Чжаонин намеревалась отправиться к учителю с самого утра, чтобы разузнать, чем он занят на самом деле и не связаны ли с ним те мятежники, которых ловит стража. Однако первая тетушка Шэн буквально силой утащила её выбирать ткани и снимать мерки. Она во что бы то ни стало хотела сшить племяннице два новых наряда, ведь Праздник Середины Осени уже на пороге, и Шэн желала, чтобы Чжаонин блистала на семейном пиру во всей красе.
Девушке оставалось лишь смириться. Глядя на то, как матушка с тетушкой увлеченно спорят, что лучше — узорчатый шелк-ло или восточный шелк-ло, Чжаонин не могла сказать, что ей это совсем не интересно, но сердце её было занято иными думами. Тем не менее, чтобы не портить им настроение, она послушно позволяла тетушке прикладывать к себе отрезы ткани то так, то эдак.
Лишь когда они наконец уладили все детали, время уже перевалило за полдень. Чжаонин тотчас сослалась на дела в аптечной лавке и поспешила вон из дома.
В это самое время в храме Бога врачевания Чжао И сражался в шахматы с настоятелем Цзюэхуэем.
Стояла погожая осень. Листья гинкго во дворе настоятеля начали золотеть, превращая кроны в сияющие облака, сквозь которые тонкими нитями просачивался солнечный свет. День выдался на редкость приятным. Цзюэхуэй даже расщедрился и открыл припрятанный туесок драгоценного чая «Баоюнь». Вскипятив воду, он заварил его, чтобы насладиться напитком вместе с гостем.
— Сегодня тебе повезло, в кои-то веки отведаешь такой редкости. Чай «Баоюнь» по гуаню серебра за лян! Это свежий сбор из Юйхана, ты как раз вовремя зашел, — приговаривал настоятель, прихлебывая чай, хотя на лице его при этом читалась явная скорбь по поводу столь ценной утраты.
Чжао И поднес чашку к губам, пригубил и спокойно произнес:
— Это прошлогодний старый чай.
Цзюэхуэй аж поперхнулся:
— С чего это он старый?! Я купил его в чайной лавке семьи Ли, что на углу. Я их старый покупатель, не станут же они меня обманывать! — И добавил с обидой: — Когда я прихожу к тебе, ты потчуешь меня только ключевой водой, откуда тебе знать толк в свежем чае?
Чжао И лишь плечами пожар:
— Я сказал правду из добрых побуждений, а верить или нет — твое дело.
Настоятель знал, что этот Шэнь И, хоть и вечно пытается обхитрить его на шахматной доске, врать попусту не станет. Он принялся разглядывать чаинки в чашке и так, и эдак, подставляя их солнечному свету. Чем дольше он смотрел, тем больше ему казалось, что чай и впрямь прошлогодний. Старик разозлился:
— Ах они мошенники! Пойду разберусь с ними!
Чжао И схватил его за рясу, удерживая на месте:
— Куда ты сорвался посреди партии? Сначала доиграй, а лавка никуда не убежит!
Этот старый монах был удивительным человеком: с виду — просветленный наставник, а на деле — суетливый и вспыльчивый старик. Впрочем, когда нужно, он умел напустить на себя такой благообразный и серьезный вид, что легко выманивал у прихожан щедрые подношения.
Цзюэхуэй, рассудив, что гость прав, уселся обратно.
— Слушай, до столичных экзаменов — хуэйши — осталось меньше полугода, — спросил он Чжао И. — Ты вечно где-то пропадаешь, когда же ты учишься? Неужто и впрямь надеешься сдать?
Чжао И лениво отозвался:
— Подумаешь, экзамены… Пойду да сдам, делов-то.
Цзюэхуэй презрительно фыркнул. Он считал, что Шэнь И просто бахвалится. Пусть каждый соискатель — лучший из лучших в своей провинции, но в Бяньцзине их собирается тридцать тысяч, а мест всего пятьсот. Глядя на неприкаянного Шэнь И, настоятель был уверен: тот провалится. Придется бедолаге потом зарабатывать на жизнь уроками игры в вэйци или открывать свою школу, а то и вовсе перебиваться его, настоятеля, милостыней!
Впрочем, поучать Шэнь И он не стал, а лишь заметил:
— Ну, не станешь чиновником — и ладно. Посмотри, что в Бяньцзине творится: семьи Ли и Гу, какая мощь была, какие знатные роды! И в миг всё прахом. Семье дин-гогуна еще повезло, а вот Ли вырезали под корень. Так что, какая бы знатность у тебя ни была, если встанешь на пути у императора — жди смерти!
Чжао И промолчал, делая очередной ход.
— Ты недоволен нынешним государем? — спросил он.
Чиновники о таком помалкивали, но Цзюэхуэй считал, что они оба — люди простые, от политики далекие, так что поболтать можно. К тому же Шэнь И он доверял.
— Не то чтобы недоволен, — ответил монах. — Просто надеюсь, что теперь, когда государь взял всю власть в свои руки, он позаботится о благе народа.
Чжао И усмехнулся:
— И как же он должен позаботиться, по-твоему?
Настоятель серьезно задумался:
— Ну, например, выделит серебра нашему храму, чтобы я мог подновить задний двор. Другие храмы, даже Дасянгосы, не удосужились поставить статую государя в полный рост, а у нас она есть! Должны же быть какие-то привилегии!
Чжао И хладнокровно парировал:
— Твоя статуя настолько уродлива и так мало похожа на величественный облик государя, что не надейся и на медяк.
Цзюэхуэй возмутился:
— Ты же не сам император, откуда тебе знать, как он выглядит! А вдруг он вылитый моя статуя?!
У Чжао И дернулся уголок губ, но он промолчал, делая завершающий ход:
— Шах и мат!
В вэйци Чжао И разделывал настоятеля в пух и прах, поэтому в последнее время они перешли на шахматы сянци.
Цзюэхуэй подскочил на месте:
— В вэйци тебя не одолеть, в шахматы — тоже! Никакой справедливости! В следующий раз будем играть в пять в ряд!
Чжао И скрестил руки на груди:
— В пять в ряд ты мне тоже проиграешь.
Но у настоятеля не было времени препираться. Схватив свой чай, он помчался разбираться с лавкой Ли.
— Ты здесь уже не чужой, располагайся! Я мигом! — крикнул он на ходу и исчез.
Чжао И, посмеиваясь, покачал головой и направился к своей келье.
Путь к покоям Цзюэхуэя лежал через длинный узкий проход между стенами. Чжао И шел по нему, держа в руках два сборника партий го; лучи солнца тонкими нитями ложились ему на плечи и спину. Снаружи доносились радостные крики — похоже, по улицам уже возили праздничные фонари. Облава в Бяньцзине закончилась, и город вновь наполнился суетой. Чжао И бесстрастно замер: если посчитать дни, то завтра уже Праздник Середины Осени…
Смутные обрывки старых воспоминаний ворвались в мысли, отозвавшись резкой, колющей болью. Чжао И прикрыл глаза.
Именно в этот миг его чувства, закаленные в боях, уловили странный звук — едва слышный свист чего-то, разрезающего воздух.
Реагируя мгновенно, Чжао И резко качнулся вправо. Двигаясь быстрее собственной тени, он в долю секунды перехватил руку нападавшего. Им оказался невзрачный коротышка в грубой одежде с коротким кинжалом в руке. Чжао И ударил ладонью, стремительно, как бросок тигра, но противник оказался не из слабых: он извернулся, пытаясь ускользнуть. Однако взгляд Чжао И стал ледяным; нападавший даже не успел проследить за его движениями, как стальная хватка сомкнулась на его горле, прижимая к земле. Сила удара была такова, что в глазах у бедняги посыпались искры. Он не успел и глазом моргнуть, как Чжао И двумя молниеносными движениями вывернул ему суставы. Неудачливый убийца, обливаясь потом, истошно закричал от боли!
Он в ужасе уставился на Чжао И, хрипя:
— Кто ты такой… Откуда у тебя такая мощь!
Чжао И не ответил. В этот миг из засады попрыгали десятки теней, пав ниц перед ним. По лбам воинов катился холодный пот.
— Государь, пощадите! Мы проявили непростительную халатность!
«Государь»… Коротышка не успел даже осознать услышанное — тяжелый удар лишил его сознания.
Заместитель командующего передворцовой стражей Фэн Юань, оглушив нападавшего и видя молчание монарха, тоже пал на колени. Обернувшись к подчиненным, он прорычал:
— Те, кто был в засаде, — немедленно по тридцать палок каждому! — И добавил: — Этого уволочь и допросить с пристрастием, выяснить, кто его подослал!
Когда воины удалились исполнять приказ, Чжао И вдруг пошатнулся. Фэн Юань тут же подскочил, поддерживая его. Заметив, что губы государя побелели, а лицо исказилось, он встревоженно произнес:
— Государь… вам плохо! Старые раны еще не затянулись, а внезапный бой мог вызвать возмущение меридианов. Это всё наша вина!
Чжао И чувствовал, как кровь приливает к груди, а в голове, и без того гудящей, словно тысячи игл вонзились в мозг.
— У этого человека исключительная техника легкости «цингун», в узком проходе вам было негде укрыться, так что вины вашей в том нет, — выдохнул он. — Когда я применил силу, он удивился… Похоже, он шел не за мной. Допросите его тщательно.
Фэн Юань, видя, как государю становится всё хуже, спросил:
— Позвольте мне немедленно призвать главу Императорской аптеки господина Сюя для осмотра?
Чжао И покачал столовой. Его лицо начало приобретать багрово-синюшный оттенок, словно он превозмогал нечеловеческую муку. Сквозь зубы он процедил:
— …Никому не сметь приближаться ко мне. Отведи меня в тайную комнату!
…
Чжаонин первым делом заехала в аптечную лавку, где её уже ждали управляющий Гэ и Сюй Цзин.
Она рассудила, что идти к учителю всей толпой не стоит. Гэ должен был остаться приглядывать за делами, поэтому она взяла с собой Сюй Цзина. Чжаонин хотела официально представить его наставнику: если учителю что-то понадобится, он сможет обращаться к Сюй Цзину напрямую. К тому же Сюй Цзин — бывший книжник и когда-то служил советником в усадьбе цзюнь-вана, так что им с учителем наверняка будет о чем поговорить. К тому же Сюй Цзин мог бы присматривать за тем, чтобы учитель не отлынивал от книг — сплошная выгода.
По дороге Сюй Цзин обсуждал с Чжаонин недавние потрясения в семьях Гу и Ли:
— Кто бы мог подумать, что род Гу сумеет избежать гибели. Говорят, Наследник Гу теперь фактически взял бразды правления семьей в свои руки. С такой проницательностью и хваткой его ждет блестящее будущее.
Чжаонин кивнула. Если Гу Сыхэ берется за дело всерьез, мало кто может с ним сравниться.
Сюй Цзин вздохнул:
— И всё же, в этом деле рука государя была самой решительной и беспощадной. Он — истинный мастер престольных игр…
Слышать такое и от Сюй Цзина было странно. Чжаонин вспомнила, сколько пересудов было об императоре после его смерти. При жизни никто не смел и слова пикнуть, а потом — как прорвало.
— У государя наверняка были свои веские причины для таких расчетов, — заметила она.
Сюй Цзин согласно кивнул:
— Пожалуй, так. Когда я служил советником в усадьбе цзюнь-вана, тот часто бывал во дворце при покойном императоре Гао-цзу. Он рассказывал нам, что Гао-цзу возлагал на нынешнего государя огромные надежды и воспитывал его как будущего правителя с малых лет, не давая ни минуты покоя. Говорили еще, что юность государя была несладкой: Верховный император (его отец) больше благоволил покойному старшему сыну от наложницы, вану Ци. Даже покойная императрица не была к государю особенно ласкова…
Чжаонин никогда не слышала ничего подобного. Она всегда верила, что великий император — столь мудрый, образованный и милосердный — рос в атмосфере родительской любви и заботы, а его путь к трону был гладким под присмотром деда.
— Я слышала, что Верховный император относился к нему с опаской, — полюбопытствовала она. — Но почему родная мать была холодна с ним? Как такое могло быть?
Сюй Цзинь лишь покачал головой:
— Я слышал только это. Более глубокие тайны императорского двора мне неведомы.
Чжаонин подумала, что это вполне естественно: Сюй Цзин прослужил в усадьбе цзюнь-вана всего два года, прежде чем тот скончался.
За разговором они достигли маленького дворика. Чжаонин постучала, но ей никто не открыл. Решив, что учитель ушел, она позвала Цзианя, но и слуги не оказалось на месте. Зато из дома донеслось радостное хлопанье крыльев и кудахтанье маленького хохлатого попугая — птица явно была чем-то взбудоражена. Сегодня не был день занятий, так что отсутствие людей во дворе не казалось чем-то странным.
Чжаонин не собиралась сдаваться и решила попытать счастья в храме Бога врачевания. Сюй Цзина она отпустила, велев ему возвращаться к счетам и пристально следить за каждым шагом семьи Цзян. Она предупредила его, что покровителем Цзян Юйшэна, скорее всего, является без пяти минут помощник главы Канцелярии — Ван Синь.
Чжаонин сказала «скорее всего», хотя в глубине души знала, что так оно и есть.
Сюй Цзин посерьезнел: помощник главы Канцелярии — это фактически уровень вице-премьера! Он поспешно откланялся и ушел.
Чжаонин вошла в храм Бога врачевания и обратилась к монаху, подметавшему передний двор. Тот ответил:
— Господин Шэнь только что играл в шахматы с настоятелем и снова его обыграл. Настоятель, прижимая к груди коробку с чаем, в спешке куда-то ушел, а вот куда делся господин Шэнь — я не видел. Поищите сами, барышня. Если его здесь нет, значит, точно ушел домой!
Поблагодарив монаха, Чжаонин обошла весь храм, но учителя так и не нашла. В конце концов она снова оказалась в боковом приделе, где всё так же величественно высилась статуя Великого императора. Помедлив, она взяла палочку благовоний, зажгла её от свечи и, глядя в лик изваяния, прошептала:
— Великий император, молю, не дай учителю пойти на безумный риск и стать мятежником. Не позволь ему повторить ту печальную участь из прошлой жизни!
Она трижды совершила земной поклон и воткнула благовоние в курильницу.
В это самое время в тайной комнате бокового придела Чжао И сидел, скрестив ноги, на ложе. Его мозг пронзали тысячи раскаленных игл! Искажение меридианов достигло предела; глаза были плотно зажмурены, на висках вздулись вены, а лицо покрылось крупным градом пота. От нечеловеческого напряжения его пальцы впились в матрас, сминая плотную ткань в лохмотья.
В каморке не было окон — лишь бесконечный мрак, в котором вдруг вспыхнула искра золотого света. Свет разрастался, превращаясь в видение дворцовой роскоши, утопающей в золоте и нефрите. Тяжелые занавеси, блики свечей на черных лакированных плитках пола, вереницы служанок, подносящих изысканные яства…
Он словно видел себя маленьким.
Малыш, едва достающий взрослому до пояса, в нарядной шапочке, расшитой жемчугом, задирает голову и спрашивает няньку:
— Матушка-императрица так давно не приходила к И-эру… Почему?
Нянька с натянутой улыбкой отвечает:
— Её Величество очень занята. Как только она освободится, сразу навестит принца.
…
Картина сменилась. Глухая ночь. Снаружи дворца сияют праздничные фонари в честь Середины Осени. Ветер раздувает тяжелые портьеры. Маленький Чжао И проснулся и увидел, как в покои медленно входит мать. Её волосы распущены, на бледном лице застыла пустота. В страхе он пролепетал: «Матушка…» Но стоило ему произнести это, как её лицо исказилось. Подобно свирепому демону, она бросилась на него и вцепилась в горло с такой силой, будто хотела убить на месте! Она хрипела: «Это ты виноват, всё из-за тебя, из-за тебя! Почему ты не сдох, почему ты не сдох?!»
Собственная мать пыталась его задушить! Она хотела его смерти!
Маленький Чжао И широко раскрыл глаза, задыхаясь. Его робкие попытки вырваться становились всё слабее. Мать действительно убивала его!
Наконец на шум прибежали слуги. Они ворвались в покои и с трудом оттащили женщину. Кто-то закричал: «У Её Величества приступ… Скорее, уведите её!»
Жгучая боль затопила его сознание. Сияние фонарей расплылось в мутном мареве, и у него не осталось сил даже на вдох.
…
Снова видение.
Он сидит за столом, упражняясь в каллиграфии, как вдруг снаружи доносятся истошные крики. Он бросает кисть и выходит. Его пытаются остановить: «Ваше Высочество, не смотрите!» Но он идет вперед. Сквозь приоткрытое окно в роскошном, погруженном в полумрак зале он видит алый силуэт, свисающий с балки. Длинный красный шлейф платья тянется по полу, а на бледных лодыжках сияют золотые браслеты с колокольчиками. Это браслеты его матери.
Золото отражало закатное солнце, и этот нестерпимый блеск буквально выжигал ему глаза. Кто-то закрыл ему лицо ладонями, чтобы он не видел этого ужаса. Но никто не знал: в его сердце не было ни боли, ни скорби. Лишь эта золотая вспышка поглотила его целиком…
Видения накатывали волнами, вызывая новый приступ невыносимой головной боли. Он словно снова оказался в той темной ночи, когда мать душила его. Искажение меридианов стало критическим. Чжао И открыл глаза, налитые кровью. Он потянулся к потайному ящику у кровати — там лежало лекарство, которое он не хотел принимать, но сейчас выбора не было. Однако пальцы дрогнули, и он случайно опрокинул тяжелый подсвечник. Сознание угасало, вены на теле вздулись, казалось, еще миг — и сердце разорвется от боли!
Чжаонин, уже собиравшаяся покинуть придел, внезапно замерла, услышав грохот упавшего подсвечника.
Она в нерешительности обернулась. Неужели в приделе кто-то есть?
Чжаонин обернулась. Ей показалось, что шум донесся из-за самой статуи Великого императора. Она медленно обошла изваяние и обнаружила за ним ступени, уходящие глубоко вниз. Там, внизу, виднелась дверь — именно из-за нее только что донесся грохот!
Глядя на эту дверь, Чжаонин закусила губу. Почему всё это кажется ей таким знакомым?
И тут она вспомнила: таинственный монах, который учил её играть в шахматы в прошлой жизни, тоже жил в подземелье. Она помнила похожую сцену: у него случился приступ, он мучился от страшной боли, и она, услышав шум, спросила, как может помочь. Тогда он шепотом объяснил ей, что нужно делать.
Прижавшись ухом к двери, она прислушалась. Изнутри действительно доносились приглушенные стоны.
Неужели… неужели тот таинственный человек сейчас там и, как в её прошлой жизни, страдает от приступа?
Сердце Чжаонин сжалось. Всё-таки он скрасил немало её одиноких дней, и она не могла оставить его в беде. Даже если сейчас он её еще не знает — спасти его будет правильно! Она позвала его дважды, но ответа не последовало.
Девушка вспомнила, как в прошлой жизни открывала эту дверь. Тот человек научил её секрету: нужно нажать на третью снизу плиту в особом ритме — два-один-два. Стоило ей повторить это, как дверь плавно отворилась. Схватив со стола подсвечник, она быстро вошла внутрь, и тяжелая створка за её спиной снова сомкнулась.
В дрожащем свете свечи Чжаонин увидела длинный коридор, облицованный деревом, пропитанным сосновой смолой. На стенах через равные промежутки висели подсвечники, но огня в них не было.
Звуки борьбы с болью стали отчетливее. Не медля ни секунды, Чжаонин бросилась вперед. Коридор вывел её в просторное помещение, состоящее из трех соединенных комнат. Обстановка внутри была предельно простой: деревянная кровать, стол да пара стульев. Вдоль стен тянулись пустые стеллажи. А на кровати действительно виднелся чей-то скорчившийся силуэт.
В прошлой жизни Чжаонин так и не довелось увидеть лица своего таинственного учителя шахмат. Мысль о том, что сейчас она наконец встретится с ним воочию, заставила её сердце биться чаще. Он говорил, что у него безобразное лицо из-за старых ран… интересно, как же он выглядит на самом деле?
Сделав глубокий вдох, она подошла ближе. Свет свечи озарил ложе.
Чжаонин широко раскрыла глаза. Она ожидала увидеть уродливого незнакомого монаха, но её взору предстало знакомое, благородное лицо. Он вовсе не был безобразен — напротив, он был по-настоящему красив. Перед ней лежал её учитель, Шэнь И!
Чжао И метался на кровати в страшных муках. Его лоб был усеян каплями пота, жилы на теле вздулись, глаза были плотно закрыты, а пальцы судорожно сжимали простыни. Он что-то бессвязно бормотал, но слов было не разобрать.
Учитель… Как он здесь оказался?
В голове у Чжаонин всё перемешалось. В этот миг учитель прошептал:
— Лекарство… лекарство…
Этот голос, отразившись от стен длинного коридора, приобрел странное, гулкое звучание. Он был точь-в-точь как голос учителя, но в этой акустике в нем появилось нечто туманное и загадочное. И этот звук показался Чжаонин невероятно знакомым. Её вдруг осенило. Этот голос… этот голос — в точности как у того таинственного человека из её прошлого!
Она мгновенно вспомнила, как спасала его в той жизни. Тогда она вошла без свечи и не могла ничего разглядеть, но по звукам поняла, что он страдает от невыносимой боли. Тогда она испугалась, не понимая, что с ним, но послушно подала ему то, что он просил, и быстро ушла. Позже он сказал, что она спасла ему жизнь и он обязательно отблагодарит её. Каждый раз, когда она приходила снова, он готовил для неё сладости. Так продолжалось до их последней встречи, когда она, убитая горем, прибежала к статуе Великого императора и, обливаясь слезами, каялась в своей безнадежной любви. Она не называла имени Чжао Цзиня, но ей показалось, что из-за стены донесся тяжкий вздох.
После этого она больше никогда не слышала его голоса.
Внезапная догадка вспыхнула в сознании Чжаонин: ну конечно… как же она раньше не догадалась! Учитель и есть тот таинственный монах! Теперь всё сходилось: и его знакомая манера игры в шахматы, и его частые визиты в храм Бога врачевания, и вот теперь — этот приступ в тайной комнате! Раньше она не связывала их, потому что была уверена: тот человек — один из монахов храма, да и голоса казались ей разными. Но теперь, услышав его здесь, она окончательно убедилась: таинственный учитель шахмат, которого она так долго искала, — это её наставник Шэнь И!
В прошлой жизни их встреча была лишь мимолетным подарком судьбы: они играли в шахматы через стену тайного хода, разделенные золотым изваянием Великого императора. Но в этой жизни она узнала в нем А-Ци и намеренно искала встречи, даже, можно сказать, навязывалась ему. Лишь благодаря этому их судьбы переплелись так тесно; и тот, кто в прошлом воплощении наотрез отказался брать её в ученицы, в этой жизни наконец стал её истинным учителем!
Да, А-Ци и сам говорил, что она спасла его — должно быть, он имел в виду именно этот случай.
Чжаонин осознала, что всё сходится, и сердце её наполнилось радостью: оказывается, они с учителем, с её А-Ци, были знакомы так давно! Теперь понятно, почему в будущем А-Ци без тени сомнения оберегал её — всё дело в этой давней связи!
Девушка опомнилась: сейчас важнее всего было спасти наставника, иначе он мог просто не пережить этот приступ. Судя по тому, как он метался, сейчас болезнь терзала его куда сильнее, чем в её воспоминаниях!
Она огляделась, помня, что лекарство должно быть в одном из потайных ящиков. Но ящиков было так много, что она не сразу сообразила, какой именно ей нужен. Внезапно глаза её блеснули — искать не пришлось. Видимо, учитель сам пытался достать снадобье: один из ящиков был вывернут, а на полу лежал фаянсовый флакончик размером с ладонь, заткнутый пробкой, которую еще не успели вытащить.
Глубоко вздохнув, она схватила стоявшую на столе чашу с водой, подобрала флакон и бросилась к ложу.
На самом деле, они с учителем еще не были настолько близки. Опустившись на колени у кровати, она осторожно попыталась дать ему лекарство. В этот миг учитель внезапно распахнул глаза, налитые алой кровью. Он мгновенно вцепился ей в горло, прижал к постели и навис сверху, придавливая своим телом. В прошлой жизни Чжаонин не приближалась к нему так близко и не знала, насколько он может быть опасен. Стоило ему чуть сильнее сжать пальцы — и её жизнь бы прервалась! Его хватка была подобна стальным оковам: он держал её намертво, не давая ни шанса вырваться. Учитель тяжело и прерывисто дышал от боли, и это обжигающее дыхание опаляло её шею. Было ясно: сейчас он не владел собой!
Она в отчаянии прошептала:
— Учитель, это Чжаонин, это я…. Вам нужно принять лекарство…
Се Чжаонин не знала, подействуют ли её слова, но не попытаться не могла!
Видя, что он не отпускает, она, превозмогая страх, коснулась его виска:
— Учитель, я не причиню вам вреда, клянусь…
Чжао И находился в самом центре адского пламени, невыносимая боль выжигала его изнутри. В таком состоянии он был смертельно опасен — любого, кто посмел бы подойти, он бы уничтожил на месте! И вряд ли в подлунном мире нашелся бы тот, кто смог бы его остановить; именно поэтому он запрещал слугам приближаться к нему.
Но эту женщину он почему-то не убил, хоть и подчинил своей воле. Внезапно до его слуха донесся знакомый голос. Этот звук, казалось, пропитал его плоть и кровь, став лучом света, пробившимся в бездну. Она без конца повторяла «учитель, учитель», и эта мольба понемногу разгоняла туман боли. Почувствовав нежное прикосновение, он медленно ослабил хватку на её шее. Почувствовав свободу, девушка приподнялась и влила ему в рот воду, смешанную с растертым лекарством.
Снадобье подействовало быстро: мучительная боль отступила, а кровавая пелена в глазах начала рассеиваться.
Наконец сознание Чжао И прояснилось. В тусклом свете свечи он увидел Се Чжаонин, лежащую под ним. В её глазах еще дрожал испуг, который она тщетно пыталась скрыть. Её кожа была ослепительно белой, словно драгоценный нефрит, — казалось, коснись сильнее, и она рассыплется. Они были так близки, что он ощутил её тонкий аромат — неуловимый запах, который, казалось, проникал в самое сердце…
Се Чжаонин тоже поняла, что рассудок вернулся к учителю. И тут же осознала, в каком двусмысленном положении они оказались! В пылу борьбы за его жизнь она и не заметила, что прижата им к постели, а он почти обнимает её, крепко сжимая её запястье своей огромной ладонью. Она была хрупкой и невысокой, а учитель, даже среди мужчин, выделялся статью и силой. Это ощущение его абсолютной власти над её телом буквально ошеломило её.
Она впервые видела его лицо так близко: густые длинные брови, высокий прямой нос, красиво очерченные губы, в которых читалось благородство книжника. Но его глаза… они были глубоки, как океан, и Чжаонин почудилось, что если она посмотрит в них дольше, то утонет безвозвратно.
Неожиданно для самой себя Чжаонин почувствовала, как сердце пустилось вскачь, а лицо залил густой румянец. Она попыталась отстраниться, чтобы прекратить это опасное сближение. Но учитель, вместо того чтобы отпустить, вдруг сжал её запястье еще крепче и притянул к себе — так близко, что его жаркое дыхание коснулось её шеи, обжигая кожу. Ей показалось, что он стал еще горячее, чем в бреду, словно она коснулась раскаленного металла. Растерявшись и решив, что разум еще не до конца вернулся к нему, она попыталась высвободить руку и взволнованно позвала:
— Учитель… Прошу вас, пустите…
Голос её дрогнул от нарастающего напряжения.
На лбу Чжао И едва заметно дернулась жилка. Она и не подозревала, что сейчас это слово — «учитель» — звучало для него почти невыносимо. Ему вдруг захотелось довести её до слез, чтобы услышать, как она будет звать его сквозь рыдания.
Прежде он никогда не испытывал ничего подобного — его кровь буквально закипала в жилах!
Добавить комментарий