Если прежде за спиной четвертой барышни Се еще шептались, то ныне никто не смел и слова дурного сказать о госпоже уезда Гуанъян. В этом мире жена всегда разделяет величие мужа: коль супруг занимает видное место при дворе, то, каково бы ни было происхождение его жены, в свете она будет окружена почетом и уважением.
Госпожа Хань была польщена визитом и приняла молодую гостью со всем радушием. И дело было не только в могуществе Шэнь Жуня, но и в том самом указе, что Сын Неба начертал собственной рукой в день их свадьбы. Знатные дамы часто бывают во дворце; стоило лишь одной из них услышать похвалу в адрес этой юной госпожи из уст самой Императрицы, как все знатные семейства Ючжоу и столицы мгновенно всё уяснили. Посему Цинъюань принимали с великим почтением не только в доме командующего пехотой, но и в поместьях других хоу и бо. К тому же её рассудительность и безупречные манеры позволили ей быстро стать «своей» в кругу высшей знати.
Позже, когда знакомство стало ближе, она не раз слышала сочувственные вздохи:
— В доме наместника Се творится бог весть что. Видать, привыкли они к своим южным порядкам, а в Ючжоу совсем оробели. Хозяйка там, видать, вовсе не умеет себя держать — пока муж на войне, она даже лицо семьи сохранить не в силах. Сами себе тропы закрывают. Счастье ваше, госпожа, что вы более не принадлежите к тому роду, иначе хлебнули бы вы с ними горя.
Чужие люди видели всё ясно, и Цинъюань оставалось лишь молчать — хранить достоинство и не поминать дом Се было частью её воспитания.
Минуло полмесяца с её последнего визита к отцу, но вестей оттуда не было. Она велела матушке Тао разузнать обстановку: поговаривали, что Се Шу идет на поправку. Слуги видели, как он выходит на прогулки, — а значит, жизнь его была вне опасности.
«Пусть живет», — думала она. Как сказала Цинхэ, ей важно было знать, что у неё есть исток. Однако нерешительность отца разочаровывала: казалось, их долгий разговор не принес плодов. Впрочем, ныне её заботило другое — дело Фанчунь, а уж с госпожой Ху она разделается позже, времени хватит.
Она принялась считать дни на пальцах: через три дня должен был вернуться Шэнь Жунь. Хоть он и присылал гвардейцев с вестями каждые два дня, этого было мало, чтобы унять её тоску.
Приготовления к пиру почти завершились. На следующий день, снедаемая легкой скукой, она позвала Фанчунь выбрать шелковые нити. Когда они выходили из лавки тканей, Баосянь вдруг тихо охнула:
— Смотрите! Та повозка напротив… кажется, она из дома Се.
Цинъюань подняла глаза. Вся улица была усыпана лавками, а прямо напротив открылась новая мастерская писчих принадлежностей. «Должно быть, кто-то из домашних Се приехал за бумагой и кистями», — подумала она, не придав этому значения.
Она уже собиралась сесть в свою повозку, как вдруг заметила, что резное окно соседнего экипажа приоткрыто, и в проеме показалось лицо служанки Люйчжуй. Цинъюань поспешно отступила в тень за огромную вывеску лавки тканей, недоумевая: Цинжу никогда не любила книги, неужто она внезапно пристрастилась к учению? Но даже если так, не бывать тому, чтобы госпожа ушла за покупками, оставив служанку прохлаждаться в карете.
Фанчунь, не понимая, что происходит, видя, как хозяйка и служанка во все глаза следят за кем-то, шепотом спросила:
— На что это вы там смотрите?
Цинъюань знаком велела ей молчать. Вскоре из лавки вышел Ли Гуаньлин, и дверь повозки тотчас распахнулась — Цинжу высунулась наружу чуть не наполовину.
У Цинъюань екнуло сердце. Баосянь прошептала в ужасе:
— Это же старший зять? Что же вторая барышня делает рядом с ним? Ох, беда…
Фанчунь наконец всё поняла:
— Ну и путаница в этом доме Се! Неужто свояченица решила спутаться с мужем сестры?
К счастью, всё было не совсем так. Ли Гуаньлин не был четой Ли Цунсиню: он был человеком честным, преданным книгам и, хоть и происходил из рода бо, не имел привычки заводить интрижки на стороне. Появление Цинжу явно стало для него неожиданностью: на его лице отразилось полное замешательство. Бросив пару вежливых фраз, он буквально сбежал, увлекая за собой слугу.
— Что же это такое? — растерянно спросила Баосянь.
Цинъюань нахмурилась:
— Цинжу — мастерица копать ямы под чужими ногами. Сначала она метила в моих женихов, теперь взялась за жениха сестры. Видать, потеряв всякую честь, она решила окончательно пуститься во все тяжкие.
Оставить это просто так было нельзя. Ли Гуаньлин — человек мягкий, и если Цинжу станет преследовать его, он может и не решиться дать ей отпор. В конце концов, это бросит тень на саму Цинхэ: люди станут шептаться, что в её семье все сестры — бесстыдницы. Хоть Цинъюань и порвала с домом Се, Цинхэ всегда была добра к ней, и она должна была предупредить её.
Она обернулась к матушке Тао:
— Матушка, вы всё видели. Ступайте к старшей барышне и расскажите ей всё как есть — ничего не прибавляйте и не преувеличивайте. Пусть она сама решает, как быть.
В душе она понимала: это может стать тем самым поводом. Гнойник должен созреть, прежде чем его вскроют. Цинхэ умна — когда-то, когда госпожа Ху хотела расторгнуть её помолвку, Цинъюань лишь намекнула ей через слуг, и она всё поняла. Теперь у неё есть шанс разыграть свою партию; хватит ли ей духу — зависит лишь от неё.
Матушка Тао, получив наказ, поспешила к поместью Се. Ныне, служа Четвертой барышне, она не могла открыто просить встречи со старшей сестрой, а потому передала весть через кухарку Шан и, потирая руки от волнения, осталась ждать у задних ворот.
Не прошло и четверти часа, как показалась Цинхэ. Увидев старую няньку, она удивилась:
— Матушка, что привело вас? Неужто Четвертая сестрица вас прислала?
Матушка Тао закивала и, отведя Цинхэ в сторонку, зашептала:
— Старшая барышня, беда пришла! Только-только наша госпожа с невесткой из Западного поместья ездили за шелком, как на улице Гуаньхуа встретили Вторую барышню. Её повозка стояла у лавки писчих принадлежностей, поначалу никто и внимания не обратил… Но знаете, что дальше было? Вышел из лавки ваш суженый, а Вторая барышня — тут как тут: выскочила из кареты и давай с ним любезничать. Сами посудите, каково это…
Лицо Цинхэ мгновенно побелело, сердце забилось в груди, точно пойманная птица. Она запинаясь спросила:
— Неужто… неужто у них… всё зашло далеко?
— Нет-нет-нет! — матушка Тао замахала руками, боясь быть неверно понятой. — Ваш суженый лишь ответил ей пару слов и тотчас ушел. Но ведь повозка Второй барышни стояла там задолго до его прихода — видать, нарочно подкараулила. Наша госпожа случайно это узрела и, беспокоясь за вас, велела мне тотчас всё рассказать. Просила передать, дабы вы были начеку: такой завидный жених — нельзя позволить Второй барышне опорочить его и ваше имя.
Дослушав, Цинхэ наконец выдохнула, но в тот же миг её захлестнула ярость. Стиснув зубы, она прошипела:
— Бесстыдница! Раз ей наплевать на честь, так и я молчать не стану — устрою шум, пусть всем тошно станет! — С этими словами она круто развернулась и поспешила в сад.
Наместнику Се стало лучше, и сегодня вся семья должна была собраться за обедом — должно быть, обвинения, брошенные Цинъюань в лицо госпоже Ху, ждали своего часа. Цинхэ никогда не любила склок и лишь хотела посмотреть, как отец накажет мачеху. Но когда такая весть ударила ей в спину, в ней всё вспыхнуло огнем. Ей хотелось разорвать Цинжу на куски, дабы унять эту боль и обиду.
Верить или нет словам Цинъюань — такого вопроса даже не стояло. Цинхэ знала, что Ли Гуаньлин сегодня собирался за бумагой, знала, что и Цинжу с утра уезжала из дома. Не будь это правдой, как могла бы Цинъюань всё это выдумать? Ючжоу — город не такой уж большой: стоит оплошать, и ты уже у всех на виду. Коли Цинжу потеряла стыд, то Цинхэ свою честь берегла превыше всего! Её помолвка и так была полна тревог, и она дорожила этим счастьем — как же она могла позволить сестре влезть между ними?
Сгорая от гнева, она влетела в залу сада Хуэйфан. Все были в сборе: невестки хлопотали над столом, отец молча сидел подле старой госпожи, а госпожа Ху тревожно замерла поодаль. Цинжу, видать, только вернулась: она как раз снимала накидку, передавая её Люйчжуй. Цинхэ стремительно подошла к ней и громко выкрикнула: «Цинжу!». И в тот миг, когда сестра обернулась, Цинхэ со всей силы влепила ей звонкую пощечину.
Звук удара эхом разнесся по зале. Все замерли в оцепенении. Слуги, суетившиеся у дверей, застыли на месте, а почтенные старцы повскакивали со своих кресел.
Цинжу сначала стояла как громом пораженная, но, придя в себя, завизжала:
— Ты с ума сошла? За что ты меня ударила!
Цинхэ выкрикнула в ответ:
— За то, что ты — бесстыжая тварь! Думаешь, раз я молчу, так и Небо не видит твоих пакостей? Как только совести хватает являться пред очи бабушки и отца! Неужто мнишь, я не ведаю, что ты сегодня вытворяла? Тебе что, мужиков мало? Сначала ты метила в женихи Четвертой сестры, теперь взялась за Ли Гуаньлина! На сестер кидаешься, точно голодная волчица на свою стаю!
Захлебываясь словами, она бросилась в объятия своей матери и зарыдала навзрыд:
— Матушка, к чему мы все эти годы старались, к чему хлопотали? Всё прахом, всё лишь для того, чтобы подстелить коврик этой бесстыднице! Сначала из-за неё Четвертая сестрица лишилась помолвки с сыном хоу, а теперь настал мой черед? Всего два месяца до свадьбы осталось, а родная сестра уже роет яму под моим будущим мужем! Зачем мне жить? Лучше удавиться прямо здесь!
И она принялась в исступлении оглядываться в поисках пояса или ленты, чтобы покончить с собой на глазах у отца и бабушки.
Цинжу, хоть и чувствовала вину в глубине души, за годы упражнений в злословии обрела стальной язык и привычку никогда не уступать. Она бросилась было на сестру с кулаками, но её удержали служанки. Пытаясь вырваться, она визжала:
— Ты лжешь! Ты просто хочешь растоптать меня, пользуясь тем, что я в беде! Любую грязь готова на меня вылить! Какие у тебя доказательства, что я зарилась на Ли Гуаньлина? Коли не скажешь сейчас, по какому праву меня чернишь, я этого так не оставлю!
— Тебе мало улик? Боюсь, коли приведу свидетелей, ты со стыда на месте умрешь! Я лишь спрошу тебя: была ли ты сегодня на улице Гуаньхуа? Ланьшань зашел в лавку за бумагой, а ты по какому праву караулила его снаружи? Свояченице и зятю и так надобно избегать друг друга, дабы не давать повода для сплетен, а ты всё лезешь и лезешь! Неужто тебе мало того позора, что ты уже навлекла на дом Се? Хочешь, чтобы о нас на каждом перекрестке судачили? — Цинхэ была вне себя от ярости, забыв о всяком приличии. Голос её звенел: — Помню я, как ты прежде обхаживала молодого хоу! Знала ведь, что он обручен с Четвертой сестрой, а всё одно — липла к нему, в наложницы напрашивалась! Бабушка всё знала, да только скрывала от нас, твое лицо берегла. Четвертая сестрица добра душой, не стала с тобой считаться, но я — иная! Не позволю людям шептаться, мол, взял в жены одну сестру, так и вторая в придачу досталась! Тебе-то стыд глаза не выест, а я с тобой вместе позориться не желаю!
В зале воцарилась тишина. Наложницы, невестки, служанки — все в изумлении уставились на Цинжу. Сначала был шок, а следом по комнате пополз шепоток, полетели красноречивые взгляды.
Цинжу стояла ни жива ни мертва, не в силах вымолвить ни слова. В страхе она украдкой взглянула на старую госпожу и отца.
Тут госпожа Ху вскочила со своего места, ударив ладонью по столу:
— Старшая барышня, ты совсем распоясалась! Разве то, что ты выходишь в хороший дом, дает тебе право попрекать сестру и видеть в каждом врага? Они же почти одна семья, что дурного в том, чтобы поздороваться при встрече?..
Но наложница Лянь лишь холодно рассмеялась, перебивая её:
— Бояться надо не вора, а того, кто на твое добро зарится. Нашей Второй барышне теперь терять нечего, вот она и пустилась во все тяжкие! Госпожа, не стоит её выгораживать. Скажу прямо: свои-то знают, что Вторую барышню злодеи погубили, а слышали бы вы, что в городе болтают! Говорят, завела она себе полюбовников, а как прижали — так на разбойников свалила. Всякий, кто поминает дом Се, за глаза над нами смеется. Как по мне, раз барышня так изнывает без мужского внимания, так где те двое лжемонахов? Отдали бы её им, вот и вышло бы всё по чести да по любви!
Слова эти ударили в самое больное. Женщины в задних покоях — великие мастерицы сыпать соль на раны, они всегда знают, куда ударить побольнее.
Наложница Мэй всплеснула руками:
— И впрямь, чего дважды просить! Так бы всё и устроилось. — И она коротко, едко хохотнула.
Госпожа Мин прикрыла рот платком, пряча улыбку:
— Сестрица, послушай совета невестки: коли тень твоя кривая, люди и в чужой вине тебя обвинят. Отчего же ты не научилась скромности? Зачем бегаешь со двора? Коли бы ты дни в молитвах проводила да нрав усмиряла, разве пошли бы такие слухи? Посмотри на себя — стоишь как ни в чем не бывало. Будь я на твоем месте, я бы от стыда сквозь землю провалилась.
В покоях поднялся невообразимый гвалт. Се Шу слушал эти взаимные попреки и чувствовал, как сердце его каменеет. Лишь сегодня он осознал: этот дом прогнил до основания. Порядков нет, правил нет, спасения нет. Хозяйка не чета хозяйке, наложницы — не наложницы, дочери — не барышни, невестки — не невестки. Где же величие столетнего рода? Кто в том повинен? Госпожа Ху? Или он сам?
Он с размаху влепил самому себе пощечину.
— О Небо! Дом Се гибнет!
От этого жеста все вмиг смолкли и застыли, точно глиняные истуканы под дождем.
Он сошел с возвышения и медленно, шаг за шагом, направился к госпоже Ху. Взгляд его был полон скорби и гнева:
— Я вверил тебе процветающий дом, и вот как ты им управила? Погляди, во что превратилась Цинжу в твоих руках! Истинно говорят: дурная мать губит всё гнездо. Ты изводила наложниц, нанимала убийц, дабы сжить со свету родную дочь… А когда один замысел провалился, ты выдумала другой, да только в итоге погубила собственное дитя, отдав её на поругание черни. С каким лицом ты еще коптишь небо? Я хотел было пощадить тебя, отправить в Хэньтань доживать свой век, но вижу — ты того не стоишь. Ты завистлива, зла и лишена всякой добродетели, коей должна обладать хозяйка дома. Нет тебе более места в роду Се. Я немедленно напишу приказ о разводе. Сдавай дела и возвращайся в дом Ху.
Эти слова прозвучали как удар грома. Госпожа Ху застыла, не веря своим ушам:
— Господин… что вы такое говорите?
Произнеся это, Се Шу почувствовал странное облегчение. Они долго обсуждали со старой госпожой, как поступить с госпожой Ху. Он хотел было проявить милость ради детей, ведь развод с женой — это и его позор тоже. Но сегодня он воочию увидел крах своего дома, и это было выше его сил. В конце концов, каждый ищет выгоду для себя. Возможно, если он принесет Ху-ши в жертву, позор дома Се будет смыт этой решительной мерой.
Убедившись в своей правоте, он громко выкрикнул:
— Подайте бумагу и кисть!
Госпожа Ху поняла, что дело принимает дурной оборот. Она принялась лихорадочно шептать:
— Старший сын еще не вернулся… Чжэнцзе еще не вернулся…
Служанка Цайлянь тихонько попятилась назад: ныне единственным спасением был старший молодой господин. Выскользнув из главных покоев, она со всех ног бросилась прочь за лунные ворота.
Цинжу, окончательно потеряв самообладание, зашлась в крике:
— Отец, вы не можете так поступить! Матушка была вашей законной супругой более двадцати лет!
Однако Се Шу вскинул на неё налитые кровью глаза и, одарив дочь яростным взглядом, процедил сквозь зубы:
— Помолчи, мерзавка! С тобой я сведу счеты позже!
Напуганная до смерти, Цинжу мигом прикусила язык.
Госпожа Ху смотрела, как муж выводит иероглиф за иероглифом, и ей казалось, что всё это — лишь дурной сон, морок. Хоть несколько дней назад у неё и было дурное предчувствие, что визит Цинъюань не сулит добра, она покорно ждала. Ждала, что супруг заговорит с ней, пусть даже станет допрашивать или винить — но до сего дня стояла тишина. Она мнила, что Се Шу, как бы ни был разгневан, не забудет о годах совместной жизни. Кто же знал, что из-за одной лишь ссоры, затеянной Цинхэ, он решится на развод? Это не укладывалось у неё в голове.
Всё еще цепляясь за призрачную надежду, она взмолилась:
— Господин… Столько лет мы прожили мужем и женой. Пусть нет у меня великих заслуг, но трудов моих на благо дома не счесть — как же у вас хватает духа низвергнуть меня в бездну, откуда нет возврата!
Се Шу был непреклонен. Лицо его оставалось мрачным, точно застывшая вода, и он ни разу не удостоил её взглядом.
Поняв, что муж глух к её мольбам, госпожа Ху бросилась к старой госпоже. Обхватив её ноги, она запричитала:
— Матушка… матушка, вы же знаете меня! Всё, что я делала — лишь ради процветания нашего дома! Ныне, когда дети уже выросли, господин велит мне уйти… Это же верная смерть для меня!
Старая госпожа сидела, опустив веки, подобно преисполненному сострадания Будде, и лишь тяжело вздыхала:
— Вэньчжуо[1]… Ты прожила в нашем роду Се больше двадцати лет, и всё это время ключи от дома были в твоих руках. Я видела, как исправно ты правишь делами, и со спокойным сердцем вверяла тебе всё устройство нашей жизни. Но сколь бы ни были велики твои труды, они не могут оправдать твоих злодеяний. Скажи: когда Четвертая барышня возвращалась из храма Бихэнь и на неё напали разбойники — не ты ли, сговорившись с чужими людьми, устроила ту засаду? А те двое лжемонахов в храме Защиты Государства… Разве не ты подослала их, дабы погубить Четвертую? Плетя свои сети, ты сама в них и запуталась, погубив и себя, и собственное дитя. Отчего же ты до сих пор не раскаешься? Развод для тебя ныне — спасение. Коли Четвертая доведет дело до суда, тебе припомнят не только это, но и те две жизни, что ты погубила прежде. По закону тебя ждет казнь, неужто сама не понимаешь? Прими же свою участь и более не препирайся. Родители твои живы, братья в силе — как бы там ни было, они найдут тебе угол. Наместник Се принял это решение после долгих раздумий. Я же ныне стара и не могу более вмешиваться в ваши распри. Пусть всё идет своим чередом.
Старая госпожа была женщиной искушенной в житейских делах; она точно знала, когда надобно бороться, а когда — отступить. У госпожи Ху подкосились ноги, и она в бессилии опустилась на пол. Но вспомнив, сколько глаз ныне смотрят на неё, она не пожелала окончательно терять достоинство: пошатываясь, она всё же заставила себя встать.
[1] прим.: взрослое имя госпожи Ху
Добавить комментарий