцесс. Если ты даруешь этот брак, не боишься ли ты порицания сановников?
Император явно не ставил ни во что этих цензоров и надменно ответил:
— Чтобы построить новое, нужно сломать старое. Заветы предков, конечно, важны, но нужно отличать правое от неправого. Почему роду Юйвэнь нельзя жениться на принцессах? Потому что прадеды боялись усиления вассальных ванов, угрожающих трону. Но нынче вся военная мощь в руках двора, вассальные ваны — лишь пустая оболочка, чего же тут опасаться? В нашей империи восемь вассальных ванов, и по богатству один лишь Наньюань-ван стоит всех их вместе взятых. Если ты уедешь в Цзиньлин, твоя жизнь будет роскошной, ничуть не хуже столичной. Я, как твой брат, желаю тебе лишь добра. Я присматривался к столичным чиновникам — сущие ничтожества, никто из них не сравнится с Наньюань-ваном. К тому же, вы уже знакомы, его характер и облик тебе известны. Выход за него замуж — не унижение для тебя.
Он говорил сам с собой, будто вопрос был уже решен. Только теперь Ваньвань поняла: её решили использовать как «заплатку». Он запутался в связях с чужой наложницей, не мог выпутаться из этого долга и решил откупиться ею.
Она покраснела от гнева:
— Эти слова — из уст «младшей супруги», не так ли? Государь пришел сегодня, чтобы издать указ?
Император, задетый за живое, вспыхнул от стыда и ярости:
— Что за дерзость!
Её глаза защипало от слез, и она разрыдалась:
— Старший брат умолял меня не выбирать Наньюань-вана, а мой родной брат, с которым нас вскормила одна мать, готов обменять меня на чужую наложницу! Второй брат, мы ведь самые близкие люди, почему ты стал так непохож на старшего брата?
Император больше всего на свете ненавидел, когда его сравнивали с покойным Императором Юаньчжэнем. Его восшествие на престол было окутано мраком, и покойный Император стал шрамом на его сердце. Ваньвань задела самое больное, приведя его в бешенство. Он вскричал:
— Я слишком баловал тебя, раз ты смеешь так со мной разговаривать! Я не отправляю тебя в пустыню, чем я тебя обидел? Больше ни слова! Сиди в своих покоях и жди моего указа! — С этими словами он фыркнул и ушел, гневно взметнув полы халата.
Ваньвань стояла, оцепенело глядя в пространство; внутри неё всё сковало льдом. Раньше она даже питала симпатию к Наньюань-вану, но теперь, когда её использовали как гипсовую повязку для заделки трещин в его делах, даже эта симпатия сменилась отвращением.
Её лицо стало пепельно-серым. Тунхуань и Сяо Ю поспешили усадить её на кан, умоляя:
— Ваше Высочество, не тревожьтесь! Указ еще не издан, может, Император одумается, и всё это отменят.
Она медленно покачала головой:
— Если бы это была лишь шутка, он не пришел бы сегодня во дворец Юйдэ лично. Я не побоюсь сказать вам: выдать меня за Наньюань-вана — было бы даже к лучшему. В прошлый раз я подвела его, а так смогла бы вернуть долг. Но сейчас, в этот самый момент, Император причинил мне такую боль… И это «родная кровь»? Так он ценит меня?
Тунхуань не знала, что ответить. В конце концов, слова Императора — закон, а учитывая, что наложница Наньюань-вана беременна, Государь хотел заполучить и женщину, и ребенка, поэтому решил пожертвовать родной сестрой.
Добавить комментарий