Остриё клинка замерло перед самыми глазами, готовое в любой миг вспороть тонкую кожу, но во взгляде Юнь Вэйшань не было и тени страха.
— Я не принадлежу к школе Цинфэн, — ровно произнесла она.
Лезвие придвинулось ещё на цунь ближе.
— Дочь законной жены или даже старший ученик Цинфэн способны постичь лишь три-четыре стиля. Тех же, кто овладел всеми девятью, можно пересчитать по пальцам. А ты твердишь, что не из их числа? Чушь! — голос Цзинь Фаня гремел от ярости.
Гун Цзышан тоже помрачнела, в её глазах, обычно весёлых, теперь читалась настороженность и подозрение.
Юнь Вэйшань опустила ресницы:
— Моя мать была простой женщиной, а отец всю жизнь занимался лишь торговлей…
Меч коснулся шеи, заставляя её вскинуть голову.
— Хватит этих сказок! — оборвал её Цзинь Фань. — Ты уже пыталась разыграть эту карту, когда мы пускали речные фонарики!
Чтобы попасть в Загорье, ей пришлось раскрыть своё мастерство, а значит, теперь требовалась легенда, в которую невозможно не поверить. Юнь Вэйшань была к этому готова. Она смело встретила взгляд стража:
— Мой отец был купцом, он изъездил всю страну. Четырнадцать лет назад, перевозя товар по воде, он нашёл в тайном трюме женщину. Она оказалась той самой беглянкой, которую годами преследовала школа Цинфэн, — гением меча, чей талант рождается раз в полвека. Её звали Чжоумэнь… Она вернулась с отцом в наш дом, сменила имя и скрылась от мира. В благодарность за спасение жизни Чжоумэнь нарекла меня приёмной дочерью и обучила всем девяти стилям Чистого ветра…
Чжоумэнь действительно исчезла много лет назад, и слух о том, что она нашла приют в семье обычного торговца, звучал вполне убедительно. В глазах Цзинь Фаня всё ещё боролись сомнения, ведь проверить эти слова было почти невозможно, однако он чуть отвёл клинок от её горла.
— Спасение жизни — и за это она отдала тебе все тайны своей школы? — недоверчиво спросил он.
— У матушки был свой умысел. Она надеялась, что я отомщу за неё… Когда-то Чжоумэнь полюбила юношу, чем нарушила строгий устав. Тогдашняя наставница, её старшая соученица Дяньчжу, подвергла её жестокой каре… Эта история в своё время всколыхнула весь мир цзянху, вы ведь наверняка слышали о ней?
Первая часть её рассказа была чистой ложью, но вторая — горькой истиной, что делало всю историю неразличимой для слуха.
Гун Цзышан невольно вздрогнула. Она помнила эти слухи. В её взгляде промелькнуло сострадание.
— Да, я слышала… Мамка рассказывала. Говорили, возлюбленному Чжоумэнь отсекли руки и ноги, вырвали язык, а затем бросили его, едва живого, к её ногам… Чжоумэнь не вынесла этого, обезумела от горя и, перебив больше дюжины своих, в крови сбежала из школы…
Цзинь Фань дрогнул. Теперь он верил ей почти на девять из десяти долей. В её глазах, в заломе бровей он видел лишь отчаянную тревогу за безопасность Гун Цзыюя. Она держалась так открыто, что заподозрить её в обмане было выше его сил.
Он медленно опустил меч.
— Так, значит, исчезнувшая Чжоумэнь всё это время пряталась в твоём доме… Ты пришла в Гунмэнь, чтобы использовать наш клан для мести школе Цинфэн?
Юнь Вэйшань покачала головой, и в её глазах заблестели слёзы:
— Нет… Матушка преставилась несколько лет назад. Её сердце иссохло от тоски. Перед смертью она сказала отцу: если и остался на свете край, где царит покой, то это владения клана Гун…
Весть о смерти легендарной мечницы заставила Цзышан вздохнуть. Она окончательно смягчилась и помогла Юнь Вэйшань подняться:
— Ну всё, всё… Вставай же.
Вэйшань поднялась, слегка пошатываясь, но взгляд её оставался твёрдым:
— Теперь вы позволите мне войти в Загорье?
Цзышан в нерешительности посмотрела на стража:
— Цзинь Фань… Если испытания и впрямь так страшны, как ты говоришь, разве не лучше, если рядом с Цзыюем будет кто-то, кто сможет о нём позаботиться?
Видя, что Цзинь Фань всё ещё колеблется, Юнь Вэйшань нанесла последний удар:
— Есть ещё кое-что… Я не знала, стоит ли говорить об этом… — Она замялась, нарочно отводя взгляд, изображая крайнее замешательство.
— Ой, да мы же теперь одна семья! — вскричала Цзышан. — Говори скорее, не томи!
— Я слышала от Шангуань Цянь, что молодые господа Шанцзюэ и Юаньчжи весьма обрадовались уходу Держащего Клинка в горы. Они что-то замышляют… Я не знаю в точности, что именно, но они говорили, что Цзыюю не пройти первый круг быстро, а значит, у них достаточно времени, чтобы завершить начатое… — Вэйшань произнесла это, прикрыв глаза длинными ресницами, создавая идеальную иллюзию страха перед чужим заговором.
Цзышан ахнула:
— Небеса! От этих двоих точно добра не жди!
Лицо Цзинь Фаня мгновенно побелело. Если это правда, то Гун Цзыюй окажется зажат между опасностями Загорья и ударом в спину от собственных родичей.
— Это истинная правда? — сурово спросил он.
Юнь Вэйшань лишь молча кивнула.
— Что ж, медлить нельзя, — решительно произнесла Гун Цзышан. — Вечером встретимся, всё обсудим и составим план. А завтра на рассвете отправим Юнь Вэйшань в горы на поиски Цзыюя.
— Нельзя! — невольно вырвалось у Юнь Вэйшань.
В её голове набатом звучали слова Шангуань Цянь о слежке по аромату: «Это тончайшее искусство… Самый стойкий дух держится не долее двенадцати страж, и чем больше времени проходит, тем слабее запах. Тебе стоит поторопиться, если не хочешь потерять след».
Цзышан удивлённо воззрилась на неё. Вэйшань поняла, что выдала себя, и уже лихорадочно подбирала слова, как вдруг за её спиной раздался голос Цзинь Фаня:
— Нельзя!
Цзышан повернулась к стражу:
— А тебе-то почему нельзя?
— Если идти в Загорье на помощь Держащему Клинку, то делать это нужно сегодня же, под покровом ночи… — В глазах Цзинь Фаня на миг промелькнул такой острый страх, что его трудно было не заметить. — Завтра на рассвете… до него может быть уже не добраться.
От этих слов сердце Юнь Вэйшань болезненно сжалось.
В тайном переходе воздух был неподвижным, тяжёлым и сырым. Лишь звук собственных шагов, отдающийся гулким эхом в пустоте, нарушал безмолвие, создавая гнетущее чувство неопределённости.
Гун Цзыюй дышал тяжело. Пройдя по тоннелю лишь малую часть пути, он вдруг увидел впереди светлую точку. Огонёк свечи вспорол густой мрак, и в его неверном сиянии Цзыюй разглядел знакомое лицо.
— Цзыюй.
Он подошёл ближе и увидел старейшину Юэ, который с доброй улыбкой дожидался его, держа в руке фонарь.
— Старейшина Юэ? — удивился юноша. — Что вы здесь делаете?
Старейшина, облачённый в величественные одежды, мягко взглянул на него:
— Я побоялся, что первое испытание вызовет у тебя тревогу, и решил проводить тебя немного. Но помни о правилах: глаза твои должны быть закрыты.
С этими словами старейшина повязал ему на глаза чёрную ленту, и мир Цзыюя окончательно погрузился во тьму. Спёртый воздух и бесконечность незримого пути внушали ужас, но тут тёплая рука коснулась его ладони. Цзыюй крепко сжал руку наставника, и тот повёл его за собой в неизвестность.
Во Дворце Юй ветерок разносил тонкий, едва уловимый аромат орхидей. Госпожа Уцзи в сопровождении служанки неспешно вошла во внутренний двор. После гибели старого Держащего Клинка она заметно осунулась; в зимней стуже её одежды казались слишком лёгкими, а на миловидном лице застыла печать изнуряющей печали.
Она увидела лишь спину Юнь Вэйшань, которая поспешно уходила прочь. В саду остались только Цзинь Фань и Гун Цзышан.
Госпожа Уцзи подошла ближе:
— Как у вас здесь оживлённо. О чём шепчетесь?
Цзинь Фань почтительно склонился:
— Приветствуем госпожу Уцзи. Мы только что проводили Держащего Клинка в Загорье и теперь немного тревожимся за него.
— Не стоит, — мягко отозвалась вдова. — Цзыюй непременно справится. — Она посмотрела вслед ушедшей Вэйшань и спросила: — А почему барышня Юнь так быстро ушла?
— Она пошла готовиться к вече… — начала было Цзышан, едва не выдав тайну, но Цзинь Фань тут же перебил её:
— Она пошла готовить ужин. Мы вспоминали её родные края, и госпожа Юнь пообещала угостить нас блюдами своей родины.
Цзышан мгновенно подхватила:
— Госпожа Уцзи, а чем заняты вы?
Та указала на корзинку в руках:
— Решила собрать немного орхидей.
Она всегда вела тихую, уединённую жизнь, находя утешение лишь в цветах, среди которых орхидеи были её любимицами.
Цзинь Фань снова поклонился:
— Не смеем более задерживать госпожу. Мы пойдём.
Как только он развернулся, Цзышан, позабыв о приличиях, с криком «Эй-эй-эй!» бросилась вдогонку за стражем. Госпожа Уцзи проводила их взглядом с горькой, усталой улыбкой. В её глазах отразилась целая буря чувств: зависть к их молодости, тоска по былому, осознание невосполнимых утрат… Вся ушедшая юность, точно вода, утекающая сквозь пальцы, отражалась в её взоре.
Цзинь Фань шагал быстро, а за его спиной доносился голос Цзышан:
— Цзинь Фань! Тебе какой цвет больше нравится: алый или золотой?
Не успел он ответить, как она уже заглядывала ему в лицо, сияя энергией и озорством.
— Ни золотой, ни алый. Мне дорог лишь чёрный цвет моей формы, — буркнул страж, прибавляя шагу. — Госпожа Цзышан, я при исполнении, у меня нет времени на пустую болтовню.
Он шёл стремительно, выпрямив спину, как и подобает искусному воину. Но Цзышан, тяжело дыша, не отставала ни на шаг.
— Поручение? Твой господин ушёл в горы, у тебя сейчас самое время для отдыха! А отдых нужно тратить на прекрасные вещи и прекрасных людей! — С этими словами она многозначительно указала на себя.
Цзинь Фань наконец остановился, глядя на неё с беспомощным вздохом:
— Держащий Клинок перед уходом велел мне не спускать глаз с Гун Шанцзюэ и Юаньчжи.
Цзышан надула губы:
— Неужели они так важны?
— Они — нет. Но безопасность Держащего Клинка — превыше всего.
— А кто важнее: я или Гун Цзыюй? — она не знала, что такое уныние; глаза её снова вспыхнули надеждой. Заглядывая ему в лицо, она не выдержала и всерьез потянула Цзинь Фаня за рукав, легонько встряхнув.
Она была высокородной госпожой, до которой не смели дотянуться простые смертные. Цзинь Фань не знал, куда себя деть, и не позволил смятению, терзавшему его душу, отразиться на лице. Он отступил на шаг, низко поклонился со всей серьезностью и отчеканил:
— Гун Цзыюй важнее.
Цзышан замерла. Ветер снова оставил её в одиночестве — она не успела даже коснуться края его одежды. Она смотрела вслед уходящему Цзинь Фаню, и то ли от ветра, несущего мелкую пыль, то ли от обиды глаза её защипало, и они покраснели.
В тайном переходе Гун Цзыюй, держа старейшину Юэ за руку, медленно следовал за ним. Пройдя еще немного, юноша почувствовал неладное и в нерешительности произнес:
— Старейшина Юэ, вы водите меня кругами?
Тот мягко отозвался:
— С чего ты взял, Цзыюй?
— Мы уже трижды повернули налево, и каждый раз я отсчитывал почти равное число шагов. Выходит, мы вернулись на то же место… — Цзыюй вел счет в уме с самого начала и заговорил, лишь когда окончательно в этом убедился.
Старейшина Юэ загадочно улыбнулся:
— Ты и впрямь сметлив, Цзыюй. Но всё же ошибаешься.
— О? Разве нет?
— В первой половине ты прав, во второй — нет. Мы не возвращались на старое место, и я не вожу тебя кругами намеренно.
— Вот как?.. — Цзыюй был сбит с толку.
— Если бы стены хода были одной высоты, то, как ты и сказал, три поворота в одну сторону вернули бы нас назад… — терпеливо объяснял старейшина. — Но разве ты не заметил, что земля под ногами не ровная? Она постоянно уходит вверх. Тебе наверняка доводилось видеть каменные лестницы, что кольцами обвивают стены колодца и ведут к свету…
Гун Цзыюй внезапно прозрел:
— Кажется, я начинаю понимать, старейшина.
Из-за повязки он не видел лица наставника, но почувствовал, как в его голосе проскользнули печальные нотки.
— Цзыюй, многие говорят, что ты непутевый, строптивый и мятежный. Но я всегда видел в тебе острый ум, доброе сердце и простоту. Ты знаешь по именам каждого слугу в Гунмэне, и они платят тебе преданностью и любовью. Но ты слишком молод, и порой излишняя самоуверенность толкает тебя на поспешные выводы. Для Держащего Клинок такая неосмотрительность порой смертельна.
Цзыюй внимательно слушал наставления. Он молчал, но каждое слово запечатлел в сердце. Кроме этого человека, больше некому было так искренне и мягко направлять его. Он чувствовал, что рука, ведущая его, уже стара, но она была такой же широкой, твердой и теплой, как рука отца.
— В твоей будущей жизни будет еще много мгновений, когда придется вот так же брести во тьме наощупь. И, возможно, тогда рядом не окажется того, кто укажет путь. Оставшись один в темноте, как бы ни было трудно, ты обязан будешь принять верное решение. Ибо на твоих плечах — не просто твоя судьба, но будущее всего клана Гун, жизнь всего твоего народа…
Гун Цзыюй невольно сжал кулак:
— Цзыюй навек запомнит это.
Старейшина Юэ снова улыбнулся, его голос во мраке звучал ласково:
— Ты непременно пройдешь испытание Трех Пределов. Я жду того дня, когда ты по-настоящему станешь Держащим Клинок. В тот день я сам помогу тебе облачиться в почетные одежды главы…
Гун Цзышан сидела на каменной скамье, безучастно глядя перед собой. Глаза её были влажными, а всегда сияющее энергией лицо поникло.
Она не услышала приближающихся шагов. Чья-то рука осторожно вплела свежую орхидею в волосы над её ухом.
Цзышан радостно обернулась:
— Цзинь!..
Свет в её глазах тут же погас. Перед ней стояла госпожа Уцзи с корзиной, доверху наполненной орхидеями. Она присела рядом:
— Старшая госпожа рода Гун, глава Дворца Шан — и целыми днями бегаешь за простым стражем… На что это похоже? — слова звучали как упрек, но на лице её была нежная улыбка, полная сострадания и жалости.
Цзышан подперла подбородок рукой:
— Он говорит, что у него важное поручение и ему недосуг…
Что проку в титуле госпожи, что толку быть главой Дворца, если это не может купить благосклонность одного-единственного человека?
— Раз сказал, что поручение — значит, дело нешуточное. Если будешь постоянно мешать ему, лишь вызовешь досаду. Он станет еще холоднее и отдалится от тебя.
Госпожа Уцзи взяла ножницы и принялась подрезать орхидеи. Стебли ломались, аромат становился гуще, но в этом запахе сквозила печаль.
Цзышан опустила свои живые, искристые глаза:
— Я понимаю… Я просто хотела быть рядом.
— Ты слышала шутку, что ходит среди слуг? — госпожа Уцзи спросила это как бы невзначай, но в словах её крылось поучение. — Говорят, у главы Дворца Шан всего три дела на дню: поесть, поспать да найти Цзинь Фаня.
Глаза Цзышан покраснели ещё сильнее, в них заплескалась обида:
— Я бы и рада нести бремя главы, да только никто не принимает меня всерьез… Да и отец… отец лишь ждёт, пока подрастёт мой младший брат. Все в клане знают, что я на этом месте лишь на время.
Всё впустую. Взгляд Цзышан потух, а на лице отразилось ещё большее уныние. Госпожа Уцзи вздохнула и ласково погладила её по голове.
— Скажите, — вдруг с предельной серьезностью спросила девушка, — ну почему, почему я ему не мила?..
В её глазах госпожа Уцзи была воплощением мудрости, изящества и чуткости; она точно должна была знать ответ.
— В подлунном мире почти для всего можно отыскать причину, во всём найти начало и конец. И только чувства — вещь туманная и неясная. Силой их не стяжать.
Выходит, даже госпожа Уцзи не знала ответа. В её взоре промелькнула та же тень печали, что терзала сердце Цзышан. Девушка упрямо закусила губу:
— А я всё равно буду стоять на своём! Сделаю так, что он меня полюбит!
В порыве упрямства она схватила ножницы и принялась беспорядочно кромсать цветы в корзине. Лепестки осыпались на землю, аромат стал невыносимо резким. Госпожа Уцзи не стала её останавливать, она вдруг замерла, уносясь мыслями в прошлое.
В её памяти ожила та же комната, залитая ароматом орхидей.
У окна — силуэт в лазурном платье. Женщина была тяжела плодом, но в её облике не было и тени материнской радости. Прекрасная, точно яшмовая ветвь, она смотрела перед собой пустым, отрешённым взглядом. Зимний снег за окном губил цветы, и та же стужа терзала её душу.
Уцзи подошла к ней, неся охапку свежесрезанных цветов:
— Госпожа Лань, посмотрите! В этом году они расцвели уже в третий раз. Держащий Клинок так внимателен к вам!
Госпожа Лань даже не подняла глаз. Она осталась холодна и безучастна.
— Я принесу ножницы, подрежу стебли и поставлю их в вазу.
— Не нужно. Выбрось их, — безжалостно отрезала госпожа Лань.
— Но ведь вы всегда любили орхидеи?
— Цветы, которые заставили распуститься хитростью и принуждением, пахнут горечью.
На мгновение госпожа Уцзи, глядя на летящие лепестки под рукой Цзышан, потеряла счет времени, не понимая, какой сейчас год.
— Ай!
Вскрик боли заставил её вздрогнуть. Цзышан нечаянно порезала палец, и на его кончике выступила капля алой крови.
Госпожа Уцзи пришла в себя. С тихим упрёком она покачала головой, взяла руку девушки и, достав из складок платья лоскут тонкого шелка, принялась перевязывать ранку.
Цзышан шипела от боли.
— Стоять на своём можно, — негромко сказала вдова. — Страшно лишь, если в этом упорстве ты ранишь и другого, и саму себя.
— Кажется, — пробормотала Цзышан, понурив голову, — ранишь ты себя или нет, а без боли в этом деле всё равно не обходится.
— Глупое дитя. Порой отступить — значит победить. В делах сердечных случается так: стоит тебе остыть, как он начинает гореть. И тогда уже Цзинь Фань будет день и ночь бегать за тобой.
Цзышан смотрела на неё, пытаясь осознать эту горькую мудрость.
На выходе из тайного хода Гун Цзыюй обнаружил, что мир вокруг преобразился. Неизвестно когда начался снегопад, и теперь ущелье с его водопадами было укрыто белоснежным саваном. Деревья стояли в серебряном убранстве, а воздух искрился от летящих снежинок.
Цзыюй, с детства не выносивший холода, невольно задрожал. Он смотрел на вход в долину, а в ушах всё ещё звучали прощальные слова старейшины Юэ:
«Цзыюй, теперь ты можешь снять повязку. Перед тобой вход в Снежный дворец — твой первый предел. Если взял теплые вещи, надень их здесь. Береги себя в этой стуже. Дальше тебя встретят. Помни — за этой чертой ты один».
Он остался один. Запахнувшись плотнее в плащ, Цзыюй шагнул под своды каменных врат, украшенных бахромой ледяных сосулек.
Перед ним раскинулось озеро, скованное первым тонким льдом. Вода была прозрачна, точно слеза. На берегу, на широком плоском валуне, стояла чайная утварь — казалось, кто-то часто приходит сюда насладиться тишиной.
Цзыюй замер в растерянности. Ему почудилось, будто само время замедлило бег.
— Отчего мне кажется, — прошептал он, — что я уже был здесь когда-то?..
Ветер сдувал снег с камней, пахло хвоей и чистотой. Это место было ему до боли знакомым.
Он прошёл дальше и оказался перед парадным двором. Здесь росло множество сосен и кипарисов, чьи ветви тяжело клонились под гнётом снега. Деревья росли вольно, без следов человеческого вмешательства, создавая ощущение первозданной красоты. Весь сад казался живым творением самой природы, но в то же время в его расположении угадывался некий скрытый, высший порядок.
Неподалеку теплился огонь. В железном котелке закипал чай, а рядом, в широком чане, томились ледяные глыбы и пригоршни снега. На каменном выступе возле очага в строгом порядке теснились коробочки с чаем, специи и изящная утварь.
— Новый чай на вине, груш цветы под снегом… — негромко процитировал Гун Цзыюй. — Хозяин этих мест, похоже, человек тонкой души.
Снег валил всё сильнее, тишину нарушал лишь свист ветра.
Возле очага стоял юный слуга. Склонив голову, он сосредоточенно следил за водой; казалось, появление Цзыюя для него — сущая безделица, а кипение воды — дело всей жизни.
В самом центре двора стоял каменный стол, окруженный лишь парой табуретов. Видно было, что праздные гости здесь — редкость. На столе застыла неоконченная партия в го: белых камней было много, чёрных — совсем мало. За столом сидел молодой человек благородного вида. Тонкими, точно фарфоровыми пальцами он осторожно опустил чёрный камень в самую гущу белых рядов.
Услышав шаги, юноша поднял голову. Его глаза, прозрачные, как горный хрусталь, сияли чистотой. Белые одежды, смоляные волосы — весь его облик дышал безмятежностью, а алая родинка-киноварь меж бровей казалась единственным ярким пятном в этом царстве льда и снега.
Несмотря на сложное положение на доске, он выглядел непринуждённо. Одарив Цзыюя мягкой улыбкой, он произнёс:
— Прошу, присаживайтесь, молодой господин Юй. Или мне стоит величать вас Держащим Клинок?
Цзыюй опустился на свободное место:
— Зови меня просто по имени. Станешь звать Держащим Клинок, когда я пройду твоё испытание.
Чёрный камень снова стукнул о доску. Одним движением руки юноша вмиг изменил расстановку сил. Его улыбка стала ещё теплее:
— Одной моей проверки будет мало.
Цзыюй нахмурился:
— Как мне к тебе обращаться?
— Моя фамилия Сюэ — та самая, что означает «снег». Можете звать меня Сюэ-гунцзы, — он поправил широкий рукав, и от его движений повеяло морозной свежестью.
— Ты потомок старейшины Сюэ?
— Верно.
Цзыюй не скрывал изумления:
— Странно, старейшина Сюэ прежде никогда о тебе не упоминал.
— Таков завет предков: сородичи Сюэ из Загорья, кроме старейшин, не имеют права делать ни шагу за пределы этих гор. Мы живём здесь веками, так к чему лишние разговоры? — Сюэ-гунцзы загадочно улыбнулся.
Цзыюй окинул взглядом безлюдный двор.
— А где остальные твои сородичи? Почему здесь только вы вдвоём?
Юный слуга у очага так и не поднял головы.
— Им нет нужды участвовать в твоём испытании, — ответил Сюэ-гунцзы, — а значит, нет нужды и показываться.
Цзыюй, почти ничего не знавший о тайнах Загорья, продолжал расспросы:
— Я вырос в предгорье и не догадывался, сколь огромны владения клана за чертой. Ты охраняешь первый предел… Означает ли это, что в глубине гор живут ещё две семьи?
Сюэ-гунцзы не подтвердил, но и не опроверг его догадку:
— Молодой господин Юй весьма проницателен. Когда вы пройдёте все круги, Загорье само откроет вам своё истинное лицо.
— Вижу, секретов здесь в избытке, — усмехнулся Цзыюй.
— Уже смеркается. Ступайте отдыхать, а завтра на рассвете мы начнём.
Цзыюй покачал головой:
— К чему ждать завтра? Начнём сегодня. Я не устал и в отдыхе не нуждаюсь.
Сюэ-гунцзы понимающе прищурился. Алая киноварь на его лбу словно ожила, придавая лицу сходство с треснувшим льдом, под которым забилась жизнь.
— Я слышал, молодой господин Юй заключил уговор: пройти испытание за три месяца…
Цзыюй поджал губы:
— Это здесь ни при чём.
— Всё же отдохните, — Сюэ-гунцзы вновь улыбнулся. — Часом раньше, часом позже — не беда.
Затем он обернулся к мальчику у очага:
— Сюэ Чжунцзы, будь добр, позаботься о госте.
Мальчик не проронил ни слова. Снежинки падали в огонь, обращаясь в прозрачный дым. Сквозь белую завесу пара проступило его лицо — совсем юное, обрамлённое серебристо-пепельными волосами, стянутыми белой лентой. Его живые, светлые, точно вода, глаза смотрели внимательно. Меж бровей тоже алела точка киновари. Несмотря на облик слуги, в каждом его жесте сквозило необычайное благородство. Он подошёл, подал Цзыюю чашу чая и легко подхватил стоявший рядом тяжёлый короб.
Видя, сколь мал мальчик, Цзыюй попытался его остановить:
— Оставь, короб очень тяжёлый…
Однако мальчик, не выказав ни малейшего усилия, с поразительной легкостью закинул короб на плечи и, развернувшись, зашагал к главным воротам подворья. Гун Цзыюй проводил его задумчивым взглядом, дивясь такой силе в столь хрупком теле.
Ночь опустилась на Гунмэнь. Во Дворце Юй двери были плотно закрыты.
Юнь Вэйшань сбросила верхние одежды и облачилась в присланный Цзинь Фанем черный дорожный наряд. Плотно прилегающая ткань не стесняла движений, а затянутые наручи придавали ей решительный вид. Она приоткрыла дверь: Цзинь Фань и Гун Цзышан уже ждали её на пороге.
Былое уныние на лице Старшей господи сменилось выражением заговорщической таинственности.
— Одежда впору? — вполголоса спросил Цзинь Фань.
Юнь Вэйшань кивнула:
— Благодарю за заботу, господин страж.
Они действовали строго по плану. Цзинь Фань уже всё подготовил:
— Мы с госпожой Цзышан отвлечем охрану у входа в тайный переход, ты лови момент и проскальзывай внутрь. В самом туннеле наверняка есть ловушки, будь осторожна.
Гун Цзышан схватила Вэйшань за руку, нервно озираясь по сторонам:
— Идем скорее, идем.
Но не успели они сделать и пары шагов, как Цзинь Фань окликнул шпионку:
— Погоди.
Он поднял руку, и в бледном свете луны блеснула его подвеска — темно-зеленый нефрит, знак его чести и звания. С величайшей торжественностью он отстегнул «Зеленый нефрит» от пояса. В его глазах промелькнула мимолетная тень сожаления, но он решительно вложил камень в ладонь Юнь Вэйшань.
Ночной путь в Загорье был тягостен. Под ногами на неровной тропе предательски хрустели сухие ветки и прелая листва.
Высокие медные ворота, вмонтированные в скалу, были закрыты. Двое стражей замерли перед ними неподвижными изваяниями.
Цзинь Фань уверенно направился к входу. Одному из караульных он передал сверток и что-то быстро зашептал на ухо. Страж на мгновение замялся, но затем открыл створку и скрылся в темноте перехода. Цзинь Фань замер у ворот в терпеливом ожидании.
Внезапно ночную тишину прорезал истошный вопль.
— Помогите! Спасите! Небеса, что это за жуть?! — Гун Цзышан надрывалась неподалеку.
Цзинь Фань изобразил крайнюю тревогу и обратился к оставшемуся стражу:
— Похоже на голос Старшей госпожи!
Тот прислушался, недоумевая:
— Госпожа Цзышан? Здесь?
— Будто ты не знаешь её голоса! — прикрикнул Цзинь Фань.
— Да я… откуда мне… — пробормотал страж, теряясь.
Тем временем вопли Цзышан стали еще более истошными:
— Спасите! Неужто я, Гун Цзышан, сегодня сложу здесь голову?!
Лицо стража изменилось — сомнений не было, это Старшая госпожа.
— Живо, за мной! Нужно спасать её! — Цзинь Фань буквально за шиворот потащил беднягу прочь от ворот.
Как только они скрылись, тень в черной маске бесшумно, точно привидение, скользнула в зев тайного прохода.
Когда Цзинь Фань со стражником примчались на крик, они застали Цзышан стоящей на вершине декоративной горки. Извиваясь всем телом и приложив ладони ко рту, она на всю долину выводила серенаду луне:
— На помощь!..
Стражник: — …
Цзинь Фань: — …
Не смея перечить знатной особе, страж осторожно поинтересовался:
— Госпожа… вы так боитесь лунного света?
Увидев Цзинь Фаня, Цзышан поняла, что план удался. Она едва заметно подмигнула ему и вновь запричитала:
— Спасите! Там паук! Огромный паучище!
В туннеле царил вязкий сумрак. Юнь Вэйшань сорвала с лица черную ткань. Воздух здесь был застойным, каждый звук порождал гулкое эхо.
Она глубоко вдохнула, пытаясь уловить остатки аромата — того самого духа из мешочка, что она дала Цзыюю. Запах был едва различим.
— Аромат почти истаял… — прошептала она себе под нос.
Времени оставалось мало. Вэйшань двигалась вперед, напрягая все чувства, чтобы различить в пустоте нужный след. Однако чем дальше она углублялась в проход, тем сильнее становился едкий запах дегтя от горящих на стенах факелов. Он почти полностью заглушал тонкий цветочный дух.
— Только гарь и деготь… — Вэйшань нахмурилась.
Выбора не было, и она наугад свернула в одно из ответвлений. Сделав пару шагов, она резко замерла. Её чутье сработало вовремя: прямо перед её лицом, в цуне от переносицы, тускло блеснула тончайшая, почти невидимая серебряная нить.
Юнь Вэйшань медленно отступила назад.
Она сняла со стены факел и, присев, осветила путь впереди. Поперек коридора на разной высоте были натянуты десятки таких нитей, тонких как волос. Она швырнула факел вперед; упав, он осветил пространство дальше: нитей становилось всё больше, они сплетались в плотную, смертоносную сеть.
Она не ожидала, что тайный проход окажется столь густо усеян ловушками.
Помедлив мгновение, Юнь Вэйшань собрала длинные волосы в узел на затылке. Она глубоко вздохнула и, проявив чудеса гибкости, принялась проскальзывать сквозь сплетение серебряных нитей. Но едва её стопа коснулась камня с другой стороны, пол под ногами предательски ушёл вниз. Раздался отчётливый лязг срабатывающего механизма.
«Ловушка?!» — ужаснулась Вэйшань. В следующее мгновение мир перед её глазами поглотила кромешная тьма.
Снегопад не утихал, и над ночным Загорьем завывал неистовый ветер.
Сюэ Чжунцзы привёл Гун Цзыюя в отведённые ему покои. Убранство здесь было простым, но благородным: резные окна, затянутые тонкой бумагой, старинная ширма и подсвечники из древнего дерева, чья поверхность от времени стала матовой и тёмной.
Поставив короб Цзыюя на пол, мальчик замер в ожидании, словно спрашивая, не нужно ли гостю чего-нибудь ещё.
— Можешь идти, — спохватился Цзыюй. — Дальше я сам.
Губы Сюэ Чжунцзы оставались плотно сжатыми. Он лишь сделал несколько быстрых пассов руками — он изъяснялся на языке жестов.
Цзыюй растерянно моргнул:
— Ты не можешь говорить?.. Но я… я не понимаю знаков.
Видя его замешательство, мальчик отошёл в угол комнаты. Там, на маленькой жаровне, в котелке томилось какое-то варево. Сюэ Чжунцзы приоткрыл крышку, и комнату наполнил густой аромат наваристой каши с курицей и грибами.
Повернувшись к Цзыюю, он поднёс руку ко рту, изображая еду.
Этот жест был понятен без слов. Цзыюй невольно улыбнулся:
— Это я понимаю.
Мальчик почтительно склонил голову и бесшумно вышел, закрыв за собой дверь.
Оставшись один, Цзыюй принялся осматривать комнату. Всё казалось обычным, за исключением одной стены — она представляла собой необработанную скальную породу. Было ясно, что покой вырублен прямо в недрах утеса.
В скале виднелась массивная каменная дверь. На её створке зияли два круглых углубления: в одном было закреплено нечто, напоминающее бронзовое зеркало, а другое пустовало. Цзыюй попытался толкнуть дверь, но та даже не дрогнула.
Утро встретило Загорье тяжелым снегом и густым туманом.
Молодой господин Сюэ присел на корточки на валуне посреди озера, что раскинулось у подворья. На водной глади колыхались белые лотосы, на чьих широких листьях скопился свежий снег. Он осторожно сорвал увядающий цветок и тяжело вздохнул:
— В этом году снежных лотосов всё меньше… Похоже, ядовитый туман — миазмы Загорья — становится всё гуще.
Вернувшись к очагу, он мягко отстранил Сюэ Чжунцзы:
— Позволь мне.
Юноша принялся за дело сам, а мальчик, не чинясь, уселся на каменную скамью. Снежный лотос — сокровище, которое почти невозможно найти в Срединных землях, — молодой господин Сюэ без тени сомнения бросил целиком в кипящий чай.
Вскоре над жаровней поплыл аромат хвои и ледяной свежести.
Молодой господин Сюэ наполнил первую пиалу и протянул её мальчику.
— Неизвестно, когда миазмы рассеются… — негромко произнёс он. — Остаётся надеяться, что новый Держащий Клинок взойдёт на престол как можно скорее и сможет что-то изменить.
И тут Сюэ Чжунцзы, который до этого хранил молчание, заговорил. Его голос — хриплый, надтреснутый и глубокий — пугающе контрастировал с его юным обликом. Казалось, в теле подростка заперта душа глубокого старца.
— Ты и впрямь возлагаешь на него надежды?
— А ты в него не веришь? — спросил Сюэ-гунцзы.
Мальчик пригубил чай и ответил со старческой рассудительностью:
— Гун Шанцзюэ продержался там двенадцать дней и вышел едва живым, надолго подорвав свои силы. Если даже Второй господин столь дорого заплатил за испытание, чего ты ждёшь от Гун Цзыюя?
— Дадим ему шанс, — уклончиво ответил молодой господин Сюэ.
— Что ж… Пора его будить.
Сюэ Чжунцзы достал из складок одежды круглую нефритовую пластину и передал её спутнику.
В своих покоях Цзыюй уже поднялся и оделся. Он закрепил на поясе ароматник, подаренный Юнь Вэйшань; тонкое благоухание трав помогло ему прогнать остатки сна и собраться с духом.
Дверь распахнулась, и вошли хозяева Снежного дворца.
— Я готов. Идёмте, — Цзыюй поправил рукава.
— Идти никуда не нужно. Испытание начнется здесь.
Молодой господин Сюэ вставил нефритовую пластину в пустующее углубление на каменной двери. Раздался тяжелый скрежет, и створка медленно отворилась, выпуская в комнату облака густого морозного пара.
Они вошли внутрь. Зрелище, открывшееся Цзыюю, поражало воображение: они оказались в огромном гроте, вырубленном в недрах горы. Здесь были лишь самые необходимые вещи, всё остальное дышало первобытной, грубой красотой камня.
В самом конце пещеры виднелся окутанный белым туманом бассейн. Глубина его была неведома, а на поверхности воды цвели лотосы — ещё более прозрачные и хрупкие, чем те, что росли снаружи. Казалось, тронь их — и они рассыплются ледяными осколками.
— Это место, — молодой господин Сюэ обернулся, чтобы представить их владения, — и есть первый предел испытания Трех Пределов. Мы зовем его «Пруд Ледяных Лотосов».
Название не лгало. От воды веяло нечеловеческой стужей, а облака белого пара клубились так густо, что, казалось, готовы поглотить всё вокруг.
Гун Цзыюй невольно сильнее запахнул одежду, по его телу пробежала крупная дрожь.
— Ледяной пруд… — прошептал он.
Как назло, холод был его злейшим врагом.
— В предгорье поговаривали, что молодой господин Юй с малых лет страдает от зябкости в теле и боится мороза больше всего на свете, — молодой господин Сюэ с интересом наблюдал, как щеки гостя начинают багроветь от холода.
Цзыюй горько усмехнулся:
— Верно подмечено. О моей слабости знают все. Неужто вы специально подстроили это испытание под меня?
Молодой господин Сюэ расплылся в вежливой улыбке:
— Как же наш Держащий Клинок о себе высокого мнения…
Цзыюй вспыхнул еще сильнее.
— Пруд Ледяных Лотосов был первым кругом для всех претендентов на протяжении сотни лет. Вода в нем обжигает холодом, она невыносимо ледяная, но при этом никогда не замерзает. На самом дне сокрыт ларец из темного железа. В нем — «Три стиля разгоняющего снег», священное искусство владения клинком рода Сюэ. Чтобы пройти испытание, ты должен нырнуть в пруд и достать свиток.
Нырнуть в ледяную бездну? Цзыюй чувствовал, как даже здесь, на берегу, холод проникает под кожу, вгрызаясь в самые кости. Обычный человек, оказавшись в такой воде, мгновенно превратился бы в ледяную статую. Юноша молчал, и лицо его было мертвенно-бледным.
Заметив его колебания, молодой господин Сюэ равнодушно обронил:
— Если Держащий Клинок чувствует, что ему это не под силу — покинь Снежный дворец. Сдайся. В этом нет позора, и тебе не придется терпеть муки.
Во владениях Гун Шанцзюэ, обычно погруженных в кладбищенскую тишину, сегодня царило непривычное оживление.
Шанцзюэ и Юаньчжи собирались уходить, когда в саду наткнулись на Шангуань Цянь. Она вместе со слугами хлопотала в заброшенном внутреннем дворике. Клумбы, которые годами зарастали бурьяном, были перекопаны и приведены в порядок.
На щеке Шангуань Цянь виднелось пятнышко земли, рукава были закатаны, обнажая изящные белые запястья, а улыбка сияла ярче весеннего солнца.
Прежде унылый сад теперь был усеян цветочными почками. Всюду виднелись свежие ростки, наполнявшие воздух тонким ароматом.
Увидев летящую в воздухе пыль, Гун Шанцзюэ остановился и недовольно нахмурился.
— Что здесь происходит?
Слуги, до этого увлеченные работой, от неожиданности замерли. Тот, что стоял ближе всех, поспешно поклонился и, запинаясь, ответил:
— Цветы… цветы сажаем.
Лицо Шанцзюэ омрачилось еще сильнее:
— Цветы?
— Госпожа Шангуань сказала… — пролепетал слуга, не смея поднять глаз, — что во Дворце Юй расцвели дивные орхидеи. Она велела нам высадить здесь азалии, чтобы весной наш сад был ярче и краше, чем у Держащего Клинка…
Шангуань Цянь, заметив гостей, отложила инструменты и подбежала к ним. Глаза её горели азартом, но не успела она вымолвить и слова, как Шанцзюэ оборвал её ледяным вопросом:
— Ты снова позволяешь себе гадать, чего я желаю?
Улыбка мгновенно сошла с лица девушки. Увидев гнев господина и холод в его глазах, слуги в ужасе повалились на колени, боясь даже вздохнуть.
Лишь Шангуань Цянь осталась стоять. Её руки, испачканные в земле, нервно дрогнули.
— Почему ты не на коленях? — спросил Шанцзюэ.
Шангуань Цянь закусила губу, в её глазах отразилась глубокая обида. Справившись с собой, она начала медленно опускаться на землю.
Но стоило ей согнуть колени, как Шанцзюэ крепко подхватил её под руку. Его широкая ладонь стальной хваткой удерживала её: она не могла ни опуститься, ни выпрямиться, застыв в нелепой и мучительной позе.
Вскоре он отпустил её, и девушка выпрямилась. В итоге она так и не коснулась коленями земли.
Гун Юаньчжи, стоя в стороне, откровенно злорадствовал:
— Брат не приказывал тебе опускаться на колени. Он лишь спросил, почему ты этого не сделала.
В груди Шангуань Цянь кольнула горькая обида, а на глазах мгновенно навернулись слезы:
— Младший брат Юаньчжи умеет читать в сердце второго господина Гуна, а второй господин Гун, в свою очередь, искусно терзает чужие сердца. Преклоню колени — ошибусь, не преклоню — тоже буду виновата.
— Я рос бок о бок с братом, — бросил Гун Юаньчжи, — и то не смею самонадеянно судить о его мыслях.
Казалось, подобные дерзкие жалобы должны были разгневать Гун Шанцзюэ. Однако ни радость, ни гнев не отразились на его лице. Он с ледяным спокойствием достал из-за пазухи шелковый платок и протянул девушке. Шангуань Цянь на мгновение опешила и лишь затем приняла ткань той рукой, что была чуть чище.
И тут она услышала его ровный голос:
— Вытри лицо. Для юной девы чистота — самое главное. Безупречное происхождение, чистое лицо и незапятнанные руки.
Обида на лице Шангуань Цянь бесследно растаяла, уступив место девичьей миловидности. Она покорно кивнула:
— Молодой господин Цзюэ совершенно прав.
Лицо Гун Шанцзюэ оставалось гладким, как поверхность стоячей воды. Произнеся это, он развернулся и ушел, лишь издали донеслась брошенная им через плечо фраза:
— Вырвите весь этот сорняк… Оставьте только белые.
Эти слова предназначались Шангуань Цянь, но по какой-то причине лицо Гун Юаньчжи внезапно потемнело.
Только когда силуэты обоих братьев скрылись из виду, слуги дружно выдохнули с облегчением.
Шангуань Цянь крепко сжала платок в кулаке. Смахнув слезинку тыльной стороной ладони — так и не испачкав подаренный шелк, — она обернулась к слугам с виноватой улыбкой:
— Простите меня.
Из-за её самоуправства они едва не поплатились жизнями, и теперь её лицо выражало самое искреннее раскаяние. Однако слуги вдруг принялись перешептываться. Заметив их странные взгляды, Шангуань Цянь недоуменно замерла.
— Что с вами? — тихо спросила она.
Один из слуг, не веря своим ушам, поспешно переспросил:
— Молодой господин Цзюэ только что сказал… что ему нужны белые азалии?
Шангуань Цянь печально вздохнула:
— Да. Из-за меня вы все впустую проработали всё утро…
Слуга изумленно округлил глаза:
— Да нет же, госпожа Шангуань! Это неслыханное дело!
Другой слуга согласно закивал, цокая языком от потрясения:
— Я столько лет служу во Дворе Цзюэ, а от господина только и слышал, что «не нужно», «не пойдет», «нельзя». Впервые на моей памяти он сказал «нужно»…
— Вы, барышня Шангуань, всего пару дней как прибыли, а молодой господин уже и к птице, и к рыбе притронулся, да еще и чего-то пожелал. Что же будет, когда вы официально станете супругами…
Они наперебой делились впечатлениями, и в их словах сквозила не дешевая лесть, а самое неподдельное удивление.
Шангуань Цянь смущенно опустила ресницы:
— Полно вам смеяться над моей бедой. Должно быть, господину просто стало жаль ваших трудов. Я была слишком безрассудна… Пойду на кухню, сварю для всех сладкий отвар.
Войдя во Двор Цзюэ, она, хоть и считалась будущей хозяйкой, не выказывала ни капли высокомерия и была добра к прислуге, чем за короткий срок завоевала немалую преданность. Шангуань Цянь дошла до конца внутреннего двора. В одной руке она покачивала брошенный ей платок, а другой нежно коснулась бутона только что высаженной азалии. На её губах заиграла довольная, торжествующая улыбка.
Там, где Шангуань Цянь скрылась из виду, за густыми тенями деревьев мелькнуло лицо соглядатая. Взгляд Цзинь Фаня был тяжелым.
У пруда с лотосами клубился ледяной туман, почти полностью скрывая своды каменной пещеры.
Гун Цзыюй вытащил из сундука самый плотный, тяжелый плащ и накинул на плечи. В каменной крипте он остался совершенно один. Стоя у края окутанного паром водоема, Гун Цзыюй с содроганием коснулся воды кончиками пальцев и тут же отдернул руку.
Молодой господин Сюэ предупредил его перед уходом.
«Как только испытание начнется, если почувствуете, что силы на исходе, или получите рану, или просто захотите обдумать новый путь прохождения — можете в любой момент отступить в свои покои. Ограничений на время и количество попыток нет. Но если вы покинете пределы Двора Сюэ, испытание будет считаться проваленным. Берегите себя, молодой господин Юй».
Гун Цзыюй поплотнее запахнул ворот, потер озябшие ладони и выдохнул облачко белого пара:
— Эх… Пусть А-Юнь и собрала для меня теплые вещи, но не полезу же я в воду прямо в одежде…
Он в унынии опустился на деревянный топчан. При таком жутком холоде тело быстро теряло тепло, а мысли путались, погружаясь в вязкую дремоту. Гун Цзыюй смотрел на плавающие в воде листья лотоса, вспоминая цветы на озере за пределами двора, и вдруг перед его мысленным взором всплыла картина. Картина, которая неожиданно наложилась на то, что он видел прямо сейчас.
Много лет назад, еще совсем ребенком, он случайно забрел в какое-то безлюдное место. Сидя на берегу озера, он обхватил себя руками и, съежившись среди камней, горько плакал. Вокруг лежал ослепительно-белый иней, выл ветер и кружила метель.
Внезапно раздался голос:
— Хватит реветь. Побереги силы, иначе замерзнешь еще сильнее.
Он поднял заплаканные глаза и сквозь пелену слез увидел, как к нему приближается мальчик в белых одеждах, на вид не старше десяти лет. Рядом с ним стоял юноша в сером, чуть повыше ростом — ему можно было дать лет семнадцать-восемнадцать.
Юноша в сером посмотрел на замерзающего, едва не теряющего сознание ребенка, взял его за запястье и прижал пальцы к пульсу.
— Течение энергии в его меридианах отличается от обычного. У него от природы тело с избытком энергии инь, вот почему он так боится холода.
Затем до его ушей донеслись их спорящие голоса.
— Может, заберем его и поможем восстановить меридианы? У нас ведь еще остались снежные лотосы…
— Какое там восстановление. Он с Передней горы, и сразу видно — не для прохождения испытаний явился. Просто случайно забрел. Достаточно вывести его отсюда…
Голоса затихли вдали. Сцена из прошлого была поразительно похожа на его нынешнее положение, отчего Гун Цзыюй невольно вздрогнул.
Он резко распахнул глаза и, дрожа, поднялся на ноги.
— Так значит… я действительно здесь уже бывал! — прошептал он.
А во внутреннем дворе молодой господин Сюэ и Сюэ Чунцзы неспешно попивали чай за каменным столом. На грубой, древней поверхности стола всё так же лежала недоигранная партия. В курильнице мерцала благовонная палочка — казалось, она успела прогореть лишь на крошечную долю.
К ним подошел слуга, держа в руках клочок бумаги.
— Это передал молодой господин из каменной комнаты, — произнес он. — Велел собрать травы точно по этому рецепту.
Сюэ Чунцзы взял листок и пробежался по нему глазами. В уголках его губ промелькнула едва заметная улыбка:
— Сплошь травы для согревания крови и защиты меридианов… А он умен. И сведущ в медицине.
Молодой господин Сюэ сделал глоток чая и удивленно вскинул брови:
— Разве не говорили, что он днями напролет предается разврату, в голове ни строчки стихов, а внутренние техники не развиты? Выходит, слухам с Передней горы не всегда стоит верить.
— Возможно, прежде он лишь прятал истинный ум за маской праздной глупости, обманывая всех… — Сюэ Чунцзы задумался над этой вероятностью. В конце концов, увиденное собственными глазами всегда правдивее пустых слухов.
— А может, ему просто несказанно повезло. Не забывай, многие не смогли даже коснуться железной шкатулки… Признаться, я даже начал возлагать на него надежды, — молодой господин Сюэ изящно отпил чая, всем своим видом выражая предвкушение.
Сюэ Чунцзы, однако, усмехнулся:
— Надежды? Помнится, ты тоже как-то коснулся воды в том пруду?
— Коснулся. И больше в этой жизни не желаю. — Горячий чай в его пиале, казалось, мигом остыл, а по лицу молодого господина Сюэ скользнула тень застарелого страха.
Сюэ Чунцзы, обладавший по-детски юным лицом, но душой глубокого старца, глухо вздохнул:
— Тогда чего же ты ждешь? Он обречен на провал…
— Кстати, — вспомнив о насущном, молодой господин Сюэ вмиг посерьезнел. — Что будем делать с той девицей, которую поймали в тайном ходе? Сообщим на Переднюю гору?
Он вопросительно смотрел на собеседника, ожидая решения, но Сюэ Чунцзы лишь молча отпил чай, оставив вопрос без ответа.
Тем временем во Дворе Юй госпожа Уцзи, бережно неся в руках горшок с орхидеей, вернулась в свои покои.
Сквозь полупрозрачный шелк занавесей проступали два неподвижных силуэта: Гун Шанцзюэ и Гун Юаньчжи. Неизвестно, как давно они уже молчаливо дожидались её.
Опустив орхидею на резной столик, госпожа Уцзи не скрыла легкого неудовольствия, хотя голос её оставался безупречно вежливым:
— Отчего же двое молодых господ не прислали слугу доложить о своем визите? Я не могу угостить вас даже чашкой горячего чая. Какая непростительная невежливость.
Хоть она и винила в невежливости себя, последняя фраза явно была брошена камнем в огород братьев. В конце концов, она была супругой прошлого Держащего Клинок. Ум её был остер, а манеры безукоризненны. На её губах играла мягкая улыбка, к которой невозможно было придраться, но взгляд оставался обжигающе холодным.
Даже высокомерному Гун Юаньчжи в присутствии госпожи Уцзи приходилось соблюдать почтительность. Он поднялся и церемонно поклонился:
— Прошу госпожу простить нам эту вольность.
Зная прямолинейный нрав хозяйки покоев, он не стал ходить вокруг да около и сразу перешел к делу:
— Мы пришли сюда из-за тайны происхождения Гун Цзыюя.
Стоя поодаль, госпожа Уцзи невозмутимо принялась поправлять листья орхидеи:
— Не забыли ли вы, что я принадлежу ко Двору Юй? И хотя я не произвела Цзыюя на свет, весь клан Гун знает меня как его названую мать.
— Это ничуть не мешает нашему сотрудничеству, — парировал Гун Юаньчжи.
— Сотрудничеству? — госпожа Уцзи даже не подняла головы, лицо её оставалось нечитаемым.
В этот момент в разговор вступил Гун Шанцзюэ. В отличие от резкости младшего брата, его тон обладал тяжеловесной убедительностью:
— Равноправный обмен. Каждый получит то, в чем нуждается.
Серебряные ножницы щелкнули, отсекая лишний лист.
— За эти годы в клане Гун у меня появилось всё, чего я желала…
Она не отказала прямо. В её голосе прозвучало легкое сомнение — невидимый крючок, дающий собеседнику шанс предложить настоящую цену.
Гун Юаньчжи забросил наживку:
— Близится Праздник Фонарей. Неужели госпожа Уцзи не хотела бы спуститься в городок, взглянуть на огни, просто… пройтись?
Он произнес это так, словно речь шла о ничего не значащем пустяке, но рука госпожи Уцзи, державшая ножницы, замерла. Она на секунду оцепенела, а затем с деланным равнодушием ответила:
— Я уже в тех летах, когда людные и шумные места не приносят радости. Не пойду. Ни к чему это.
Заметив промелькнувшую в её глазах тень смятения, Гун Шанцзюэ безошибочно понял её причину.
— Под небесами полно безмятежных и тихих уголков, — медленно произнес он. — Неужели госпожа Уцзи не хотела бы прогуляться на свободе?
Он намеренно выделил это слово, впившись в женщину многозначительным, тяжелым взглядом.
Орхидея была подрезана. Густая листва и пышные цветы источали горделивое благородство, чуждое мирской суете. Но место таким цветам — там, где льется солнечный свет и умывают дожди, среди диких трав на вольном ветру, а не в тесном керамическом горшке на потеху чужому взору.
Госпожа Уцзи опустила ножницы. Поняв, что броня пробита, Гун Шанцзюэ произнес свою клятву:
— Я помогу вам покинуть пределы владений Гун. Даю слово, вы проживете остаток дней в достатке, и никто из клана никогда не станет вас преследовать.
Слово Гун Шанцзюэ было тверже стали. Госпожа Уцзи знала: если он пообещал, то непременно исполнит.
После недолгого молчания она задумчиво произнесла:
— Неужели тайна рождения Гун Цзыюя так важна для вас?
— Мне нет дела до его происхождения, — отрезал Гун Шанцзюэ. — Но если он намерен занять кресло Держащего Клинок, я обязан вывести правду на свет.
Взгляд госпожи Уцзи дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. Гун Шанцзюэ не стал давить, оставляя ей время на раздумья.
— Прошло слишком много лет. Многие детали стерлись из памяти и требуют долгих размышлений. Если госпожа Уцзи что-нибудь вспомнит — двери Двора Цзюэ всегда открыты.
Солнце скрылось за горизонтом. Сквозь блеклую пелену облаков небо и земля казались слитыми в единый серый саван.
Молодой господин Сюэ поднял голову, оглядывая тонущий в сумерках внутренний двор, и отставил пиалу.
— Лекарственные травы уже доставили. Может, мне стоит сварить отвар и отнести ему? Слуги болтают, что он предпринял уже несколько попыток и его жизненная энергия серьезно истощена…
Гун Цзыюй провел у Ледяного пруда весь день. Учитывая его ослиное упрямство, ситуация складывалась незавидная.
Заметив тревогу на лице спутника, Сюэ Чунцзы бесстрастно отозвался:
— Если не выдержит — всегда может отступить в покои. Восстановит дыхание, соберется с мыслями, вернет силы, а потом зайдет снова. К чему такие волнения?
В испытании Ледяного пруда спешка была смертельно опасна.
Дурное предчувствие не отпускало молодого господина Сюэ.
— О, если бы он умел гнуться, как ива на ветру, и вовремя отступать! Но если верить слухам с Передней горы, он непроходимо упрям. Наверняка попытается прыгнуть выше головы.
— Разве не ты давеча утверждал, что слухам с Передней горы верить не стоит?
Наткнувшись на эту насмешку, молодой господин Сюэ лишь досадливо цокнул языком:
— Эх, тебя не переспоришь.
При всем своем показном равнодушии Сюэ Чунцзы всё же добавил:
— Раз травы принесли, не нужно варить горький отвар. Эту гадость в горло не вольешь. Свари ему лучше целебную кашу. Заодно сорви пару снежных лотосов и брось туда же.
Поняв, что под ледяной коркой скрывается мягкое сердце, молодой господин Сюэ тихо рассмеялся:
— А он и впрямь пришелся тебе по душе, ха-ха.
— Я всего лишь не хочу, чтобы он околел прямо в моем Дворе Сюэ, — с непроницаемо-серьезным видом отрезал Сюэ Чунцзы.
Молодой господин Сюэ со вздохом поднялся:
— Пойду за лотосами. Вот только… сорвать обычные или?..
Сюэ Чунцзы уклонился от прямого ответа:
— То, что ты вообще задал этот вопрос, доказывает: это ты проникся к нему симпатией. Тебе не жаль отдать ему даже лотосы из самого Ледяного пруда. Решай сам. А я пойду взгляну на ту пленницу из тайного хода.
В уединенном боковом флигеле, чьи двери были плотно затворены и куда никто не входил, появился Сюэ Чунцзы. В руках он нес чашу с горячим лечебным отваром.
На кровати в глубоком забытье лежала Юнь Вэйшань. Неизвестно, сколько она проспала, но, услышав тихий шорох, наконец медленно пришла в себя.
Едва её затуманенные сном глаза приоткрылись, мягкий свет мгновенно заставил её насторожиться. Очевидно, она больше не находилась в том мрачном тайном ходе.
— Где я? — невольно сорвалось с губ Юнь Вэйшань при звуках чужих шагов.
Чей-то голос ответил:
— Там, куда тебе приходить не следовало.
Судя по слегка низкому, хрипловатому тембру, можно было подумать, что говорит взрослый мужчина. Однако, когда Юнь Вэйшань приподнялась, её взгляду предстал среброволосый юноша. Лицо его сияло белизной снега, между бровей алела киноварная точка, а во взоре читалась абсолютная безмятежность. Она огляделась.
Незнакомая комната. Лаконичная, лишенная излишеств, но дышащая тяжеловесной древностью — разительный контраст с величественными дворцами владений Гун. Должно быть, это Задняя гора, а юноша перед ней — один из её обитателей.
На мгновение Юнь Вэйшань не решилась заговорить.
Заметив её настороженное молчание, Сюэ Чунцзы спросил первым:
— Ты с Передней горы?
Юнь Вэйшань кивнула, солгав полуправдой, ни на миг не отведя взгляда:
— Я из Двора Юй. Господин Держащий Клинок ушел в спешке и кое-что забыл, поэтому я отправилась за ним, но заблудилась в тайном ходе и случайно привела в действие скрытый механизм.
— Факелы в тайном ходе горят на особом масле. В нем растворен легкий яд. Если долго не выходить оттуда, конечности слабеют и человек теряет сознание, — произнося это, Сюэ Чунцзы протянул ей чашу с отваром.
Юнь Вэйшань на секунду заколебалась. Раз уж она отравилась в тайном ходе, это, скорее всего, противоядие. Запрокинув голову, она выпила всё до дна.
Внезапно голос Сюэ Чунцзы обдал её холодом:
— Всему, что ты сейчас сказала, я верю. Но ответь мне: отчего на тебе черное одеяние ночного убийцы?
Под тонким одеялом Юнь Вэйшань действительно была облачена в плотно прилегающий костюм лазутчика. Её лицо вмиг напряглось.
В каменной комнате за опущенной тяжелой дверью жарко пылал очаг, отгоняя пробирающую до костей стужу.
Молодой господин Сюэ возился у котелка; в закипающем вареве бурлили пузыри. Время от времени он бросал взгляд на Гун Цзыюя, который, закутавшись в теплые одежды, всё еще дрожал у огня. Его волосы оставались влажными, а лицо и губы побледнели, как рисовая бумага — казалось, он прошел через немалые муки.
Молодой господин Сюэ тихонько вздохнул и произнес:
— Каша почти готова. Я добавил в нее снежный лотос. Это редкое сокровище, которое растет только в нашем Дворе Сюэ. Оно поможет тебе восстановить внутреннюю энергию и укрепить меридианы.
Не успел он договорить, как снаружи раздался свист рассекаемого воздуха, а следом — звуки ожесточенной схватки.
Полы черного одеяния Юнь Вэйшань взметнули в воздух снежную пыль.
Следы на белом дворе быстро превратились в хаотичную мешанину. Она и Сюэ Чунцзы сцепились в яростном бою. Порывы их ци стряхивали снег с сосен и кипарисов, осыпая их белым крошевом. Сюэ Чунцзы двигался невероятно проворно, каждый его выпад обрушивался, словно безжалостная снежная буря. Юнь Вэйшань с самого начала была вынуждена лишь обороняться.
В этот миг Гун Цзыюй и молодой господин Сюэ выскочили из покоев.
Разглядев во вьюге знакомый силуэт, Гун Цзыюй оцепенел от потрясения:
— Барышня Юнь!
Он не понимал, как она оказалась здесь. Прямо на его глазах Юнь Вэйшань отступала шаг за шагом, а разящие удары ладоней Сюэ Чунцзы несколько раз скользнули в опасной близости от её лица. Гун Цзыюй инстинктивно рванулся вперед, чтобы вмешаться, но молодой господин Сюэ преградил ему путь. Белоснежные рукава взметнулись стеной; он не собирался уступать. Гун Цзыюй отбил один выпад, но за ним тут же последовал другой, и вскоре они оба тоже сплелись в схватке.
Юнь Вэйшань схватила со двора полено, а Сюэ Чунцзы отломил с карниза сосульку. Хрупкий лед, напитанный его внутренней силой, превратился в грозное оружие. Юнь Вэйшань не сдавалась. И пусть в их руках не было настоящих клинков, звуки ударов звенели металлом.
Гун Цзыюй всё ещё был связан боем с молодым господином Сюэ и не мог вырваться на помощь.
Внезапно Юнь Вэйшань запнулась и резко скользнула назад — её живот пронзила острая боль.
Силуэт противника снова метнулся к ней, и лицо девушки стремительно обескровило.
В то же самое мгновение во Дворе Цзюэ живот Шангуань Цянь тоже свело от жуткой рези. На её лбу тут же выступила ледяная испарина.
Шангуань Цянь скорчилась на краю кровати, тяжело дыша:
— «Муха полумесяца»… Неужели срок подошел так рано…
В её ушах зазвучал голос Хань Яци:
«Ты этого не вынесешь».
«Поверь мне, не выдержишь».
«Поэтому, когда срок «Мухи полумесяца» подойдет к концу, ты обязана добыть ключевые сведения. Или совершить нечто такое, что удовлетворит Уфэн».
Лишь теперь Шангуань Цянь в полной мере осознала, почему в тот миг лицо Хань Яци было таким мрачным.
Агония от яда «Мухи полумесяца» была страшнее смерти. Внутренности обжигало адским огнем, каждую косточку в теле словно дробили на куски. Терпя пытку, Шангуань Цянь не могла найти в себе сил даже утереть пот со лба. Её дыхание стало судорожным.
Опустилась ночь. Ни луны, ни звезд — лишь в мастерской Гун Цзышан вовсю горел свет.
Гун Цзышан увлеченно исследовала что-то, склонившись над грудой странных сосудов. В воздухе стоял необычайно едкий запах. «Сяо Хэй» молча наблюдал за её суетливой спиной, затем перевел взгляд на ночное небо за окном — незаметно для них обоих перевалило за полночь.
— Уже третья стража. Ты каждый день так засиживаешься? — Сяо Хэй невольно зевнул.
Гун Цзышан даже не обернулась:
— Мгновение времени дороже унции золота.
Сяо Хэй фыркнул:
— А днем ты бездельничаешь и целыми сутками бегаешь за Цзинь Фанем.
Гун Цзышан мгновенно воодушевилась:
— Потому я и говорю, что время — золото! Ведь «золото» — это фамилия Цзинь Фаня! Каждое мгновение рядом с ним бесценно. Вот почему трудиться в поте лица приходится под покровом ночи.
Сяо Хэй:
— …
Заметив, что он промолчал, еле сдерживаясь, Гун Цзышан искоса взглянула на него:
— Хочешь смеяться — смейся, не давись.
Сяо Хэй напустил на себя глубокомысленный вид и покачал головой:
— Другие, может, и посмеялись бы. А у меня за тебя только сердце болит.
— А нет ли вероятности, что ты сейчас всё ляпнул с точностью до наоборот?
Сяо Хэй посерьезнел:
— Ты ведь на самом деле работаешь на износ.
С тихим звоном отложив инструменты, Гун Цзышан выпрямила спину и внезапно стала непривычно строгой:
— Ты видел, чтобы Гун Шанцзюэ жаловался на усталость? Или Гун Юаньчжи? Глава Двора никогда не позволит себе такой слабости.
— Но ты ведь женщина…
Гун Цзышан поджала губы и пристально посмотрела на него:
— И что с того, что женщина? Я та, кто твердо решил возродить Двор Шан. Гун, Шан, Цзюэ, Чжи, Юй — наш Двор всегда шел вторым в иерархии, но позже… — Она осеклась, не желая ворошить прошлое. Тряхнув головой, она отогнала старые тени. — Так или иначе, настанет день, когда отец признает: иметь такую дочь — его величайшая гордость.
В её глазах, обычно искрящихся смехом, промелькнуло упрямство. Если она что-то вбила себе в голову, то не отступит ни на шаг, какие бы удары ни наносила судьба. Так было с её чувствами к Цзинь Фаню, так было и с возрождением мастерских Шан. Она широко распахнула глаза, и хотя её нельзя было назвать признанной красавицей, в этой решимости чувствовалась особая, бурлящая жизнь.
Сяо Хэй на мгновение замер, а затем отвел взгляд и негромко заметил:
— Глухая ночь, вокруг ни души — даже крысы не шныряют. Кто увидит твое рвение? Все вокруг лишь шепчутся, что молодая госпожа целыми днями бегает за Цзинь Фанем, одержимая мужской красотой…
— Мне плевать, что они там думают. Главное, что я сама всё знаю. Человек должен жить ради самого себя.
Сказав это, она тихонько хмыкнула. Сяо Хэй, наслушавшийся разных слухов о Дворе Шан, не удержался:
— Неужели ты и впрямь живешь для себя? Кажется, ты живешь лишь для того, чтобы угодить отцу.
Живое, подвижное лицо Гун Цзышан внезапно стало спокойным и пустым.
— Прости… — Сяо Хэй сразу понял, что сболтнул лишнее.
Но Гун Цзышан лишь махнула рукой, не придавая этому значения:
— Да пустяки. Пока нет результата, я буду трудиться в тишине. А когда придет время… хе-хе…
Заметив её паузу, Сяо Хэй подхватил:
— Придет время — и ты поразишь всех одним махом?
— Не просто поражу, а встряхну все небо и землю! То, над чем мы работаем — это же настоящая «Небесная кара и земное пламя»! — Она уперла руки в бока, но тут же снова с головой погрузилась в работу.
Медные фонари под резными карнизами освещали безмолвную ночь владений Гун. По дорожке неспешно шел человек. Старейшина Юэ держал в руках тяжелую стопку книг.
Стоявший на посту страж склонил голову:
— Старейшина Юэ, вы уходите так поздно?
Старейшина передал книги воину и наставительно произнес:
— Мне нужно зайти в Палату советов. А эти свитки отнеси во Двор Юй. Цзыюй говорил, что уже прочел все медицинские трактаты, что я давал ему прежде. Это новые. Сейчас он проходит испытания на Задней горе, но когда вернется — пусть приступает к чтению.
Страж принял приказ и скрылся в темноте. Улыбка Старейшины Юэ в свете фонарей казалась безгранично доброй и кроткой. Он посмотрел в сторону Задней горы и тихо пробормотал:
— Цзыюй… надеюсь, у тебя всё пройдет гладко.
На Задней горе, в Снежном Дворе, под свист яростной вьюги Юнь Вэйшань продолжала сражаться с Сюэ Чунцзы, превозмогая жуткую резь в животе.
Но силы быстро оставили её. Деревянный шест в её руках с треском переломился. Сюэ Чунцзы холодно усмехнулся:
— Ты используешь технику меча, а не сабли. Ты не из клана Гун.
Договорив, он нанес резкий удар ногой. Юнь Вэйшань, и без того терзаемая болью, окончательно обессилела и рухнула на колени. Сюэ Чунцзы замахнулся: острая, как кинжал, сосулька стремительно полетела прямо к горлу девушки.
В этот миг над владениями Гун разнесся оглушительный звон колокола, бьющего тревогу. В ночной тишине крики ворон и этот гул слились в погребальный звон, от которого по коже бежал мороз.
Палата советов старейшин была пуста. Кровавая ночь дышала холодом. Прямо над залом было подвешено тело, изуродованное с ужасающей жестокостью. Оно отбрасывало на пол длинную, пугающую тень, а внизу, в такт мерным ударам колокола, капала кровь, собираясь в вязкую алую лужу.
Убитым оказался Старейшина Юэ.
А на высокой стене зала убийца оставил начертанные кровью строки — яростные и безумные:
«Держащий Клинок пал, Старейшина угас,
Мертвецы безмолвны, убийцы незримы для глаз.
Высшее благо — как вода, но острее клинка — Уфэн».
Добавить комментарий