Чжаонин бежала со всех ног. Перед глазами мелькал шумный праздник, людской поток был неисчерпаем, а огни фонарей сливались в одно туманное марево.
Но мысли её унеслись в ту зиму — лютую, морозную, укрывшую мир белоснежным саваном.
В поместье Шуньпин-цзюньвана, где её держали в заточении, был один заброшенный, обветшалый дворик.
В те дни она часто пребывала в забытьи, не в силах отличить явь от грез. Рассудок её путался. Порой, не вынося груза мучительного прошлого, она впадала в исступление и в безумстве крушила всё, что попадалось под руку.
Она сидела под карнизом, с которого свисали гроздья ледяных сосулек, и отрешенно смотрела перед собой. Но взору её не открывалось ничего, кроме багровой пелены, в которой едва угадывались зыбкие человеческие тени.
До неё долетали обрывки чьих-то слов: «Так ей и надо, поделом… Сгубила госпожу Линь, путалась с кем попало, столько зла сотворила — прямая ей дорога в преисподнюю. И как только она живой из тюрьмы Палаты по делам императорского рода выбралась…»
Она кричала им, что никого не губила и ни с кем не зналась, но её не слушали и лишь продолжали глумиться. Тогда она из последних сил швыряла в них вещи, и тени исчезали.
Она опускалась на колени прямо на землю и рыдала. Слезы падали на камни, застывая причудливыми ледяными узорами. Её руки и ноги, не прикрытые одеждой, были покрыты рубцами от розог, но никогда прежде ей не было так страшно, никогда её плач не был столь жалким. Она чувствовала себя беспомощным ребенком. Ей до боли хотелось, чтобы кто-нибудь обнял её и сказал, что не весь мир её ненавидит.
Сквозь этот плач она почувствовала, как чьи-то руки подхватили её и перенесли на теплую постель.
Она решила, что это сон — ведь она ничего не видела — и вдруг коснулась руки того человека.
Ладонь его была широкой и надежной, на подушечках пальцев чувствовались ровные мозоли. Но на внешней стороне второго сустава большого пальца была костная мозоль, округлая и твердая, точно шахматная фигурка. Рука была теплой. Лишь тогда она поняла, что это не сон.
— Кто ты? — растерянно спросила она. — Тоже пришел меня допрашивать?..
Ей почудилось, будто она услышала вздох, но, может, она и ошиблась. Тотчас человек взял её за руку и принялся писать на ладони: «Я пришел заботиться о тебе». Помедлив, он добавил: «Я не умею говорить».
Она лишь горько усмехнулась:
— Они прислали немого, чтобы прислуживать мне?
Как иронично: она слепа, а он нем. Какая забавная шутка! Должно быть, Чжао Цзинь всё еще хочет поиздеваться над ней? Или решил заставить её замолчать навсегда? Ведь формально она была его невесткой, и он не желал, чтобы кто-то прознал о том омерзительном прошлом, что их связывало.
— Здесь горько и пусто, — сказала она. — Нет ни еды, ни угля. Если ты служишь в этом доме, попроси управителя перевести тебя в другое место…
Она была уверена, что он уйдет. Кому захочется добровольно оставаться в этом ледяном склепе? Но он помолчал немного и лишь написал на её руке: «Не бойся».
Разве она боялась? Неужели он почувствовал её страх?
Горло внезапно перехватило судорогой.
— Кто сказал, что я боюсь? Я вовсе не боюсь! Ни капельки!..
Он мягко похлопал её по спине, точно баюкая ребенка, без слов говоря: «Хорошо, я знаю, что ты не боишься».
И тогда она вцепилась в его одежды и разрыдалась — громко, навзрыд, не таясь.
Он и впрямь сделал так, что страх отступил. Она больше не знала голода и холода, и к ней постепенно вернулись силы. Безумие больше не овладевало ею, она перестала крушить вещи. Он часто приносил что-нибудь: то обновку, то еду, а однажды — настоящий корень женьшеня!
— Где ты это взял? — шепотом спросила она.
Он замялся, словно смутившись, но вывел на её ладони: «Украл».
Она рассмеялась и велела ему сварить из этого женьшеня курицу.
— У нас нет курицы? Что ж, пойди и укради еще и курицу! — весело сказала она.
Прежде он всегда приносил уже готовую еду, но никогда не готовил сам. Они соорудили в пристройке простую печурку. Он не подпускал её к огню, боясь, что она обожжется. А затем и впрямь отправился на внешний двор и притащил оттуда курицу, соль и кухонный нож.
— А ты мастер в воровстве! — похвалила она его. — Может, в следующий раз попробуешь выкрасть мой ларец с золотом?
Он рассмеялся — хоть он и был нем, но смеяться умел. Затем он принялся за курицу. В комнате поднялся невероятный переполох. Чжаонин, хоть и не видела ничего, азартно давала советы, слушая шум борьбы:
— Она побежала вправо! Нет, влево! Курица прямо у тебя за спиной!
Неизвестно, из-за её ли подначек, но он поймал беглянку лишь с третьей попытки. Но тут возникла новая трудность: он понятия не имел, как забивать птицу, и просто обрушил нож, лишив её головы одним махом. А как быть с перьями? Ведь тушки, которые они ели прежде, всегда были чистыми. Он усердно щипал перья, понимая, что делает что-то не так — они никак не поддавались. Из его груди вырвался вздох разочарования, а Се Чжаонин рядом покатывалась со смеху.
Когда же куриный бульон с женьшенем был готов, он оказался на удивление неплох. Не слишком соленый, и хотя в нем плавало несколько перышек, это была сущая чепуха. Чжаонин показалось, что это самый вкусный бульон, который она когда-либо пробовала.
— Будешь готовить мне еще, — сказала она ему. — У тебя выходит превкусно.
Слепая, она всё равно смотрела в его сторону и почувствовала, как чья-то рука ласково коснулась её головы.
— А-Ци, почему ты так добр ко мне? — спросила она его однажды.
Он помедлил, взял её руку и написал: «Ты спасла меня».
Чжаонин удивилась: спасла его? Но она не помнила, чтобы когда-либо спасала немого раба в поместье цзюньвана.
Он добавил: «Тогда, снаружи».
Се Чжаонин окончательно запуталась — она не помнила, чтобы спасала хоть кого-то. Но раз А-Ци так говорит — значит, так и было. Она вновь повеселела, сжала его руку и сказала:
— Раз ты варишь мне бульон, я приготовлю для тебя пирожные с финиками!
Но в мгновение ока видение сменилось: вот она, спотыкаясь, бредет по снегу, повсюду зовет А-Ци, но нигде не находит его.
«Куда же он делся?» — билась в голове отчаянная мысль. Ведь она приготовила для него те самые ласточки из теста, которых он так ждал. Он говорил, что никогда не пробовал финиковых пирожных в форме ласточек. Она была слепа, но пальцы помнили, как лепить их крылья. С самого рассвета она выменивала у тетушки муку, раз за разом разминая её в руках, пока наконец не решила: «Вот теперь это похоже на ласточку». Она так старалась… Он наверняка был бы счастлив. Она спрятала все неудавшиеся комочки за печь, а самые красивые разложила в пароварке. Дважды обварилась, пока разводила огонь. Она думала лишь о том, как он обрадуется, когда попробует их… Но где же он сам?
С того дня этот человек навсегда исчез из её жизни, приняв смерть из-за неё.
Ей казалось, будто она украла у судьбы тот краткий миг тепла, но стоило А-Ци пропасть, как всё подернулось мутной дымкой и развеялось. Она вновь очутилась в бесконечной, ледяной пустоте своего беспросветного настоящего.
Та одинокая, пронизывающая боль въелась ей в самую подкорку.
…
Се Чжаонин очнулась от нахлынувших воспоминаний. Ею владела лишь одна мысль: она должна найти А-Ци!
Они выживали вдвоем, в том Богом забытом месте их было только двое — две искалеченные души. Если бы не он, она бы давно сгинула там. Но в конце концов он погиб от рук Чжао Цзиня ради неё. В прошлой жизни она осталась перед ним в неоплатном долгу.
Она обязана отыскать его. Увидеть его живым. Она вырвет его из пучины страданий!
Шествие но становилось всё неистовее: ряженые в пестрых одеждах исполняли яростные танцы, к ним присоединились праздничные платформы и извивающиеся драконы. Но спина того незнакомца исчезла из виду. Двое охранников, сопровождавших её, давно затерялись в толпе, безнадежно отстав.
Людской поток был настолько плотным, что Чжаонин не могла пробиться на другую сторону улицы.
Она затравленно огляделась. Кажется, именно в этот переулок она частенько сбегала поиграть, когда матушка отправляла её учиться в аптеку. Она вспомнила: слева стоят две богатые усадьбы, а между ними есть узкий лаз, по которому можно срезать путь на соседнюю улицу!
Не теряя ни секунды, Чжаонин нырнула в подворотню. В детстве она облазила эти места вместе с Цинъу, так что темноты не боялась. К тому же здесь тоже висели фонари, и было довольно светло. Переулок встретил её непривычной тишиной, словно она шагнула в иной мир.
Миновав проход, Чжаонин вновь оказалась на главной улице, где продолжалось неистовство праздника: сияли огни, рассыпались искры «огненных деревьев», гремели гонги. В эту ночь восточный ветер словно стряхнул звезды с деревьев, а воздух был напоен ароматом дорогих экипажей и шелков. Мимо с ревом и плясками проносились драконы и львы, дети восторженно хлопали в ладоши… Она искала его среди тысяч лиц, вглядывалась в каждую тень, но того силуэта нигде не было.
На Се Чжаонин накатило горькое разочарование, и бешено колотившееся сердце начало понемногу успокаиваться. «Ну конечно, — подумала она, — я просто обозналась в этой суматохе, приняла призрак за живого человека. Даже если А-Ци не был немым рабом, откуда взяться такой случайности — увидеть его здесь, едва узнав, что в поместье Шуньпин-цзюньвана его нет».
Она остановилась на перекрестке. Здесь было совсем близко до задних врат монастыря Дасянго, где торговали местными диковинками, пряностями и снадобьями. Тяжелый, пряный аромат этих товаров смешивался с едва уловимым запахом сандала, плывущим из обители. Чжаонин подняла голову: над ней вздымались многоярусные крыши храма с причудливыми карнизами и рядами резных доугунов. Фигурки бессмертных на краях кровли застыли в вечном жесте, словно указывая путь. В этот миг над городом поплыл низкий, гулкий звон монастырского колокола — один удар, другой… Звук катился волнами, очищая душу от скверны.
Словно по высшему наитию, Чжаонин проследила за взглядом стеклянного бессмертного на крыше, указывающего дорогу.
И вдруг сердце её подпрыгнуло: она снова увидела его спину! Незнакомец стоял прямо перед рядами танцующих львов, собираясь, кажется, свернуть в неосвещенный закоулок. Глаза её вспыхнули. На этот раз она не стала медлить — рванулась вперед, прорезая толпу. На развилке трех дорог, боясь, что он снова исчезнет, она схватила его за запястье сквозь ткань рукава и выпалила:
— Господин, постойте!
Это действительно был он. Человек обернулся, по-прежнему скрытый белой маской Небесного Лекаря.
В этот момент рядом начали раскрываться праздничные «фонари-шкатулки», и люди вокруг принялись поджигать фитили.
Должно быть, сама эта волшебная ночь помутила её разум, и мысли вихрем закружились в голове: она лишь хотела увидеть, кто же он. Чжаонин не стала ничего объяснять или извиняться за дерзость — она чувствовала, что если упустит момент сейчас, другого шанса не будет. И резким движением она сорвала с него маску! В ту же секунду у неё по спине пробежал холодок — ей почудилось, будто на неё нацелили сотню стрел, возникло пугающее чувство смертельной опасности.
Но тут «фонари-шкатулки» рассыпались каскадом разноцветных огней, точно стеклянные бусы, окрашивая сумерки в яркие цвета и освещая лицо мужчины. У него была высокая переносица и благородные, четко очерченные черты. Но больше всего поражали глаза — спокойные и бездонные, точно лесные озера, в которых невозможно прочесть ни мысли. Брови были слегка изогнуты, а линия губ казалась мягкой и доброй.
Он был высок и статен — куда выше её. Голова Чжаонин едва доставала ему до подбородка, и ей пришлось задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. А он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах отражалось сияние праздничных огней и её собственное растерянное лицо: с двумя девичьими пучками на голове и маской Небесного Лекаря в дрожащей руке.
Свет разноцветных фонарей ложился на его чело и плечи; казалось, сами звезды опустились на него, окутывая сиянием. Весь его облик дышал спокойствием, но за этой безмятежностью угадывалась мощь и стать — истинное величие гор, пред которым невольно робеешь, не смея поднять глаз.
Се Чжаонин на мгновение замерла, ошеломленная его красотой. Человек был ей незнаком, но мог ли кто-то, обладающий такой статью и духом, быть А-Ци? Ведь А-Ци — всего лишь немой слуга из поместья Шуньпин-цзюньвана. И всё же этот силуэт, эта спина…
Она никогда не видела лица А-Ци, так откуда ей знать, как он выглядит?
Гу Сыхэ уже сообщил ей, что не нашел А-Ци в поместье, а сам А-Ци когда-то говорил, что пришел «снаружи». Быть может, сейчас он еще не попал в дом цзюньвана? Но как ей спросить об этом? Напрямую выпытать, зовут ли его А-Ци? Или проверить, умеет ли он говорить?
Се Чжаонин только собралась разомкнуть уста, как вдруг мир вокруг взорвался хаосом!
Они стояли на развилке трех дорог, и в этот самый миг там столкнулись шествия Дракона и Льва. Когда два потока пересеклись, актеры замедлили шаг: Дракон извивался на месте, а Львы то и дело вскидывались в прыжке. Но внезапно маски были сброшены, и блеснула сталь. Из-под расшитого брюха Дракона выскочили десятка полтора людей в масках нуо; они выхватили сверкающие длинные клинки и бросились в атаку. «Львы» не остались в долгу: из недр кукольных тел тоже показались мечи. Две шайки сошлись в кровавой схватке прямо посреди улицы!
Мечи и сабли не выбирают жертв — в такой суматохе легко гибнут невинные. Сердце Чжаонин пропустило удар. Подумав о том, что А-Ци не владеет воинским искусством и оказался здесь неведомо зачем, она решила, что должна во что бы то ни стало защитить его! Схватив незнакомца за запястье сквозь ткань рукава, она оттащила его на несколько шагов назад. Укрыв их обоих за огромным фонарем в виде белого слона, несущего драгоценную вазу, она решительно задвинула мужчину себе за спину и прошептала:
— Не знаю, кто эти люди, но не бойся! Сначала посмотрим, что будет!
Мужчина, стоявший за её спиной, на миг замер в изумлении. Глядя на то, как эта хрупкая девушка закрывает его собой, готовясь оберегать, он невольно усмехнулся.
Там, где Се Чжаонин не могла видеть, он едва заметно опустил ладонь, подавая знак…
…И по этому жесту в тени затаившиеся гвардейцы императорского конвоя медленно опустили свои арбалеты, чей холодный блеск был готов в любой миг пронзить ночной воздух.
Чжаонин, разумеется, не заметила этого безмолвного приказа. Всё её внимание было приковано к сражающимся. Двое предводителей казались ей смутно знакомыми, но из-за масок нуо она не могла признать их. Однако, понаблюдав за движениями одного из них — того, что был в маске синелицего демона с клыками и в пестром, аляповатом наряде, — она по характерному выпаду клинком поняла: это Гу Сыхэ!
С детства наблюдая за тем, как дядя и его воины упражняются в боевых искусствах, она научилась узнавать людей по манере боя. Если человек был ей знаком, скрыть личность было почти невозможно. Чжаонин невольно почувствовала раздражение: «О чем только думает этот наследный господин Гу? То он плетет интриги в загородном поместье, то в маске дерется у врат Дасянго! Где это видано, чтобы сын Дин-гогуна вел себя как разбойник? Неужто он не боится попасть за решетку Управы?»
Тот, кто сражался с ним, был в черной маске Яньло — владыки подземного мира. Мастерством он ничуть не уступал Гу Сыхэ. Они бились на равных, и от их клинков летели снопы искр. Толпа вокруг них расступилась, образовав пустое пространство, чтобы не попасть под горячую руку.
Присмотревшись, Чжаонин поняла, что движения второго воина точь-в-точь повторяют стиль Чжао Цзиня. В конце концов, в подлунном мире найдется немного смельчаков, способных так долго противостоять Гу Сыхэ. Уже второй раз она видела их в разгаре схватки — неведомо, какая вражда пробежала между ними.
Пока она следила за их боем, человек в маске Яньло, словно почувствовав её взгляд, резко обернулся в её сторону.
Сквозь прорези маски, сквозь сумятицу толпы и сияние фонарей их глаза встретились. Одного этого мига хватило Чжаонин, чтобы почуять нутром: это — Чжао Цзинь!
Враг не дремал, и воин в черной маске, едва взглянув на девушку, тут же вернулся к бою.
Когда их мечи вновь скрестились, человек в синелицей маске демона рассмеялся:
— Господин Чжао, какой изысканный вкус! Пред миром вы предстаете чистым, как луна, печетесь о благе народа… Знали бы они, какой вы на самом деле? Вы ведь едва не вырезали целое поместье!
Человек в маске Яньло холодно отозвался:
— А не вы ли в прошлый раз тайно обрушили мост? Полагаю, мы друг друга стоим.
Се Чжаонин подумала про себя: «Оба вы хороши. Сейчас скрываетесь лучше всех, а в будущем станете самыми жестокими палачами. Вы и впрямь стоите друг друга. И за то, что случилось в поместье, на вас обоих лежит вина, так что нечего её друг на друга перекладывать».
Теперь она, кажется, окончательно поняла: все эти речи о благородстве и добросердечии были лишь искусной личиной Чжао Цзиня. По натуре своей он был человеком холодным и безжалостным. Прежде она была словно слепая, позволив его притворству одурачить себя. Если вдуматься, то еще тогда, когда она вышла замуж в поместье Шуньпин и снова встретила Чжао Цзиня, ей чудилось в нем нечто иное, пугающее, но в те дни она лишь обманывала саму себя.
Едва они обменялись колкостями, как схватка вспыхнула с новой силой. В этот миг огромный праздничный «фонарь-шкатулка» внезапно раскрылся, и оказалось, что внутри прятались люди, которые тут же бросились в бой. Эта третья шайка сражалась куда свирепее первых двух; в их действиях сквозила беспощадная жажда крови — они разили даже простых горожан, оказавшихся рядом. В мгновение ока три стороны сошлись в кровавой свалке, и на улице воцарился истинный хаос.
Угли из жаровни, спрятанной в фонаре, рассыпались повсюду. Одна искра угодила в бумажного слона, несущего драгоценную вазу, — того самого, за которым прятались Чжаонин и незнакомец. Фонарь в два человеческих роста, сделанный из бумаги и шелка, вспыхнул как порох и мгновенно превратился в ревущий костер.
Откуда взялась эта третья сила? Как они связаны с Гу Сыхэ и Чжао Цзинем? Чжаонин не знала. Ясно было одно: оставаться здесь смертельно опасно, мечи не ведают пощады, а рядом — А-Ци. Она должна защитить его!
Обернувшись к нему, она выпалила:
— Здесь нельзя оставаться, идем! Я найду, где нам укрыться! — Помедлив, она добавила, решив, что А-Ци видит её впервые: — Не бойся, я не причиню тебе вреда!
Не дожидаясь ответа, она схватила его за руку и потянула прочь. Вокруг метались люди: горожане и актеры бросали свои маски и реквизит, в панике разбегаясь кто куда. Чжаонин вела его вперед; над городом в это время висела ясная луна, чей серебристый свет мягко ложился на мостовую переулков, на их фигуры и на причудливые изгибы черепичных крыш.
Они петляли по лабиринту улочек. В ночной тиши слышалось лишь их прерывистое дыхание, неровный стук сердец и сквозь ткань рукава ощущалось живое тепло его ладони. И вдруг человек за её спиной произнес свою первую фразу — голос его был мягким, глубоким и бархатистым:
— Почтенная барышня, куда же вы меня ведете?
Сердце Чжаонин пропустило удар. Он говорит… Он вовсе не немой! Неужели… неужели это всё же не А-Ци?
Внезапно она вспомнила одну примету: у А-Ци было особенное строение кисти. На втором суставе большого пальца левой руки у него была косточка, округлая и твердая, точно шахматная фигурка. Позабыв о всяком приличии, Чжаонин, ведомая лишь желанием убедиться, коснулась его руки. Сердце в груди забилось как пойманная птица: кость под её пальцами ощущалась точь-в-точь как у А-Ци!
Хотя старший дядя когда-то упоминал, что у воинов, часто упражняющихся в стрельбе из лука, порой случаются такие мозоли и изменения в суставах, это была большая редкость. А если прибавить к этому до боли знакомый силуэт…
Надежда в душе Чжаонин вспыхнула с новой силой. Теперь она почти не сомневалась: перед ней — А-Ци! Она лихорадочно соображала: «Разве А-Ци когда-нибудь утверждал, что он нем от рождения? Кажется, нет. Быть может, он лишился голоса позже, из-за какой-то беды, и тогда-то и попал рабом в поместье Шуньпин?»
Впрочем, это были лишь догадки. Чжаонин решила: «Главное — не упускать его, и со временем я во всем разберусь!»
В лунном свете она пыталась отыскать дорогу — всё же прошло десять лет с тех пор, как она бывала здесь ребенком. На его вопрос она ответила:
— Не торопите меня, я как раз выбираю путь!
А всего в двух переулках от них, там, где только что гремел бой, происходило нечто, чего Чжаонин уже не видела. Из теней и праздничных декораций, точно из-под земли, выросли сотни гвардейцев. С обнаженными клинками они плотным кольцом сжимали участников схватки. Действуя слаженно и стремительно, гвардия мигом взяла ситуацию под контроль. Другие отряды перекрыли оба конца улицы, не впуская случайных прохожих. Вся праздничная аллея оказалась во власти императорских войск. Кто-то из «третьей силы», увидев это, в ужасе вскрикнул:
— Мы в ловушке! Уходим!
Они попытались бежать, но из темноты вылетели десятки стрел, насквозь пронзая их тела.
Человек в маске синелицего демона, видя такую развязку, понял, что ввязался в некое опасное и грандиозное дело. Одним мощным прыжком он взлетел на крышу и в несколько мгновений бесследно исчез среди черепичных скатов.
Чжао Цзинь в черной маске Яньло не желал упускать добычу. Он уже собрался броситься в погоню, намереваясь во что бы то ни стало схватить того, кто раз за разом путал ему карты, но путь ему преградил бородатый офицер в чешуйчатом доспехе:
— Заместитель командующего, тот человек сейчас не важен! Не стоит преследовать его!
Чжао Цзинь сорвал маску, открывая миру свое лицо — прекрасное, точно сошедшее с полотна искусного мастера, но сейчас ледяное от гнева.
— Откуда вам знать?! — процедил он. — Этот человек обладает исключительным мастерством и хитростью, я едва смог сдержать его натиск. Мы не знаем, кто он. Если не избавить мир от него сейчас, в будущем он станет великой угрозой!
Офицер понизил голос:
— Но господин заместитель, таков приказ государя: вам надлежит немедленно явиться в монастырь Дасянго и ждать дальнейших распоряжений!
Услышав слова «приказ государя», Чжао Цзинь, как ни кипела в нем ярость, вынужден был подчиниться. Приняв поводья подведенного коня, он вскочил в седло и галопом направился к воротам Дасянго.
Наконец Се Чжаонин добралась до места, которое искала — к небольшому дворику позади аптечной лавки Се. Сюда вела лишь одна узкая тропинка, по которой редко кто хаживал, так что здесь было вполне безопасно. Вокруг царило безмолвие, нарушаемое лишь тихим шелестом листвы, в которой играл ветер.
Она выпустила рукав мужчины и в мягком лунном свете, видя, что он по-прежнему спокоен, произнесла:
— Прошу простить мою давешнюю дерзость, господин. Просто мне показалось, что вы — мой старый знакомый, но теперь, присмотревшись, я поняла, что обозналась. Надеюсь, вы не держите на меня зла!
Услышав это, мужчина едва заметно повел бровью, но тут же ответил ровным голосом:
— Ничего страшного. Я понимаю, что вы не со зла.
Се Чжаонин видела, как он направился к другому концу переулка, но не находила причины его окликнуть. Сердце её бешено колотилось: неужели она вот так просто упустит А-Ци? Неужели позволит ему снова пережить те бедствия и стать немым рабом? Мысли её лихорадочно сменяли одна другую. Но тут она увидела, что он остановился перед воротами флигеля и уже собирается их открыть. Глаза Чжаонин вспыхнули.
Этот флигель стоял вплотную к аптечной лавке Се.
Она внезапно вспомнила, как всего пару дней назад, когда она принимала дела, управляющий Гэ доложил ей об одном случае. Он рассказывал, что в домике за лавкой поселился некий господин Шэнь — ученый-книжник, прибывший в столицу на экзамены. Когда он зашел за лекарствами, там как раз принимали отчеты от поставщиков, и он с первого взгляда приметил неточность в счетах, указав на ошибку. Благодаря этому лавка избежала крупных убытков.
Неужели это он? Какое невероятное совпадение!
Чжаонин воскликнула ему в спину:
— Постойте! Вы живете здесь… Стало быть, вы и есть господин Шэнь?
Мужчина обернулся, и взгляд его, казалось, стал глубже:
— Откуда вам это известно?
В этот момент в начале переулка снова послышался шум и крики. Чжаонин в тревоге выпалила:
— Здесь не место для разговоров. Позволите ли вы мне войти, чтобы мы могли закончить беседу?
Мужчина помедлил, но всё же достал ключи. Движения его были неторопливы и размеренны. Чжаонин, стоя за его спиной, засомневалась: «Неужели это и впрямь А-Ци?» Характеры их в этой неспешности совсем не походили друг на друга.
Она не выдержала и поторопила его:
— Господин Шэнь, нельзя ли поскорее? Те люди вот-вот нагрянут сюда!
Господин Шэнь, кажется, тихо усмехнулся:
— К чему спешка?
Наконец двери отворились. Чжаонин увидела небольшой дворик, окруженный постройками с трех сторон. Земля была выложена сизыми каменными плитами, а посреди росли финиковое дерево и виноградная лоза. Повсюду было прибрано и чисто. Под виноградником стоял каменный стол и четыре маленькие табуретки, а возле финикового дерева виднелась неприметная калитка — неведомо куда она вела. Боковые пристройки были плотно закрыты, а дверь главного дома стояла приоткрытой. Всё жилище было простым и опрятным.
Во дворе не горели фонари, но ясный лунный свет заливал камни, и каждое деревце было видно как на ладони.
Становилось всё темнее, и, рассудив, что во дворе беседовать негоже, они вошли в залу. Окинув комнату взглядом, Чжаонин увидела лишь простой деревянный стол, пару стульев да плетеный шкаф. Больше в доме ничего не было — истинная скудость.
Господин Шэнь нащупал на столе светильник с тунговым маслом и зажег его огнивом. Тусклый, колеблющийся огонек осветил комнату. Чжаонин сокрушенно вздохнула: «Он даже свечи не может себе позволить, жжет тунговое масло, как бедняки? Что ж, неудивительно. Если бы он не нуждался так сильно, разве стал бы позже тем несчастным немым рабом?»
Должно быть, из-за нищеты он провалился на экзаменах, а потом пережил какой-то страшный удар судьбы, который и довел его до того плачевного состояния!
Когда они сели, Чжаонин заговорила:
— Господин, вы, верно, не знаете, но я из аптечной лавки Се, что по соседству. Управляющий Гэ рассказывал мне, как вы, зайдя за лекарством, приметили ошибку в счетах. Если бы не ваша зоркость, лавка понесла бы большие убытки. Я глубоко вам признательна и всё искала случая отблагодарить вас лично, но не чаяла встретить вот так, среди ночи!
Чжаонин была несказанно рада, что подвернулся такой удобный повод для разговора, иначе ей было бы трудно оправдать свой визит.
Заметив на столе несколько листов с набросками рассуждений на государственные темы, она спросила:
— Управляющий Гэ упоминал, что вы — ученый-книжник из провинции Цзянси и прибыли на весенние экзамены в первый месяц года?
Господин Шэнь сделал глоток чая. Тусклый свет светильника ложился на его благородное лицо. Услышав слова Чжаонин, он улыбнулся:
— Всё так. У барышни есть какие-то сомнения?
Чжаонин понимала, что такой допрос не слишком приличен, но боялась, что иного шанса поговорить по душам не представится. С улыбкой она пояснила:
— Прошу простить мою назойливость. Управляющий лавкой в этих краях исполняет обязанности старосты, и ему положено знать, кто селится по соседству. Но вы не тревожьтесь. Вы оказали нашей лавке услугу, и я очень вам благодарна. Живите здесь спокойно, а если возникнут какие-то трудности в быту… — Она запнулась, оглядев пустую комнату. — Словом, если вам что-то понадобится, просто скажите управляющему Гэ!
Раз господин Шэнь, скорее всего, и есть А-Ци, она во что бы то ни стало должна позаботиться о нем. Если она поможет ему преуспеть в науках и сдать экзамены, она спасет его от горькой доли раба!
Бровь господина Шэня слегка дрогнула, и он ответил с улыбкой:
— Благодарю за вашу доброту, барышня. Но право, я ни в чем не нуждаюсь. Всего необходимого мне хватает.
Се Чжаонин подумала про себя: «Он ведь только прибыл в столицу и, верно, не знает, сколь дорого обходится жизнь у подножия трона Сына Неба». Сейчас со всех уголков империи в Бяньцзин стекались книжники, цены на жилье взлетели до небес — за эти три комнатки наверняка просили не меньше тридцати связок монет. Всё дорожало, и если бы он мог сэкономить на быте, то смог бы купить лучшие кисти, тушь и свитки с рассуждениями о государственных делах, что сослужило бы ему добрую службу на экзаменах. К первому месяцу года цены в Бяньцзине и вовсе удвоятся; поговаривают, тогда даже за пару простых шелковых чулок будут просить сорок вэней.
Чжаонин с жаром произнесла:
— Господин, право, не стоит скромничать! Убытки, которых вы помогли избежать моей лавке, в десять раз превышают стоимость любой услуги! Если вы откажетесь принять нашу благодарность, мы просто не найдем себе места от стыда.
Господин Шэнь, услышав это, на мгновение задумался и наконец кивнул:
— …Что ж, в таком случае — благодарю вас!
Видя, что он согласился, Се Чжаонин просияла:
— Полноте, господин, это сущая мелочь! — Она помедлила, а затем спросила, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно: — Быть может, мой вопрос покажется дерзким, но есть ли у вас братья или сестры? И какой вы по счету в семье? Старосте положено знать такие вещи, так что не сочтите за грубость!
Господин Шэнь медленно отпил чаю и лишь тогда ответил:
— …Я один в семье. Родители почили, и близких у меня не осталось.
От его слов сердце Чжаонин болезненно сжалось, и она мысленно обругала себя за нетактичность. «Доля А-Ци и впрямь горька: остаться совсем одному на белом свете… а я лезу с расспросами, сыплю соль на рану!»
Однако, если он не седьмой по счету в семье, отчего же он назвался тогда А-Ци? Чжаонин рассудила, что, попав в рабство, он, скорее всего, просто не желал называть своего истинного имени и взял это прозвище.
Больше она расспрашивать не решилась, боясь прогневать его излишним любопытством. «Впереди еще много времени, — подумала она, — не к чему спешить. Сейчас важнее всего устроить так, чтобы он больше не нуждался».
Се Чжаонин подошла к дверям и, прижавшись ухом к створке, прислушалась. Снаружи было тихо — должно быть, погоня стихла. Ей нужно было торопиться, иначе старший дядя и тетушка не на шутку встревожатся. Она обернулась к господину Шэню:
— Кажется, на улице стало спокойно, мне пора. Знайте: вы оказали великую услугу нашей лавке, и я непременно отблагодарю вас как подобает! — Подумав, она добавила: — И еще… я слышала, что ныне государь правит сам, в столице меняется власть, и времена стоят неспокойные. Живите здесь тихо и, раз уж вы человек приезжий, молю — не бродите где попало без нужды, дабы не навлечь на себя беду!
На лице господина Шэня вновь промелькнула едва уловимая усмешка, но он ответил:
— …Хорошо, я понял.
Услышав его обещание, Се Чжаонин поспешно удалилась.
Господин Шэнь смотрел ей вслед. Он видел, как она, помедлив у ворот, чтобы сориентироваться, уверенно зашагала в ту сторону, откуда пришла.
Он молча сел за стол, взял свои наброски рассуждений и, достав из маленького ящика кисть с красной тушью, принялся делать пометки.
В этот миг десятки черных теней бесшумно опустились перед ним во дворе, и все воины склонились в глубоком, почтительном поклоне.
Господин Шэнь даже не поднял головы. Его кисть летала над бумагой, а голос звучал ровно и бесстрастно:
— Старое жилище учителя в добром здравии. Оставьте здесь всё как есть, ничего не трогайте. Я останусь здесь и в храме Лекаря-Просветителя, пока раны не затянутся.
Предводитель отряда — широкоплечий воин с густой бородой — почтительно сложил руки, принимая приказ.
Господин Шэнь продолжил:
— Тех, кого схватили сегодня, передайте в Тайную службу Хуанчэнсы Чжао Цзиню для допроса с пристрастием. И еще… разузнайте всё о жизни Се Чжаонин за последние годы.
Лунный свет безмолвно заливал тесный дворик, ложился на спину господина Шэня и рисовал его тень на каменных плитах. Лишь легкий порыв ветра заставил ветви финикового дерева качаться, нарушая ночной покой.
Добавить комментарий