Ваньвань не отличалась скрытностью: она могла обмануть посторонних, но только не Тунхуань. И поскольку принцесса никогда не говорила о своих чувствах прямо, служанке оставалось лишь утешать её намеками.
— Дела сердечные — вещь туманная, тут порой ничего не разберешь. Тот, кого встречаешь первым, далеко не всегда оказывается тем самым. Нужно дать времени расставить всё по местам, и всё наладится, — после ужина Тунхуань помогала Ваньвань улечься, заботливо укрывая её одеялом. — Взять хоть сестру Вэнь из нашего дворца: их союзу с тем евнухом из Зала Поклонения Предкам пришел конец. Вмешался Цай Чуньян из Ведомства церемоний, и теперь Вэнь в паре с ним.
Ваньвань, откинувшись на большую подушку, спросила:
— Тот евнух плохо к ней относился, поэтому она нашла другого?
— Вовсе нет, — ответила Тунхуань. — Дело не только в том, хорош человек или плох, дело в судьбе. Годы, проведенные бок о бок, порой не могут устоять перед одним случайным взглядом. Если этот взгляд дарит сердцу покой, выбор сделан, и его уже не изменить. О тех же, с кем пути разошлись, горевать не стоит. Если человек не остался рядом — это не значит, что вы плохи, просто вы друг другу не подходите. Нужно смотреть вдаль. Если одно место не стало домом, найдется другое — таков закон жизни.
Ваньвань опустила глаза. До неё не сразу, но дошло: эти слова предназначались именно ей. Ей стало немного неловко оттого, что её маленькая тайна всё же не ускользнула от проницательного взгляда служанки. Она прикрыла щеку тыльной стороной ладони — в душе было пусто и тоскливо, но на этот раз она не стала прятаться с головой под одеяло, уходя от разговора, как делала раньше.
Красавица в свете лампы обретает особое, мягкое очарование. Тунхуань смотрела на неё с щемящей нежностью. Пусть Ваньвань и была её госпожой, но по возрасту годилась ей в младшие сестры — порой такая же потерянная и наивная, нуждающаяся в совете и наставлении.
Ваньвань прислонилась к изголовью, прижавшись щекой к ткани полога. Теплое пламя свечи ложилось на её лицо, словно тончайшая золотая пыль. В её глазах, подернутых дымкой весеннего дождя, читалась целая буря невысказанных мыслей.
— Ты всё знаешь о моих делах, — едва слышно прошептала она. — Я уже всё для себя решила, тебе не нужно ничего объяснять.
Тунхуань изобразила искреннее удивление:
— О чем вы, Ваше Высочество? Раба совсем запуталась.
Ваньвань принялась задумчиво перебирать пальцами вышитые на одеяле узоры в виде чашелистиков хурмы и очень серьезно ответила:
— Раньше мне нравился Чанчэнь, но теперь всё прошло. Не волнуйся, я буду держать себя в руках и никому не позволю догадаться. В будущем я просто найду кого-то, похожего на него обликом и нравом — кого-то, кто будет мне по душе, и проживу с ним спокойную, тихую жизнь.
Её характер никогда не отличался мелочностью: пока можно было скрывать — скрывала, когда стало невозможно — честно призналась. Эта черта в ней подкупала. Раз уж она приняла решение, то будет следовать ему до конца, и нечего больше бояться её душевных метаний. Тунхуань шагнула к кровати и опустила половину полога:
— Время позднее, спите. Завтра еще нужно подготовить подношения для храма Таньчжэ. Эти два дня, Ваше Высочество, никуда не ходите: перед посещением храма положен пост, не ровен час прогневите Бодхисаттву. И еще одно. После того случая в Золотой беседке я всё думала: из личных служанок при вас осталась только я. Если вдруг дел окажется слишком много и я не поспею, беды не миновать. А чужих людей вы не жалуете. Надо бы вернуть Сяо Ю. Она больше года отбывала наказание на севере, должна была поумнеть. Я уже попросила Хранителя печати Сяо, и он дал согласие, осталось лишь послать за ней.
Только теперь Ваньвань по-настоящему поняла, насколько Тунхуань предана ей. Сама принцесса не умела бороться за себя, из-за чего страдали прислуживающие ей люди. А теперь Тунхуань всё продумала за неё — на этого человека впредь можно было положиться всецело.
Она легла и благодарно улыбнулась:
— Поступай, как знаешь… А что с У Ци?
— С У Ци, боюсь, не выйдет, — ответила Тунхуань. — Его сослали в ведомство уборки, оттуда вытащить почти невозможно. Но не печальтесь, его там назначили старшим смены, так что сиротская доля ему не грозит.
Увидев, что принцесса кивнула, она заботливо подоткнула края полога и вышла в соседнюю комнату нести ночную вахту.
Ваньвань ворочалась с боку на бок: сон не шел. Веки отяжелели, но мысли не давали покоя. В полудреме ей привиделся Сяо Дуо, и сердце забилось тревожной дробью. Затем Сяо Дуо вдруг обернулся Наньюань-ваном, и её охватило напряжение. Он стоял к ней спиной, она не смела вымолвить ни слова. Вдруг он обернулся и бросил на неё такой взгляд, что она вздрогнула всем телом и мгновенно проснулась.
«И с чего бы мне о нем вспоминать? Как странно. Должно быть, эти пару дней я так сочувствовала его жалкому положению, что он оставил след в моих мыслях», — подумала она.
Лежа на спине, она слушала, как за окном, подобно бурлящему потоку, шумит ветер. В голове роились мысли. Она гадала: знает ли он о том, что творится во дворце? А может, уже догадался, но ничего не может поделать? В тот вечер в Золотой беседке он вступился за слабую, проявив такую ловкость и силу, но увы, перед лицом абсолютной власти от этого не было никакого толку. Чем больше она думала об этом, тем острее чувствовала несправедливость его судьбы. Преданный собственной наложницей, униженный её Вторым братом… кроме глубокого сострадания, других чувств к нему она просто не находила.
Она всё ворочалась, и на душе было горько. Такова уж девичья натура: когда слишком много свободного времени, оно всё уходит на пустую тоску по уходящей весне и печаль об опадающих листьях.
Наутро она проснулась с тяжелой, гудящей головой. За окном щебетали птицы. Сквозь тонкий газ полога было видно, как ветви абрикосового дерева тянутся к окну, и их тени легко трепещут на корейской бумаге оконных рам.
— Госпожа проснулась.
Привычное оповещение — и полог распахнулся с обеих сторон. На приступке кровати стояла Сяо Ю. Увидев Ваньвань, она сглотнула слезы, выдавила улыбку и, опустившись на колени, отбила поклон:
— Здоровья и покоя госпоже. Раба вернулась. Прежде я была неразумна, доставила вам столько хлопот. Отныне буду во всем слушаться госпожу Тунхуань, нести службу исправно и отдавать все силы заботе о вас.
Ваньвань босиком спустилась с кровати и подняла её. Не проронив ни слова, она лишь внимательно оглядела девушку. Сяо Ю, казалось, забыла все перенесенные горести — вернувшись к госпоже, она просто светилась от радости. И всё же в ней появилась осторожность, которой раньше не было: под строгим взглядом Тунхуань она вела себя как её точная копия.
Настало время отправляться в храм Таньчжэ для подношения благовоний. Для обитательниц дворца это была единственная в году возможность взглянуть на внешний мир. Ваньвань ждала этой поездки с нетерпением. Она велела Тунхуань приготовить свечи и подношения, а из собственных сбережений выделила часть денег на пожертвования храму. Впрочем, её скромные дары меркли на фоне щедрот Вдовствующей Императрицы и других дам: те без колебаний тратили сотни тысяч лянов на то, чтобы покрыть статуи божеств новым слоем золота, черпая средства прямо из государственной казны.
Ваньвань жаловалась на это Иньлоу:
— Наша страна переживает тяжелые времена. Я слышала, у солдат на северных рубежах нет даже зимнего обмундирования, а они спускают деньги на подобные вещи… Разве это дело? Бодхисаттве важнее искренность сердца, а если сорить серебром без всякой меры — боюсь, никакие боги их не защитят.
Иньлоу со смехом дразнила её:
— Госпожа ученая, ты просто родилась не в том теле. Будь ты мужчиной и служи при дворе, стала бы самым неподкупным чиновником, радеющим за народ.
Они ехали в одной крытой повозке, любуясь пейзажами за окном и беззаботно болтая всю дорогу до самого храма Таньчжэ.
История этого храма уходила корнями в глубь веков — он был даже старше Пекина. Сначала появился храм Таньчжэ, а уже потом по его подобию возвели Запретный город, поэтому его изогнутые карнизы и летящие крыши так напоминали дворцовые постройки. Входить в храмовые залы полагалось в строгом порядке: Вдовствующая Императрица вела их от Зала Гуаньинь, кланяясь перед божествами ступень за ступенью, пока они не вошли в павильон Пилу, чтобы отблагодарить небеса и попросить просветленного старого настоятеля провести службу и растолковать им предсказания.
«Старая государыня» Чжао установила поминальную табличку покойного Императора в Зале Вэньшу для упокоения его души. Сама она приехать не смогла, поэтому накануне ворвалась во дворец Юэлуань и, раздавая надменные приказы, велела Иньлоу истово оплакивать покойного господина. Иньлоу славилась смелостью лишь в собственных стенах, а на людях всегда пасовала, поэтому ей пришлось покорно и безропотно согласиться. Ваньвань, будучи её близкой подругой, не вынесла зрелища, как та стоит на коленях в одиночестве, и осталась с ней, отбивая ритм на храмовом деревянном барабане ровно столько времени, сколько горела одна палочка благовоний.
Снаружи вовсю пылали краски осени. Ваньвань была слегка рассеянной:
— Сегодня чудесный день.
— Угу, — отозвалась Иньлоу. — Я уже поняла: вся моя поездка пройдет вот так, на коленях.
Ваньвань чуть помедлила:
— Пойду-ка я сорву для тебя «плодов Будды» во дворе. Съешь — и все напасти как рукой снимет.
Не дожидаясь согласия, она похлопала подругу по плечу, показала язык и выскользнула вон.
Сбежала она просто потому, что колени больше не выдерживали стоять на жестком полу. Найдя себе это вполне благовидное оправдание, она со спокойной совестью вышла на галерею.
Раньше она приезжала в храм каждый год и знала здесь каждую тропинку. Она помнила, что на восточном краю растет финиковое дерево. Здешние монахи плодов не ели, и китайские финики, налившись багрово-красным, почти фиолетовым цветом, так и висели на ветвях. Нянька всегда запрещала ей жадничать, твердила, что от переедания заболит живот, а в восемь лет её и вовсе от них стошнило. Дело было даже не в аппетите, а в самом процессе — как её старший брат удил рыбу ради удовольствия, так и она рвала финики.
Тунхуань шла следом и наверняка не позволила бы ей лезть на дерево самой. Ваньвань придумала хитрость: высыпала ей в ладони все золотые и серебряные монетки из своего кошеля:
— Я останусь здесь, с госпожой Бу, а ты сходи и раздай милостыню во всех залах, чтобы ни одному Бодхисаттве не было обидно.
Боясь, что Сяо Ю снова возьмет на себя вину, если что-то пойдет не так, она отослала заодно и её.
Оставшись одна, принцесса почувствовала небывалую легкость. Неспешно прогуливаясь на восток, она остановилась у перил. Финиковое дерево у пагоды с прахом было высоким и раскидистым. Ближайшие стражники Парчовой гвардии стояли в десятке чжанов отсюда. Двое юных послушников, проходя мимо, сложили ладони в приветствии и удалились.
Она облизала губы и, заложив руки за спину, покрутилась на месте. Принцесса, ворующая плоды — никуда не годится. Убедившись, что вокруг больше никого нет, она спустилась по ступеням и, пригнувшись, шмыгнула под дерево.
Храмовые плоды уродились на славу, их кожица маслянисто блестела на солнце. Она потянулась за одним, не заметив острого шипа на ветке, и не успела отдернуть руку. Сначала она ничего не почувствовала, но в мгновение ока на тонкой белой царапине выступили капли крови. Она испуганно ахнула и, подняв руку, с досадой надула щеки.
За пагодой послышался шорох опавших листьев. Человек в простых светлых одеждах и золотом венце возник словно из ниоткуда. Спустя годы, вспоминая тот день, она будет видеть поразительно синее небо и алые, как пламя, шелковые ленты его венца, окрасившие её мир в красный цвет.
Он смотрел вниз, не говоря ни слова. Платок глубокого темно-синего цвета, подобного ночному небу над головой Будды, бережно обвил её запястье. Ваньвань охватила непонятная паника, она хотела вырвать руку, но услышала его тихое «Не двигайся» — в нем звучала упрямая властность, но и необъяснимое тепло.
Он перевязывал рану тщательно, его длинные брови были слегка нахмурены, а глаза скрыты за опущенными ресницами. Ваньвань сгорала от смущения, чувствуя, как от прикосновения его пальцев к её коже словно расходится обжигающий жар. Она затаила дыхание: когда дворцовые дамы приезжали в Таньчжэ, храм оцепляли, а гору закрывали для посторонних. Как он оказался здесь? Если кто-то узнает, это будет не шутка. Но он никуда не торопился. Аккуратно завязав концы платка узлом, он наконец поднял глаза.
Слов не хватило бы, чтобы описать этот взгляд. Ваньвань видела его не впервые, но впервые — так близко. Глубокий омут, тихий, без бурь и волнений, но полный скрытого, сокрушительного сияния — стоило лишь раз заглянуть в него, и он навсегда врезался в сердце.
— Вы…
— Я пришел повидать Ваше Высочество, — он улыбнулся ей. — Вассальным ванам дозволено находиться в столице не более двадцати дней. Сегодня пошел девятнадцатый день. Завтра я возвращаюсь в Наньюань, и перед отъездом пришел попрощаться.
Ваньвань застыла. Их знакомство вряд ли зашло так далеко, но его приход казался таким естественным, лишенным всякой натяжки или неуместности.
Она опустила глаза, её щеки медленно залил румянец:
— Благодарю вас за внимание, ван. Но сегодня в храм запрещен вход посторонним мужчинам. Вы так рискуете…
— Во дворец мне не попасть, и пробраться в храм Таньчжэ для меня гораздо проще, чем брать штурмом дворец Юйдэ.
Он говорил правду, но эта правда была словно капля воды, брошенная в кипящее масло — всё внутри неё вспыхнуло и закипело. Ваньвань вдруг осознала, что её запястье всё еще в его пальцах. Сердце забилось как бешеное, она невольно сжалась. Он, вероятно, заметил это, быстро отпустил её руку, и взгляд его потускнел.
Отчего всё так? Ваньвань была растеряна. Она не чувствовала гнева, наоборот — из-за его скорого отъезда к горлу подступила легкая тоска расставания. Помолчав немного, она произнесла:
— Цзиньлин так далеко от столицы… Берегите себя в пути, ван.
На его губах заиграла легкая улыбка:
— Цзиньлин — прекрасный край, древняя столица шести династий, благодатная земля. Придет время, и я непременно приглашу Ваше Высочество полюбоваться его красотами.
Принцессам не дозволялось покидать дворец, кроме как после замужества. В его словах крылся слишком дерзкий намек, заставший её врасплох. Ваньвань не осмелилась углубляться в эту тему и, вспомнив об Иньгэ, поспешно перевела разговор, ища выход:
— Младшая супруга тоже возвращается с вами?
На его лице мелькнула неловкость:
— Нет… Госпожа Бу оставила её в столице, чтобы ей не было одиноко. Я возвращаюсь один. А к церемонии зимнего солнцестояния приеду снова.
Теперь Ваньвань стало еще жальче его. Его наложницу насильно оставили во дворце, а он не мог открыто пойти против Императора и вынужден был покорно склонить голову.
Она погрузилась в тяжелые мысли, а он неожиданно сменил тон:
— С сегодняшнего дня до зимнего солнцестояния — ровно три месяца. И хотя эти три месяца я буду в Цзиньлине, мое сердце будет здесь, ежеминутно. Сегодня я рискнул всем, чтобы увидеть вас, и прошу Ваше Высочество пообещать мне одну вещь.
Ваньвань предположила, что дело касается Иньгэ, и кивнула:
— Говорите, ван. Если это в моих силах, я не откажу.
Но она никак не ожидала, что его просьба не будет иметь к Иньгэ ни малейшего отношения. Он смотрел на неё обжигающим взглядом, его голос звучал как мольба:
— Когда я уеду, боюсь, каждый день будет тянуться как год… Я давно ступил на чиновничью стезю и всегда был уверен в своих силах, но в этот раз всё иначе. Я трепещу от страха, словно ступаю по тонкому льду, боясь лишь одного: услышать в эти три месяца весть о вашем замужестве. Лянши будет далеко, в Цзиньлине, и не сможет вмешаться… — Он опустил рукав и сквозь слой облачного шелка осторожно взял её за руку.
— Простите мне мою дерзость, но я умоляю вас: дождитесь меня до зимнего солнцестояния. В назначенный день я подам прошение ко двору, буду просить Государя даровать нам брак, и заберу вас отсюда.
Ваньвань в ужасе распахнула глаза. Внезапный разговор о свадьбе — о таком она даже помыслить не смела. В панике она отшатнулась и с силой вырвала свою руку из его пальцев.
Добавить комментарий