— Поступки госпожи-жены становятся всё более бесстыдными, — произнесла Баосянь, поддерживая Цинъюань под руку. Помолчав, она нерешительно взглянула на хозяйку: — За всё это время стало ясно, что Старшая барышня куда лучше тех двоих. К чему госпоже так плести интриги против неё?
Цинъюань, шагая обратно по вымощенной сизым камнем дорожке, тихонько вздохнула.
Она видела, как зарождались чувства между Цинхэ и Ли Гуаньлином. Их первая, полная трепетной осторожности встреча на Весеннем пиру, и та фраза Ли Гуаньлина: «Впредь тебе больше не придется ходить на Весенние пиры» — всё это заставляло её искренне радоваться за Старшую сестру. Казалось, в давно оговоренный брак уже ничто не сможет вмешаться. Кто же знал, что на дом Се обрушится такая беда, и всей семье прикажут спешно перебраться в Ючжоу. То, что дом бо Кайго пока занял выжидательную позицию, — дело житейское. Но если сердце Ли Гуаньлина не остыло, разве расстояние в тысячи ли станет помехой для свадьбы?
А теперь госпожа Ху переменила свои намерения. На словах — не желает отпускать Старшую барышню в дальние края, а на деле — ею движет холодный расчет и подозрительность.
Цинъюань неспешно покачала круглым веером:
— Госпоже-жене есть о чем тревожиться. В Хэнтане остались огромные владения. Вернуться мы не можем, а продать их сейчас непросто. Если Старшая сестра окажется поблизости и возьмет их под свое крыло, разве это не принесет выгоду ветви госпожи-наложницы Лянь?
Баосянь лишилась дара речи. Поразмыслив, она отозвалась:
— Я-то думала, госпоже просто невыносимо видеть, как Старшая барышня выходит замуж в столь знатный дом. Кто бы мог подумать, что за этим стоят такие выгоды!
Цинъюань усмехнулась:
— Пусть уж лучше никому не достанется. Пройдет пара лет, карьера господина-отца наладится, усадьбу оставят как загородный дом, а прочие поместья да лавки попросту распродадут. Вот почему Старшей сестре нельзя выходить замуж. Выйди она — и ей наверняка поручат приглядывать за семейным добром. А если она будет приглядывать за ним слишком долго и что-нибудь присвоит? Семье Се придется проглотить обиду — не пойдут же они судиться с домом бо Кайго!
Выслушав это, Баосянь подняла глаза на Четвёртую барышню:
— Барышня, и сколько же у вас умов в голове сокрыто?
— Один, — с грустью ответила Цинъюань. — Если бы по возвращении бабушка и господин-отец заботились обо мне так же, как бабушка с дедушкой в семье Чэнь, мне бы и одного ума не понадобилось напрягать. Но теперь иного пути нет. Если я не научусь просчитывать каждый шаг, меня сживут со свету, а я и понять ничего не успею.
Баосянь, зная о её тяготах, с сочувствием кивнула.
— А как же Старшая барышня… Неужели вы будете спокойно смотреть, как госпожа рушит её судьбу?
Цинъюань умолкла. Подумав, она ответила:
— Мне не с руки говорить об этом прямо. Я знаю, что на сердце у Старшей сестры, но кто поручится, что и сама госпожа Лянь не помышляет о расторжении помолвки? Стоит мне обмолвиться хоть словом, и меня тут же обвинят в сплетнях и раздорах. Я лишь девица из внутренних покоев, ни к чему мне навлекать на себя такую беду.
Она всегда сохраняла ясность ума. Порой эта трезвость рассудка могла показаться бессердечием. В глубине души ей и самой хотелось бы поддаться порыву, но её сковывало слишком много опасений. Каждый её шаг требовал троекратного раздумья, ведь если у других в час беды был путь к отступлению, то за её спиной не было никого.
Баосянь не стала оспаривать решение хозяйки. В этих глубоких дворах каждый метет снег лишь перед своими дверями. Окажись Старшая барышня на её месте, вряд ли она стала бы её предостерегать.
Они вернулись в павильон Даньюэ. Пока Чуньтай хлопотала, готовя чистую воду для умывания, Цинъюань присела за стол. Заметив коробку со сладостями, она спросила, откуда это.
Чуньтай ответила:
— Старшая барышня прислала со служанкой Синьюй. Сказала, это знаменитые ючжоуские слоеные лепешки с розой, просила вас отведать.
Цинъюань взяла одну. Выпечка была изящной, с узором «сороки на ветвях сливы». Она с улыбкой произнесла:
— Старшая сестра слишком заботлива. Разве я смогу осилить целую коробку?
С этими словами она велела Чуньтай принести блюдце, аккуратно выложила на него шесть лепешек, а остальные убрала обратно в коробку. Повернувшись к служаночке Сяоси, она поручила:
— Отнеси эту половину обратно Старшей барышне, поблагодари её от моего имени и проследи, чтобы коробка попала прямо ей в руки.
Сяоси звонко согласилась и, под палящим солнцем, понесла коробку к павильону Ханьсян. У лунных ворот она издали заметила Синьюй, которая присматривала за мытьем головы младших служанок. Сяоси подошла, присела в поклоне и сказала:
— Сестрица Синьюй, наша Четвёртая барышня велела поблагодарить Старшую барышню. Целую коробку ей не съесть, поэтому она велела вернуть половину.
Синьюй удивилась, но промолчала. Взяв коробку, она произнесла:
— Ступай обратно, Старшая барышня сейчас отдыхает.
Сяоси стояла на своем:
— Наша барышня строго-настрого велела передать прямо в руки.
Синьюй удивилась еще больше, но закивала головой. Дождавшись, пока Сяоси скроется за воротами, она вернулась в покои.
Цинхэ вовсе не спала. Приподнявшись, она спросила:
— В чем дело?
Синьюй с улыбкой ответила:
— Уж не знаю, что сталось с Четвёртой барышней. Обычно она так любит сладости, а сегодня отчего-то аппетит пропал.
С этими словами она открыла крышку.
Шесть слоеных лепешек с розой лежали ровным рядом, но самая верхняя была разломлена надвое. Пара сорок, что прежде сидела на одной ветви сливы, предвещая радость, теперь была обращена спинами друг к другу, разлученная, словно небо и земля…
Синьюй ошеломленно посмотрела на Цинхэ:
— К чему это Четвёртая барышня?
Лицо Цинхэ побледнело как полотно. Она поспешно встала и бросилась в покои госпожи-наложницы Лянь.
Тем же вечером госпожа-наложница Лянь с чашей свежесваренной каши из ласточкиных гнезд переступила порог кабинета Се Шу.
Ей еще не исполнилось и сорока, и она сохраняла пленительную привлекательность. Се Шу в свое время дарил частицу сердца каждой из своих женщин, и память о былых чувствах делала их встречи теплыми, полными тихих разговоров.
Госпожа Лянь славилась мастерством массажа. Встав позади Се Шу, она принялась разминать ему плечи. Её тонкие пальцы двигались с нужной силой, а голос звучал мягко и нежно:
— Господин в эти дни так утомился. Хоть я ничем не могу помочь, но сердце мое изболелось от тревоги.
Се Шу угукнул и ответил:
— Не тревожься. Раз Шэнь Жунь принял доклад, он не станет его утаивать. Сын Неба, прочтя его, поймет мои помыслы. Если я не ошибаюсь, со дня на день должен прибыть указ о моем вызове ко двору.
Госпожа Лянь тихонько хмыкнула и тоскливо умолкла.
Её молчание вызвало у Се Шу любопытство. Погладив её по руке, он спросил:
— Тебе есть что сказать?
— Нет… — прошептала госпожа Лянь. — Только… не знаю я, когда господин вернется. Боюсь, что в ваше отсутствие в доме стрясется беда, и нам с дочерью не на кого будет опереться.
— Странные речи, — повернулся к ней Се Шу. — Какая беда может стрястись в доме? Вы — полноправные хозяйки, кто посмеет вас притеснять?
Раз уж разговор зашел об этом, настало время госпоже-наложнице Лянь пустить в ход свое умение лить слезы. С глазами, полными слез, она трогательно прильнула к коленям Се Шу и, подняв лицо, промолвила:
— Господин, за всю жизнь я родила лишь одну Цинхэ. Она — ваша старшая дочь. Любите ли вы её, господин?
Се Шу ответил, что это разумеется само собой:
— Цинхэ — моя плоть и кровь, как же мне её не любить?
— Но сейчас кое-кто плетет интриги против Цинхэ, желая разорвать её помолвку с домом бо Кайго. Господин, наш дом ведь не пал в прах. Если бы мы сами отступились из-за трудностей — это одно дело. Но сейчас, когда всё благополучно, своими же руками рушить будущее ребенка — где это видано? Цинхэ — чистая и непорочная девушка. Сегодня просватать за одного, завтра — за другого… Это позор не только для Цинхэ, но и для вас, господин. — Госпожа Лянь опустила голову и прошептала: — Господину не нужно спрашивать, кто этот человек, вы и сами знаете. Когда дом бо Кайго впервые завел речь о родстве, матушка-госпожа готовила им Вторую барышню. Кто же знал, что они выберут Старшую? Она до сих пор затаила обиду. Она — главная жена, браки детей в её руках, а я и слова сказать не смею. Вот почему я так боялась, что в ваше отсутствие в доме случится беда. Я пришла умолять господина: ни в коем случае не соглашайтесь на расторжение помолвки. Ради нашей былой любви, умоляю, сжальтесь над Цинхэ.
Выслушав это, Се Шу не на шутку рассердился:
— Откуда взялись эти пустые сплетни? Даже если госпожа-жена впадет в беспамятство, у старой госпожи ум ясный, как зеркало. Чего ты вздор болтаешь?
Госпожа Лянь, разумеется, не стала бы рассказывать, что разгадала тайну Небес по разломанной лепешке, которую вернула Четвёртая барышня. Это звучало бы слишком нелепо. Разве можно бросаться такими обвинениями без доказательств? Чего доброго, господин еще и прогневается. Поэтому она твердо стояла на том, что слухи донеслись из парка Хуэйфан. Господин ни за что не пойдет допытываться у старой госпожи, ведь если матушка рассердится, что они выведывают секреты главных покоев, Се Шу и сам не оберется хлопот.
— Господин всем сердцем верит матушке-госпоже, но знаете ли вы, что она за вашей спиной обирает нас и урезает наше содержание? — Госпожа Лянь горько усмехнулась. — Взять хотя бы эти винные чаны. Добрых шесть-семь из них мы с двором Люхуа наполнили нашими кровными. Откуда у нас такие деньги? Всё это сэкономлено по крохам, оторвано от себя! А она заставила нас отдать, грозясь в противном случае пустить в ход свадебные дары Старшей барышни и приданое невесток… Господин, вы сидите в тени под самой лампой и ничего не видите, тьма кромешная. Если вы не наведете порядок, рано или поздно Ху Вэньчжо удавит весь наш дом.
Тут уж Се Шу посуровел. Он никогда не вникал в дела внутренних покоев. У женщин вечно так: сегодня одна в обиде, завтра другая, и кто прав, кто виноват — в двух словах не разберешь. Стоит одной прийти с жалобами, как тут же нарисуется другая с не менее свирепым лицом. Обе — его женщины, и он не желал этого слушать, потому что не мог рассудить эти домашние дрязги и не желал выступать ничьим судьей.
От слез госпожи Лянь у него разболелась голова, и остатки былой нежности развеялись без следа. Он грубо бросил:
— Довольно. В этом деле я сам приму решение. А теперь ступай к себе.
Выйдя из кабинета, госпожа Лянь ничуть не жалела, что не смогла добиться ласки от господина. В молодости ищешь нежной любви, а в её годы все мысли — лишь о детях. Раньше у неё не было повода выплеснуть эту застоявшуюся желчь, а сегодня, воспользовавшись бедой Цинхэ, она вылила всю черную грязь из души и заодно показала господину истинное лицо Ху Вэньчжо. Считай, осталась в выигрыше.
На следующий день, как и предвидел Се Шу, к их воротам прибыл посланник с устным указом Сына Неба о вызове ко двору. Весь дом возликовал. До этого им словно запечатали рты, не давая вымолвить ни слова, а теперь Государь сам повелел ему говорить, давая шанс лично предстать и вернуть утраченную славу.
Се Шу отправился в парк Хуэйфан, чтобы попрощаться со старой госпожой.
— Матушка, теперь вы можете быть спокойны. Семья Се из поколения в поколение служила двору, и на моем веку эта цепь не прервется. Прибыв в столицу, я лично всё разъясню Сыну Неба. Попрошу лишь милости искупить вину заслугами. Даже если мне суждено пасть в бою, я уберегу покой нашей семьи.
Эти слова были дурной приметой. Старая госпожа сплюнула:
— Дело-то радостное, к чему накликать беду! Раз уж Командующий Шэнь вызвался помочь, считай, во Внутренних покоях дворца у тебя есть надежная опора. Ступай со спокойным сердцем.
Се Шу согласился. Перед уходом он бросил взгляд на госпожу Ху и, сложив руки в поклоне перед старой госпожой, многозначительно произнес:
— В последнее время мы пережили немало бурь, сейчас семье как никогда нужно единство. В старину говорили: храни простоту и держись заведенного порядка. Если всё останется как есть — это станет для меня величайшей помощью.
Старая госпожа была женщиной мудрой. Услышав это, она тотчас всё поняла. В душе она тоже осудила эгоистичные козни госпожи Ху и твердо ответила:
— Пока я в доме, я сумею удержать всех в узде.
Госпожа Ху, стоявшая рядом, прекрасно расслышала эти слова. Хоть господин и не сказал прямо, ясно было, что речь идет о браке Цинхэ со старшим сыном дома бо Кайго. Как эти вести дошли до павильона Ханьсян? В тот момент, кроме Цинъюань, рядом никого не было. А поскольку они с Цинхэ близки, сомневаться не приходилось: это она донесла весточку.
Сердце госпожи Ху пылало от гнева, но сейчас ей оставалось лишь подавить его. Проводив взглядами господина, который ударил по коню плетью и помчался в столицу, домочадцы вернулись во внутренние покои.
Когда все собрались расходиться, госпожа Ху всё же окликнула Цинъюань:
— Погоди-ка, Четвёртая. У меня к тебе разговор.
Лишние люди разошлись. Цинъюань слегка вздохнула, но она с самого начала понимала: вмешавшись в это дело, выйти сухой из воды не удастся. Впрочем, бояться было нечего. Между ней и госпожой Ху с её дочерью накопилось столько старых и новых обид, что притворяться непричастной всё равно не вышло бы. Поэтому она с покорной улыбкой отозвалась:
— Слушаю вас, матушка-госпожа.
Госпожа Ху была мастерицей притворства: лицо её оставалось бесстрастным, а голос, обращенный к старой госпоже, звучал мягко и вкрадчиво:
— В нашем доме прежде не бывало такого, чтобы слова, сказанные в главных покоях, тотчас разлетались по округе. Четвёртая барышня вернулась к нам всего полгода назад и многого еще не знает; было бы лучше наставить её в правилах.
Старая госпожа, утомленная дневными заботами, не желала выступать судьей в этой распре. Она лишь подперла голову рукой и закрыла глаза.
Встретив холодный отказ, госпожа Ху почувствовала неловкость, но, справившись с собой, обратилась к Цинъюань:
— Те слова, что мы вчера вели со старой госпожой… Это ведь ты передала их Старшей сестре? Я знаю, вы с ней близки, но есть вещи, о которых не след болтать. И ладно бы только это, но сеять раздоры между кровными родственниками — в этом твоя вина.
Выслушав её, Цинъюань почтительно склонилась:
— Матушка-госпожа справедливо корит меня. Однако вчера, вернувшись из парка Хуэйфан, я не видела ни Старшей сестры, ни госпожи-наложницы Лянь. Старшая сестра прислала мне коробку сладостей, а поскольку я не смогла съесть всё, то вернула ей половину, отправив с подарком Сяоси. А Сяоси — девушка самая тихая и скромная, она лишнего слова не вымолвит, и вам, матушка-госпожа, это должно быть ведомо. — Цинъюань тонко улыбнулась. — Но быть может, вы сами обмолвились об этом в своих покоях, и слова ваши, сказанные без умысла, были подхвачены кем-то иным? Я лишь девица, запертая во внутренних покоях, и в такие дела не вникаю. Ваши наставления я запомню, но вину за то, к чему не причастна, принять, уж простите, не могу.
Её ответ был настолько безупречен и логичен, что госпоже Ху не за что было зацепиться. Сяоси и впрямь была её «глазами и ушами» в павильоне Даньюэ, докладывая о каждом шорохе, и раз Цинъюань послала именно её, значит, визит в павильон Ханьсян был чист перед любым допросом.
Госпожа Ху понимала: кроме Четвёртой барышни сделать это было некому, но поймать её за руку было невозможно, отчего на душе становилось еще тошнее. Она плотно сжала губы; когда она гневалась, уголки её рта привычно опускались, лишая лицо привычного благообразия.
Старая госпожа Се, видя, что спор зашел в тупик, решила вмешаться:
— Дело-то пустяковое, просто досужие разговоры, не стоит принимать их всерьез. Уж не знаю, как эти бредни дошли до ушей господина, что он даже решил дать нам наставление. Что ж, он печется о детях, и это похвально. Пусть же этот разговор больше не поднимается. У каждого поколения — своя судьба; мы можем направить их сейчас, но разве сможем решать за них всю жизнь?
Госпожа Ху, привыкшая к безоговорочной власти в доме Се, почувствовала, как почва уходит из-под ног. Получив два отказа кряду, она пала духом и со вздохом произнесла:
— Что ж, я умываю руки. По крайней мере, я исполнила свой долг законной матери, а уж как сложится их жизнь в будущем — в том моей вины не будет.
Цинъюань и Баосянь покинули парк Хуэйфан в молчании, но улыбка на губах барышни стала чуть отчетливей.
Она вышла на поле боя в одиночку, и сил её пока было недостаточно; ей требовалось использовать чужую мощь, чтобы сокрушить надменность госпожи Ху. Весточка для Цинхэ была лишь одной стороной дела; другой же целью было разжечь войну между госпожой Лянь и мачехой. Проведя полгода в доме Се, она наконец усвоила одну истину: наблюдать за пожаром с другого берега куда легче, чем самой бросаться в огонь.
Заходящее солнце пробивалось сквозь оконные решетки, заливая пол ромбами золотого света. Окна на южной стороне были распахнуты настежь, но в воздухе не ощущалось и малейшего дуновения ветерка.
Двое дворцовых слуг-евнухов, неся тяжелые свитки, подошли к порогу. Сложив руки в поклоне, они звонко доложили:
— Господин командующий, записи постов у дворцовых ворот собраны. Просим господина командующего соизволить ознакомиться.
Как и всегда, из-за порога не последовало ответа. Слуги поправили одежды и вошли внутрь. Обширный зал, выстроенный из темного дерева, подпирали бесконечные ряды колонн. В глубине помещения, лишенного внутренних стен, то и дело мелькали фигуры гвардейцев с мечами на поясе. В самом дальнем конце зала мерно вращался опахало с семью лопастями, даря прохладу. Человек за письменным столом, ловя последний луч закатного солнца, неспешно перелистывал старые свитки.
Маленький слуга, обмахивавший господина веером, вкрадчиво прошептал:
— Пришли люди из ведомства привратников.
Человек за столом даже не поднял век. Он лишь лениво махнул рукой, в которой сжимал свиток:
— Оставьте здесь.
Слуги почтительно отозвались и осторожно сложили бумаги на край стола. Раз в три месяца Ведомство дворцовой стражи проводило проверку, и Командующий лично сверял все записи.
Рука с тонкими, сильными пальцами потянулась к одному из свитков. Перелистывая страницы, он спросил:
— Военный губернатор Цзяньнани уже вошел во Внутренние покои?
— Так точно, — ответил слуга. — Четверть часа назад Сын Неба призвал его, беседа еще не окончена.
На губах Шэнь Жуня заиграла едва уловимая улыбка:
— Четверть часа… Что ж, время почти пришло.
Он не договорил, к чему именно пришло время. Слуги обменялись быстрыми взглядами, как вдруг снаружи послышались торопливые шаги. В зал вошел господин души Шэнь Чжэ и, сложив руки в приветствии, доложил:
— Брат, губернатор Се вышел из врат Горнего Покоя и во весь опор мчится сюда, в Ведомство.
Добавить комментарий