Разве могла старая госпожа Се ныне отказать ей? Она поспешно заговорила:
— Мы же одна семья, к чему эти речи о купле-продаже! Они изначально были твоими служанками, и когда ты выходила замуж, им надлежало войти в твое приданое. Это я тогда проявила недосмотр, не подумала об этом вовремя. — Сказав это, она тотчас велела позвать Чуньтай и матушку Тао. — Забирай их себе, пусть служат тебе как прежде. А ту шкатулку с драгоценностями я тоже велю тебе отправить.
Цинъюань возразила:
— Старая госпожа знает мой нрав: я никогда не беру чужого даром. Эти деньги — плата за людей. Коли вы их не примете, то и служанки мне не надобны.
Старушке Се ничего не оставалось, кроме как смиренно согласиться.
Тут в залу вошли трое невесток Чжэнцзе и, робко поглядывая на гостью, завели свои речи:
— Четвертая сестрица, мы все так о тебе беспокоились! Всё гадали, как тебе живется после свадьбы.
— В конце концов, мы ведь самые близкие люди, надобно нам и впредь часто видеться. Не держи на сердце старых обид. Старая госпожа ведь любит тебя, просто в порыве чувств поддалась на уговоры этой мерзкой няньки Сунь…
— Сестрица прожила в нашем доме полгода, мы делили кров и пищу за одним столом — неужто между нами не осталось и капли тепла?
Как бы сладко они ни пели, Цинъюань лишь молча улыбалась. Она давно видела их насквозь: жадные до чужого добра и презирающие тех, кто ниже их — нет в мире людей более корыстных. Ныне они лезут в родичи лишь потому, что она вышла за Шэнь Жуня. Выйди она за простого грамотея, они бы и знать её не желали. Цинъюань помнила, как старая госпожа рассуждала о её браке: ни слова защиты, лишь попреки прошлым её матери да речи о том, что ей место в лавке мелкого лавочника, в то время как Наместнику Шэню под стать лишь Цинжу. А эти невестки? Кто из них прежде удостаивал её взглядом? Даже когда она кланялась им при встрече, они лишь отворачивались, делая вид, что не замечают её. А ныне — посмотрите-ка: сегодня лицо человечье, а завтра — собачье.
Она всё еще сидела здесь, сдерживая неприязнь, лишь ради Чуньтай и матушки Тао. Иначе эта гнилая обитель вызывала бы у неё лишь тошноту. Пусть говорят, что хотят; Цинъюань глядела в сторону ворот, и сердце её вновь улетало к Шэнь Жуню. Хватает ли ему углей в жаровне? Не холодно ли ему сидеть в управе за делами? Ныне она молила лишь о том, чтобы поскорее наступил Новый год. Разделаться бы с делами Хаосюэ — и она не станет дожидаться весны, тотчас переедет в столичный дом, дабы каждый день видеть его.
Старая госпожа продолжала о чем-то вещать, но Цинъюань не слушала, слова пролетали мимо ушей. Наконец в лунных воротах показались две фигуры. Она вскочила и выбежала навстречу. Чуньтай и матушка Тао подбежали к ней, со слезами и смехом хватая её за руки:
— Барышня, неужто мы снова видим вас!
Встреча госпожи и верных слуг была полна радости. Теперь у Цинъюань не осталось желаний в этом доме. Она обернулась и поклонилась бабушке:
— Я забираю людей. Благодарю старую госпожу за понимание.
Она уже собралась уходить, как старушка Се поспешно спросила:
— Четвертая… Вернешься ли ты к нам еще раз?
Цинъюань лишь улыбнулась:
— Посмотрим, — ответила она туманно и, увлекая за собой Чуньтай и матушку Тао, вышла за узорчатые ворота «чуйхуа».
Хоть они и прожили бок о бок всего полгода, этого времени хватило, чтобы их узы стали крепче стали. Чуньтай, шмыгая носом, причитала:
— Барышня, мы мнили, что более никогда вас не встретим. Стоило вам уйти, как госпожа Ху заперла павильон Рассветной Луны и сослала нас на прежние места. Всё, что было в покоях, разграбили подчистую, точно воры. А Сяоси… Госпожа велела высечь её так, что живого места не осталось, а после выдала замуж за паршивого слугу. Бог весть, жива ли она еще.
Цинъюань со вздохом отозвалась:
— Она ведь изначально была человеком госпожи Ху. Переметнувшись на мою сторону, она обрекла себя на беду, попав в их руки. Ныне я не могу ей помочь, но через пару дней пошлю кого-нибудь разузнать о ней и передать немного серебра. Всё же она слушалась моих наказов, и лишь за это госпожа Ху её так извела.
Служанки согласно кивнули, и в этот миг повозка замерла у ворот поместья Командующего.
Чуньтай и матушка Тао, едва переступив порог, ахнули:
— Пресвятые небеса, неужто это дом нашей барышни?
Баосянь с улыбкой поправила их:
— Барышней её можно называть лишь меж собой, а при людях величайте госпожой. Ныне госпожа только приняла дела в доме, а мы — люди, пришедшие с ней, посему не должны посрамить её имя.
Чуньтай и матушка Тао покорно согласились. Видя, как по галерее вереницей выходят служанки, дабы с поклоном встретить хозяйку, они поняли: порядки в доме Командующего были строже и величественнее, чем в доме Се. И глядя на то, с каким почтением все относятся к их барышне, они наконец осознали: она воистину обрела доброе пристанище и стала полновластной хозяйкой в чужом доме.
Цинъюань последние два дня провела в разъездах и заботах, не зная отдыха. Лишь теперь она смогла наконец расслабиться: скинув туфли, она забралась на кушетку и прилегла, давая волю усталости. Немного переведя дух, она велела Хунмянь позвать матушку Чжоу, дабы расспросить, что ныне слышно в Западном поместье.
Матушка Чжоу доложила:
— Барышня Яо не являлась уже два дня. Уж не подействовал ли на неё тот недавний урок с чаем? Быть может, госпожа так искусно указала ей на место, что та решила отступить?
Цинъюань лишь усмехнулась:
— Где же в подлунном мире видана такая легкость? Коли бы она готова была отступить после пары иносказаний, то не тратила бы столько месяцев на свои ухищрения.
Ежели расчет был верен, барышня Хаосюэ намеренно «выстуживала» Фанчунь, выжидая, пока та истомится в одиночестве и сама пришлет за ней. Раз так, нельзя было давать Фанчунь скучать. Цинъюань призадумалась и промолвила:
— Ступайте в Западное поместье и скажите: пусть сегодня на кухне Второй госпожи огонь не разводят. Жду её к ужину у себя — велю повару приготовить наши южные лакомства, попотчую её.
Матушка Чжоу поклонилась и ушла исполнять наказ. Цинъюань мнила, что невестка, быть может, не в духе для гостей, но та отозвалась тотчас и охотно. Вскоре Фанчунь уже была здесь; они устроились вдвоем на кушетке за праздной беседой. Фанчунь участливо спрашивала, как прошел визит в дом Се и не чинили ли ей там обид.
Цинъюань, разделяя с ней сладости, покачала головой:
— Напротив, ныне они завели иную песню — всячески пытаются меня задобрить. Право, это даже неловко. А ты как провела день?
— Да всё как обычно, — вздохнула Фанчунь. — Снег идет не переставая, тебя дома нет… Я совсем задеревенела от скуки.
Цинъюань промокнула губы платком:
— Праздники уже на пороге, в поместье почти всё готово, не хватает лишь обновок. Ты ведь знаешь моего господина: он во всем ценит изыск, боюсь, чужая работа ему не по нраву придется. Давай завтра сами возьмемся за дело? Сошьем по платью для него и для Второго господина. Всё же это наше внимание, им в таких одеждах будет и теплее, и отраднее.
Фанчунь в изумлении воззрилась на неё:
— Ты и шить умеешь?
— Умею, — улыбнулась Цинъюань. — С шести лет меня обучали рукоделию. После, каждый год к праздникам, я сама шила обновы для дедушки и бабушки.
Выслушав это, Фанчунь едва не сгорела от стыда:
— В сравнении с тобой я воистину точно мужчина. Только и умею, что цветы вышивать да подошвы к туфлям притачивать. Единственное, что я подарила нашему господину — это мешочек для печатей в виде звериной лапы.
Цинъюань стало жаль её. Хоть она и лишилась матери, но бабушка вложила в неё всю душу, передав внучке все умения и качества, коими должна обладать благородная дева. Но Фанчунь была иной: из-за безмерного обожания отца мачеха не смела, да и не желала по-настоящему наставлять её. Если надобно было взмахнуть мечом или копьем — тут Фанчунь не было равных, но стоило делу дойти до кройки и шитья, как она оказывалась бессильна.
Однако ныне надобно было её приободрить. Цинъюань мягко промолвила:
— Мешочек в виде звериной лапы — это чудесно, в нем так удобно хранить чиновничью печать и рыбку-фу[1]. Я часто вижу у Второго господина на поясе тот, с вышитым львом… Ведь это твой дар, верно? — Она легко рассмеялась. — Видишь, Второй господин дорожит тобой и хранит твой подарок у самого сердца. Иначе, при достатке нашего дома, разве стал бы он носить одну и ту же вещицу несколько лет кряду?
Фанчунь замерла, погрузившись в думы.
— В этом ты, пожалуй, права… — пробормотала она.
Цинъюань вдруг всплеснула руками:
— Ах, в этом я даже уступаю тебе! Мой господин когда-то насильно всучил мне свой нефрит, а я ему взамен так ничего и не поднесла. Как подумаю — совестно перед ним.
Фанчунь оживилась:
— Тогда решено! Сначала сошьем одежду, а после и ты вышьешь ему мешочки — сразу парочку, чтобы мог менять. — Она хихикнула. — Знаешь, сестрица, честное слово: как увидела я в первый раз старшего брата, так он мне показался подобным солнцу в небесах — и взглянуть-то прямо боязно. Кто же знал, что, решив на тебе жениться, он станет так изводиться и метаться, обсуждая это с Чэнбином. Я подслушивала за окном и смеялась до упаду: на людях он такой важный да строгий, а на деле — ох и нелегко ему пришлось!
Цинъюань покраснела, и её улыбка стала медово-сладкой.
Фанчунь легонько толкнула её плечом:
— Тоскуешь по нему, а? Всего пять дней после свадьбы вместе пробыли — небось, только о нем и думаешь?
Цинъюань, окончательно смутившись, неопределенно улыбнулась:
— Ну как не тосковать… Что ты всё обо мне, да обо мне? Вы со Вторым господином в браке почти три года — неужто ты по нему ныне не томишься?
Фанчунь была нрава прямого и скрытничать не стала. Сминая в руках платок, она призналась:
— Как не томиться… Да только чувствую я вину перед ним. Я — точно курица, что не может снести яйца. Коли останусь подле него — всю жизнь ему загублю.
Лишь теперь Цинъюань услышала её истинные мысли. Прежде она лишь догадывалась, но теперь знала наверняка: вот что гложет бедняжку. Она взяла Фанчунь за руку и проникновенно спросила:
— Неужто кто-то нашептал тебе такое, раз в твоей душе зародились эти страхи? Ты боишься стать бременем для Второго брата и сама затеяла развод — но спросила ли ты его самого? Сестрица, вы ведь чаще в разлуке, чем вместе, — откуда же в такой черед взяться дитяти? Вот переедем в следующем году в столицу, заживете общим домом — тогда о чем будет кручиниться? И даже если — представим худшее — детей бог не даст, пока Второй брат не гонит тебя, ты должна с полным правом властвовать в его сердце. Мы должны заботиться о близких, но когда эта забота переходит край, она лишь множит чужие печали. Ты же не хочешь, чтобы родные плакали, а враги ликовали? Знаешь ли ты, кто первой бросится занимать место супруги командующего, едва оно освободится?
Фанчунь в замешательстве воззрилась на неё:
— Ты про Хаосюэ? Право, я не возьму в толк, почему вы все так её недолюбливаете.
«Недолюбливать» всех — значит видеть её насквозь: она жаждет посеять раздор и разрушить этот дом. Но взывать сейчас к разуму Фанчунь было бесполезно; та бы лишь обиделась, решив, что на её бедную родственницу нападают без причины, и стала бы защищать её еще яростнее. Цинъюань лишь мягко улыбнулась:
— У нас с ней нет вражды, с чего бы нам желать ей дурного? — И она тотчас перевела разговор на другое: — Двадцать пятого числа последнего месяца чиновники уходят на праздничный отдых. Я задумала устроить перед самым Новым годом пир. Во-первых, дабы отблагодарить гостей, что были на свадьбе, и тех, кто не смог прибыть. А во-вторых — помочь нашим господам наладить связи с сослуживцами, чтобы в их делах было меньше препон.
— Как же ты всё мудро устроила, — одобрила Фанчунь.
Цинъюань, нарочно стремясь занять её делом, добавила со всей серьезностью:
— К пиру надобно готовиться заранее. Боюсь, одной мне не сдюжить, так что без твоей помощи мне не обойтись.
Фанчунь, конечно же, сразу согласилась. В людях бесхитростных есть это доброе свойство — их обиды и мрачные думы не живут долго. В тени дурного человека они чернеют, но подле светлой души — сами начинают сиять.
Так невестки стали опорой друг другу, целиком посвятив себя подготовке к праздникам. Фанчунь не сильна была в кройке, и Цинъюань терпеливо, рука об руку, учила её. Когда солнце пригревало, они выходили на галерею и шили, подставляя лица лучам. А когда платья были готовы, они примеряли их, гадая, как обновки будут сидеть на их мужьях, и сердца их радостно трепетали.
Цинъюань была довольна: её старания не прошли даром. Мысли Фанчунь мало-помалу переменились, и, занятая делами, она совсем позабыла о Хаосюэ.
Так минуло дней десять, и Хаосюэ первой не выдержала. Она сама явилась в поместье и, застав их в парадном зале за написанием приглашений, нерешительно спросила:
— Неужто в доме затевается пир?
— Истинно так, — ответила Цинъюань. — В день венчания я не могла уделить гостям должного внимания и упустила случай познакомиться с супругами почтенных чинов. Ныне хочу восполнить этот пробел. — Она добавила: — Барышня Хаосюэ непременно должна быть у нас. Дом Яо — это родня сестрицы Фанчунь, и без вашего присутствия наше торжество не будет полным.
У этой новой супруги Командующего было прелестное, чистое лицо; в лучах утреннего солнца она казалась столь нежной и милой, что любой мужчина бы потерял голову. Хаосюэ втайне поразилась и её красоте, и её проницательности. Ведь этой госпоже едва исполнилось шестнадцать, а она уже ведет себя столь искусно и уверенно, точно рыба в воде. Поистине, высокий титул должен принадлежать тому, кто достоин его по праву способностей.
Пропустить такой пир Хаосюэ не могла. Она улыбнулась:
— Госпожа столь любезна, что мы непременно придем вас потеснить.
Фанчунь, всё так же не чуя подвоха, обмахивала написанное приглашение, чтобы чернила быстрее просохли. Она мимоходом заметила:
— Ах, да! Ты прошлый раз говорила, что моя лисья шуба хороша. У меня как раз припасена шкурка — в прошлом году помощник министра Лю поднес её Чэнбину. Забирай её себе, выделаешь как захочешь. Мех там отменный, на рынке такого не сыщешь.
То были слова, сказанные Хаосюэ сестре наедине, и когда Фанчунь так бесхитростно выложила их перед хозяйкой Восточного поместья, Хаосюэ стало невыносимо неловко. Она смущенно пробормотала:
— Раз это дар зятю, как же я могу его забрать?
Цинъюань усмехнулась, не отрывая кисти от бумаги:
— Мы же все свои люди, одна шкурка — невелика потеря. Берите и не сомневайтесь.
Когда приглашения были закончены, Фанчунь увлекла кузину в Западное поместье за подарком. Хаосюэ шла следом и тихо спросила:
— Этот пир, что устраивает госпожа Чэнь… Он только для знатных дам?
— Не только, — отозвалась Фанчунь. — Раз чиновники на отдыхе, они придут вместе с женами. Мужчины соберутся в одной зале, женщины — в другой. Сестрице Цинъюань только пожаловали титул, ей надобно заводить знакомства.
Хаосюэ понимающе кивнула и с улыбкой добавила:
— Ты говорила, что зятя после Нового года ждет повышение. Коли выйдет указ, ты тоже станешь настоящей госпожой с титулом гаомин.
Она завела эту речь лишь затем, чтобы проверить, грезит ли еще Фанчунь о разводе. Но, к её досаде, та более не заикалась о разлуке. Напротив, Фанчунь с надеждой рассуждала:
— Коли повысят, верно, это будет уже четвертый ранг!
Позже, покидая поместье Командующего, Хаосюэ чувствовала на душе тяжесть. Сердце её было полно горечи и смятения.
Её преданная служанка Цюэ-эр была с ней заодно и негодовала не меньше хозяйки:
— Эта супруга командующего воистину подобна Адоу, которого не поднять! Еще недавно она твердо вознамерилась развестись, а теперь, прознав о скором повышении господина, спит и видит себя важной госпожой с титулом. О разводе — ни слова!
Лицо Хаосюэ оставалось бесстрастным. В отличие от скрежетавшей зубами служанки, она была куда более сдержанна.
Лисья шкурка ровно лежала на её коленях; Хаосюэ медленно поглаживала мех — вещи в доме Шэнь и впрямь были отменного качества. Чем же заслужила Фанчунь такое право — владеть всем этим! Сразу после праздников всё семейство переберется в столичную усадьбу, и грядущий пир — её последний шанс. Коли упустит его сейчас, другого случая более не представится.
Чэнбин… Любовь не знает доводов рассудка. Хаосюэ и сама понимала, что поступает дурно, но не могла усмирить алчное сердце, желавшее обладать им безраздельно. Шэнь Чжэ был статен, красив, и будущее его сулило великий блеск. После встречи с таким мужчиной, за кого бы она ни вышла впредь, счастья ей не видать.
Тем временем Цинъюань без лишней суеты готовила пир. За три дня до торжества она вместе с Фанчунь отправилась в повозке развозить приглашения, заезжая в каждый дом.
Фанчунь мало что смыслила в обычаях столичного края. Выйдя за Шэнь Чжэ, она ни разу не устраивала приемов дома; лишь единожды они давали обед в ресторане «Хунъянь», но и тогда всё устроил муж, а ей оставалось лишь явиться в назначенный час. Посему её крайне удивляло, зачем Цинъюань взялась развозить весточки именно за три дня.
— Есть ли в том какой-то особый смысл? — спросила она, прижимая к себе грелку для рук.
Цинъюань, передав визитную карточку привратнику поместья командующего пехотой, негромко пояснила:
— В столице и округе есть такое правило: за три дня — это приглашение, за два — призыв, а в тот же день — лишь зазывание. Чтобы выказать почтение, надобно присылать весть за три дня — тогда гости успеют уладить домашние дела и явиться на пир с должным спокойствием и достоинством.
Фанчунь лишь охнула. Она всё больше чувствовала себя бестолковой деревенщиной. Эта девушка, что была младше её на три года, вовсе не казалась невесткой — она была точно старшая в роду. Фанчунь не только не могла ей помочь, но и сама нуждалась в её наставлениях на каждом шагу.
Пока она предавалась стыдливому сокрушению, супруга командующего пехотой, госпожа Хань, лично вышла встретить гостей. Лицо её сияло радушной улыбкой:
— Ах, госпожа Шэнь! К чему такие церемонии? Могли бы просто прислать слугу, зачем же вы сами утруждали себя дорогой?
Фанчунь украдкой наблюдала за Цинъюань. Та лишь нежно улыбнулась и с безупречным изяществом направилась к госпоже Хань, протягивая ей руки для приветствия.
[1] Верительный знак
Добавить комментарий