В комнате царил полумрак, похожий на зыбкий, тягучий сон.
За окном полоснула молния, и под полуоткрытую раму хлынул синеватый электрический свет. Блик отразился на лице Шэнь Жуня, сделав его мертвенно-бледным и почти пугающим.
Цинъюань не могла сразу переварить его слова. Она слегка нахмурилась, словно прикладывая неимоверные усилия, чтобы что-то осознать.
Горячий пот, прошибивший её в душном шкафу, теперь остыл, и влажное платье липкой тканью неприятно прилегало к телу. Ливень бушевал вовсю, а порывы ветра трепали пряди у её лица. Она склонила голову, смахивая волосы о плечо. Капли дождя с грохотом барабанили по выставленной оконной раме, быстро пропитывая тонкую шелковую ткань занавеси. Цинъюань поднялась и с натянутой улыбкой произнесла:
— Как же я забыла закрыть окно? Глядите, всё в комнате залило.
Она подошла к окну и подняла руку, чтобы убрать подпирающий шест. Рукав её платья соскользнул, обнажив белую нежную кожу предплечья, но она тут же незаметно одернула его. В неловкие моменты всегда нужно найти себе какое-то дело, но когда окно было закрыто, она вновь почувствовала себя неприкаянной. Взор её блуждал, она не смела взглянуть на него: то оправляла подол, то поправляла прическу. Наконец, под его спокойным взглядом она упала духом и присела обратно.
— Господин Командующий… неужто вы сейчас просите моей руки?
Шэнь Жунь заметил, как густо она покраснеела — вот, оказывается, как выглядит эта девушка, когда ей не по себе. Опершись подбородком на руку, он едва заметно улыбнулся и подтвердил:
— Именно так.
Цинъюань во все глаза смотрела на него. Его улыбка была пленительной, но от неё у девушки по коже бежали мурашки. Она сидела напротив него как на иголках и, лишь собравшись с мыслями, заговорила:
— Знаете, почему я пряталась от вас, господин Командующий? Я боялась, что вы скажете именно это.
Шэнь Жунь хмыкнул:
— Мои искренние слова столь неприятны на слух? Или Четвёртая барышня предпочитает лишь сладкие речи?
Цинъюань растерянно покачала голвой:
— Я вовсе не это имела в виду, просто… никак не возьму в толк. Род Се хоть и знатен, но я — всего лишь дочь наложницы, к тому же обремененная виной, оставленной моей матерью. Неужто господину Командующему не стоит поразмыслить еще раз? Такой союз станет посмешищем для всей столицы.
— Посмешищем? — он опустил глаза, словно пробуя это слово на вкус, и на его лице отразилось явное пренебрежение. — Когда на наш род Шэнь обрушились невзгоды, желающих посмеяться над нами было в избытке. Я меньше всего боюсь стать чьим-то посмешищем, ибо чем громче они смеются сегодня, тем горше я заставлю их плакать завтра. Я уже говорил вам, барышня, что мне нет дела до знатности рода. Вы девушка умная и не можете не понимать, к чему клонились мои неоднократные попытки сблизиться с вами.
Он на мгновение замолчал, и его глаза впились в неё, пронзая саму душу.
— На самом деле, барышня, вы всё прекрасно понимаете. Вы просто боитесь об этом думать, не в силах постичь, с чего это влиятельный сановник вдруг «объелся белены» и положил глаз на ничтожную дочь наложницы. И есть еще кое-что: вы стремитесь к самосохранению. У вас есть дар предвидения — вы видите, что нынешний блеск, подобный кипящему маслу в огне, не будет вечным. Пройдет пара лет, и это величие выгорит, превратившись в холодный пепел. Разве я не прав?
Цинъюань замерла. В этот миг она осознала, что за все их встречи так и не разгадала этого человека. Под маской властности скрывалась тонкая, проницательная натура, закаленная годами страданий. Он был горд, но склонен к постоянному самоанализу. Такие люди пугают: ты еще сам не осознал перемену в своих мыслях, а он уже видит их как на ладони. Он понимает тебя лучше, чем ты сама, и каждый раз перед ним чувствуешь себя пойманным преступником. Вспомнив, как она открыла шкаф и увидела его, сидящего прямо перед ней, Цинъюань почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Такого испуга ей хватило на всю жизнь.
Она выдавила улыбку, с трудом подбирая слова:
— Господин Командующий слишком много надумывает, у меня и в мыслях…
— Неужели? — он продолжал лениво изучать её. — Если и впрямь нет, то мне и вовсе не страшно породниться с домом Се. Пойду прямо сейчас к вашей бабушке и всё объясню. Сегодня передадим дары, а в следующем месяце — свадьба. Как вам такое?
Цинъюань похолодела. Она не знала, шутит он или говорит всерьез, но понимала одно: нельзя малодушно соглашаться лишь из страха обидеть его. Этот человек был из тех, кто слов на ветер не бросает.
— Я… — пролепетала она, — я ведь только позавчера обещала Третьему молодому господину дать ему шанс поговорить с родителями. Если господин Командующий явится к бабушке сейчас, разве это не выставит меня бесчестной и вероломной? Я не знаю, почему вы выделили именно меня, но я знаю одно: «мало добродетели при великой милости» и «низкий талант при высокой должности» — это две из трех величайших опасностей под небесами. У меня нет ни того статуса, ни той добродетели, и даже если я пойду за вами, господин Командующий, боюсь, наш путь не будет долгим.
Он негромко хмыкнул. Эта девчушка сейчас и впрямь оказалась в безвыходном положении. Если позволить ей говорить искренне, она наверняка в глубине души считает Ли Цунсиня куда более подходящей парой. Пусть в доме Ли полно родни, но титулованный наследник Даньян не занимает ключевых постов при дворе, а значит, над их родом не висит угроза великих потрясений. К ним не придут с указом об «истреблении девяти поколений» — в конце концов, Государь не станет рубить голову самому себе и своим сородичам. Если она наберется терпения, то через годы её ждет покой. Пусть это будет долгий путь, пусть жизнь будет пресной, точно вода… Ей, кажется, всё равно. Почему? Ответ кроется в судьбе её матери. В глазах Цинъюань супружество — это лишь способ выжить, не более того.
Потому спешить было нельзя, как нельзя было и толкать её на бесчестный поступок. Шэнь Жунь сменил тактику и пошел в обход:
— Раз Четвёртая барышня так говорит, то оставим все решения до возвращения молодого наследника в Ючжоу. Я не стану требовать ответа немедленно. И вам, барышня, при виде Шэнь Жуня не нужно больше дрожать, точно мышь перед котом, а уж тем более — прятаться в шкаф.
«Бьет по больному!» — подумала Цинъюань. Он нарочно снова упомянул этот шкаф, и ей, при всём негодовании, оставалось лишь натянуто улыбнуться:
— То происшествие… было весьма постыдным. Давайте оставим его в прошлом и не будем поминать.
Летний ливень как быстро пришел, так быстро и утих. Постепенно дождь сошел на нет, и мир окутала тонкая дымка влаги. Из окна было видно, как листья гинкго в саду засияли нежной зеленью; стоило солнцу выглянуть — и они вспыхнут изумрудным блеском.
Они сидели друг напротив друга в тишине, нарушаемой лишь далеким, едва слышным пением сутр. В воздухе плыл тонкий аромат сандала; он дурманил чувства, заставляя голову слегка кружиться.
— Четвёртая барышня…
Он попытался разрушить эту затянувшуюся, холодную тишину. Она мельком взглянула на него, и в её глазах промелькнуло смущение.
Но, позвав её, он замолчал, словно желая подольше подержать вкус её имени на языке.
Снаружи внезапно прояснилось. Небо, еще недавно затянутое тучами, разом посветлело. Донеслось приглушенное ржание коней. Шэнь Жунь, привыкший за годы службы к бдительности, поднялся и подошел к двери. Нефритовый пояс подчеркивал его тонкую талию; со спины он казался стройным и высоким, точно стебель молодого бамбука.
Лишь когда он отошел, Цинъюань смогла успокоиться. Она тихо спросила:
— Господин Командующий, во дворце и впрямь готовятся к отбору наложниц?
— Гм… — отозвался он. — Этим ведает Палата внутренних дел, к Ведомству дворцовой стражи это отношения не имеет. — Он на миг задумался и обернулся: — Неужто Четвёртая барышня задумала попытать счастья и отправиться во дворец?
Цинъюань с улыбкой возразила:
— Вовсе нет. Просто вчера я видела евнуха, прибывшего в поместье к бабушке. Меня в тот миг не было рядом, вот я и гадаю, зачем он пожаловал.
Зачем пожаловал? Разумеется, передать устную волю императора. О предстоящем отборе он кое-что знал, хоть и не вникал в подробности. Его гвардию задействовали лишь для торжественных выездов при коронации Императрицы; отбор же рядовых наложниц был делом слуг из Палаты внутренних дел. Использовать для этого дворцовую стражу было бы всё равно что палить из пушки по воробьям.
— В этом году будет большой отбор. Дочери всех чиновников подходящего возраста могут быть представлены ко двору. Но предупреждаю сразу: если Четвёртая барышня решит отправиться во дворец, Шэнь Жунь приложит все силы, чтобы вы провалили отбор. Так что даже не помышляйте об этом пути.
«Посмотрите на него! — подумала она. — С виду благородный муж, а в душе — сущий тиран». Цинъюань произнесла:
— Хоть я и ищу возмездия, я не хочу губить ради этого всю свою жизнь. Я дорожу собой и никогда не стану ввязываться в дело, где урон для меня будет больше, чем для врага.
Шэнь Жунь немного удивился:
— Но разве стать императорской наложницей — не мечта многих благородных девиц? Один прыжок через «Драконьи врата» — и вся семья в фаворе.
— Вы — приближенный Государя. Неужто жизнь наложниц во дворце и впрямь слаще, чем на воле? — Она тоже поднялась и медленно подошла к дверям. Природа после дождя обновилась; даже горные хребты вдали казались более величественными и суровыми. Она пристально смотрела вдаль, но голос её звучал легко: — Мне нравится моя нынешняя жизнь. Хоть на плечах и лежит тяжкий груз, на сердце у меня спокойно. Если нужно по делам — я докладываю бабушке и могу выйти в свет. Разве у дворцовых наложниц есть такая свобода? Во дворце можно стяжать славу для рода, но ценой этой славы станет вся жизнь. К тому же, там столько женщин, и каждая из кожи вон лезет, чтобы угодить Государю… а я хочу, чтобы мой будущий муж угождал мне. Во дворце это невозможно.
Это было требование? Она сказала так прямо — она хочет, чтобы он искал её расположения? Командующий Шэнь задумался. В своей жизни он еще ни разу не заискивал перед женщиной, а уж перед такой девчушкой — и подавно. Но раз уж он решил создать семью и нашел подходящую хозяйку для своего дома, стоило приложить усилия.
— Есть ли у Четвёртой барышни заветное желание сейчас? — спросил он. — Шэнь Жунь может найти способ унять ваш гнев и отомстить за обиды. А когда с этим будет покончено, вы сможете выйти за меня.
Всё то возвышенное настроение, с которым Цинъюань любовалась горами и лесами, мигом испарилось после его слов. Она всё еще улыбалась, но улыбка эта выглядела довольно жалко.
— Господин Командующий весьма искренен, но отчего же вы не спросите, люблю ли я вас?
Шэнь Жунь слегка склонил голову набок, и на его лице отразилось искреннее недоумение:
— Разве Четвёртая барышня не любит Шэнь Жуня?
Цинъюань поперхнулась:
— А разве я обязана вас любить?
Эти слова были подобны палке, засунутой в осиное гнездо. Он развернулся к ней всем корпусом и, нависая над ней, произнес:
— А ну-ка повтори еще раз: «Я не люблю Шэнь Жуня».
В ушах у Цинъюань снова зазвенело. Она попятилась, сдавая позицию за позицией, и наконец выдавила из себя:
— Я… я… я и не говорила, что не люблю…
— Значит, любишь. — Его торжествующая улыбка была самой пленительной на свете, а уж этот блеск в глазах, искрящийся и нежно ласкающий её лицо… Он картинно сложил руки в приветствии: — Шэнь Жунь благодарит Четвёртую барышню за её высокое расположение.
Цинъюань густо покраснела. В её ответном реверансе чувствовалось всё её безмолвное негодование.
Ну что это за человек! Только что ведь уговорились подождать возвращения Ли Цунсиня, и вот он снова идет напролом.
— Господин Командующий, вы должны держать свое слово, — набравшись смелости, промолвила она. — Я только позавчера ответила Третьему молодому господину, дав ему шанс. Ваше нынешнее поведение ставит меня в крайне неловкое положение.
Он же проявил «великодушие»:
— Пока Ли Цунсинь не вернулся, Шэнь Жунь дозволяет барышне сидеть на двух стульях.
Цинъюань снова лишилась дара речи. Переспорить его было невозможно; она редко когда не находила слов для отпора, но сейчас была бессильна. Откуда на свете берутся такие толстокожие и красноречивые мужчины? Она понуро пробормотала:
— Я хочу вернуться домой.
— Отчего же? — спросил он. — Шэнь Жунь проделал путь в десятки ли именно для того, чтобы сопроводить вас до конца поминальной службы по вашей матушке.
Услышав это, Цинъюань на мгновение замерла.
Командующий часто использовал служебное положение в личных целях, донимая её своими визитами. Она-то думала, что и в этот раз он явился лишь ради того, чтобы призвать её к ответу за сватовство Ли Цунсиня. Но его слова заставили её увидеть в нем нечто достойное. Прежде она лишь трепетала перед ним, видя в нем всевластного временщика, стяжателя и коварного интригана. Теперь же среди этих «черных пятен» вдруг блеснул алый огонек — искренность, скрытая за маской цинизма. И неважно, правду он говорил или лгал — ей было трудно не растрогаться.
Сказать по совести, в прежние годы в день памяти матери дедушка и бабушка Чэнь всегда были рядом с ней. В этом же году, в доме Се, за все семь дней никто из «хозяев» даже не поинтересовался её делами. Она в одиночестве возжигала благовония и преклоняла колени, и рядом с ней, не считая служанок, не было ни одной родной души. Она и не надеялась на сочувствие, зная, что ждать его не от кого, но его слова вызвали в её душе щемящую грусть.
Она опустила глаза и тихо промолвила:
— Сопровождать меня на службе… Если об этом узнают, бог весть, что станут болтать у нас за спиной.
Он знал о её опасениях и лишь ответил:
— Шэнь Жунь дождется окончания службы, дабы задать барышне несколько вопросов. Ведомство дворцовой стражи ведет важное расследование — кто посмеет распускать досужие сплетни о праведном деле?
И он действительно остался. Весь обряд он стоял подле неё. Когда пришло время сжигать свитки с сутрами, которые ей полагалось предавать огню собственноручно, и настоятельница подносила их барышне, он всякий раз незаметно подавал ей руку, помогая. Эти его скрытые, почти интимные жесты участия отозвались в её сердце странным теплом.
На обратном пути Баосянь лишь лукаво улыбалась. Цинъюань понимала причину этой улыбки и, хоть и старалась сохранять невозмутимый вид, чувствовала себя неловко.
— Господин Командующий ни на кого и взгляда доброго не бросит, кроме как на барышню, — Баосянь развернула платок и протянула ей храмовое угощение — фрукты. — Такой чести удостоена лишь наша барышня, грех не оценить по достоинству. И впрямь, прежде я думала, что он лишь забавляется и нет в нем истинного чувства. Но поглядите сами: такой высокий господин раз за разом совершает долгий путь между Ючжоу и столицей ради вас. Подумайте сами: захоти он просто увидеть вас — прислал бы стражника в поместье с приказом явиться на допрос, и разве вы смогли бы отказать? Но он щадит барышню, не хочет утруждать вас в такую жару и предпочитает сам лишний раз проделать этот путь.
Цинъюань и сама всё понимала, но её спокойный нрав не позволял ей броситься в этот омут с головой. Она лишь предостерегла Баосянь:
— Давай оставим эти речи для личных бесед. Не вздумай болтать при Чуньтай. В нашем дворе у стен есть уши, и не ровен час — случайное слово обернется бедой. Раз уж я дала надежду Третьему молодому господину, я не могу вести себя двулично. Честь не дается даром, её нужно заслужить. Если про меня станут говорить, будто я «получив Лун, мечтаю о Шу», кем же я тогда стану в глазах людей!
Баосянь тяжко вздохнула, сопереживая хозяйке:
— Ох, оба господина — завидные женихи, и обе партии — на славу.
Цинъюань лишь улыбнулась:
— В каждом доме свои тяготы. В доме хоу придется ладить со свекровью, а в поместье Командующего — будущее туманно и опасно. Неужто ты думаешь, что на свете бывает так, чтобы всё шло как по маслу? — Она покачала головой: — Нет, так не бывает.
Самая большая разница, пожалуй, заключалась лишь в искренности чувств: если любовь по-настоящему глубока, то любые преграды перестают казаться таковыми. Но сейчас важнее всего было то, что она не любила никого. А раз любви нет, нужно взвешивать каждый шаг, и в конечном счете не так уж важно, с кем именно она свяжет свою судьбу.
Цинъюань опустила голову и откусила кусочек фрукта; приторно-сладкий вкус заполнил рот. Немного помолчав, она спросила:
— Как думаешь… вернется ли сегодня Командующий в столицу?
Баосянь ответила, что, скорее всего, вернется:
— Если старший господин Се не в отпуске, то Командующий в его поместье не останется — не пристало деверю ночевать под одной крышей с невесткой в отсутствие брата.
Цинъюань медленно кивнула, и на сердце у неё стало тоскливо. Выходило, что из-за неё люди страдают. И Ли Цунсинь, и Шэнь Жунь — оба проводят дни в изнурительных разъездах ради неё. Ей было бесконечно неловко: долг рос, и как она сможет расплатиться с ними в будущем?
Наконец, семидневная поминальная служба была благополучно завершена. Когда они добрались до дома, солнце еще не успело сесть. Цинъюань направилась в сад Хуэйфан, чтобы доложить старой госпоже о возвращении. Едва войдя, она увидела Юэцюань, которая распоряжалась накрывать стол в зале для пиршеств. Заметив барышню, та улыбнулась:
— Старая госпожа только что поминала вас, Четвёртая барышня, говорила, что вам пора бы уже вернуться.
Цинъюань кивнула и взглянула в сторону главных покоев:
— Бабушка уже велит подавать ужин?
— Старая госпожа распорядилась, чтобы сегодня все обедали в саду. Не уходите к себе, барышня, скоро начнем трапезу, — Юэцюань заговорщицки подмигнула ей и прошептала: — Матушка-госпожа и барышни уже внутри. Велено было, как только вернетесь, сразу заходить к ним.
Цинъюань понимала: разговоров о дворцовом отборе не избежать. Впрочем, при её нынешнем статусе, пока её официально не записали в дочери законной супруги, опасаться дворца ей не стоило. Да и мачеха ни за что не позволит ей взлететь так высоко — ведь тогда Цинъюань сможет вернуться и поквитаться с ней. Так что среди всех четырех сестер она была самой «неподходящей» кандидатурой и могла оставаться в стороне.
Но почему бы не послушать, что говорят другие? Она приподняла подол платья и взошла на крыльцо. Деревянные перекрытия и стены не обладали доброй звукоизоляцией, и не успела она сделать и пары шагов, как до её слуха донесся бесстрастный голос госпожи Ху, прямо вопрошавший старую госпожу:
— Как вы считаете, матушка, кого из девочек лучше отправить на отбор?
Добавить комментарий