Главный зал усадьбы семьи Се в Юйлине. Вечерело, уставшие птицы возвращались в гнезда. Под загнутыми карнизами крыши зажглись красные креповые фонари.
В зале стояла такая тишина, что никто не смел и громко вздохнуть — упади на пол игла, и ту было бы слышно.
Се Чжаонин подняла взгляд на висящую над входом табличку с надписью «Лишь добродетель благоухает», вспомнив, как в прошлый раз стояла здесь, выслушивая упреки. Тогда на ней клеймом лежала дурная слава, и оправдаться было невозможно.
Опустив глаза, она посмотрела на стоящих посреди зала наложницу Цзян и Се Ваньнин. Лица у обеих были, прямо скажем, краше в гроб кладут, и Чжаонин едва заметно усмехнулась. Переведя взгляд, она посмотрела на отца. Лицо Се Сюаня было мрачнее грозовой тучи, от гнева на тыльной стороне его ладоней вздулись вены.
Еще бы Се Сюаню не гневаться!
Нынешняя династия отнюдь не презирала торговлю, а аптечная лавка семьи Се славилась на весь Бяньцзин. Она была главным делом их рода, тем, что возвышало их над прочими знатными семьями. Хоть лавку и основал его отец, именно в руках госпожи Цзян она достигла небывалого расцвета, ни разу не дав сбоя и принеся семье безупречную репутацию. А сегодня? На границу едва не отправили испорченные снадобья! Одно неверное движение — и вековому наследию семьи Се пришел бы конец! Наложница Цзян, не разобравшись в деле, подбила его остановить Чжаонин, а в итоге оказалось, что лекарства и впрямь никуда не годятся. Да еще и дядюшка стал тому свидетелем — семья Се потеряла лицо у всех на глазах!
Се Сюань сглотнул ком ярости и наконец заговорил:
— Наложница Цзян, что всё это значит? Объяснись немедленно!
Наложница Цзян прислуживала Се Сюаню много лет и по одному его виду поняла, что он в ярости! Промакая слезы шелковым платком, она всхлипывая запричитала:
— Господин… ваша покорная служанка и впрямь ума не приложит, как эти испорченные травы могли отправиться в путь. На днях, проверяя запасы, я действительно обнаружила порченые снадобья и собиралась доложить об этом старшей барышне, чтобы выяснить, не стал ли кто из управляющих подменять хороший товар плохим ради наживы. Но поскольку старшая барышня запретила мне заглядывать в главные счетные книги, я рассудила, что она мне не доверяет. А поскольку дела на границе не терпят отлагательств, я решила сперва собрать найденную гниль и запереть ее на складе, а для отправки взять хорошие травы из запасов. Господин, меня оболгали! Раз уж вы поручили мне отправку лекарств, разве я могла отнестись к этому с пренебрежением?!
С этими словами она разрыдалась так, что ей сперло дыхание:
— Если бы из-за этого семья Се понесла урон, во-первых, разве это не ударило бы по мне самой? А во-вторых… наш Чэнлянь в этом году сдает экзамены, разве стала бы я рисковать его будущим!
Слова наложницы Цзян звучали на редкость убедительно, и Се Сюань никак не мог взять в толк, зачем ей и впрямь понадобилось бы выдавать гнилушки за хороший товар!
Слушая это, Се Чжаонин в душе лишь холодно усмехалась. Вспомнив многое из прошлой жизни, она понимала: причиной ее тогдашних страшных ошибок были именно такие сладкие речи наложницы Цзян и ей подобных. Сколько раз она от чистого сердца желала семье добра, но попадала в ловушки наложницы Цзян и Се Ваньнин, совершала роковые ошибки и выслушивала гневные упреки!
Будь она прежней, несведущей в житейских интригах девчонкой, она бы наверняка вновь поддалась на ее уловки. Но теперь пришел их черед познать вкус безвыходного положения!
Заметив, что лицо Се Сюаня немного смягчилось, словно слова наложницы Цзян поколебали его, Се Чжаонин неспешно заговорила:
— У наложницы и впрямь подвешен язык. Но если всё было так, как вы говорите, и вы лишь заперли порченые травы на складе… Оставим в стороне то, что вы скрыли столь важное происшествие — это уже ваша вина. Но раз уж эти травы были заперты, отчего же их расфасовали, запечатали и сложили в сундуки, специально предназначенные для военных поставок семьи Се? И почему я перехватила их на полпути к заставе?! Как наложница объяснит это?
Услышав это, Се Сюань, Се Чэнъи и остальные вновь нахмурились. Это и впрямь было самым слабым местом в ее оправданиях.
Не давая наложнице опомниться, Се Чжаонин повернулась к Се Сюаню. В голосе ее зазвучала неподдельная скорбь, а на лице отразилась горькая обида:
— Отец, пусть ваша дочь и не росла подле вас и не могла радовать вас своей сыновней почтительностью, и я знаю, что вы во многом мне не верите. Но я выросла в округе Сипин, рядом с дядюшкой, и своими глазами видела, как страдает простой народ от пожара войны. С малых лет дядюшка наставлял меня в преданности империи, учил ставить благо государства превыше личной выгоды. Разве могла я ради мелких домашних дрязг совершить предательство и попрать великий долг?! Когда вы явились меня остановить, вы все лишь осыпали меня упреками. Кто из вас хоть на миг поверил, что в сердце вашей дочери тоже живет честь?!
Из ее глаз брызнули слезы, и вид ее стал поистине жалким. Слушая это, Се Чэнъи вспомнил, как сам обвинял сестру в пренебрежении долгом и предательстве страны. Ему стало так стыдно, что он густо покраснел и поспешно отвернулся.
Се Чжаонин смахнула слезы и продолжила:
— Именно поэтому, едва заслышав, что в партии наложницы Цзян не всё чисто, я думала лишь о том, как бы перехватить груз, чтобы не навредить семье Се и не подвести воинов на границе. Но сегодня церемония совершеннолетия двоюродной сестры Миншань, там собралось множество гостей. Если бы слухи разнеслись, репутация семьи Се была бы втоптана в грязь. Потому я хотела всё сделать тайно, не поднимая шума. И невдомек мне, с чего вдруг вы, отец, и все остальные сорвались с места и примчались следом… Выставив позор нашей семьи на потеху чужим людям!
При этих словах Се Сюань залился краской стыда. В той суматохе он думал лишь о том, как бы избежать катастрофы для репутации аптечной лавки, совершенно позабыв об осторожности!
Се Чжаонин вновь устремила взгляд на наложницу Цзян:
— Если наложница таит на меня злобу из-за проступка Чжинин, я готова снести это. Но семья Се всегда была к вам щедра! А чем провинились воины на границе? Если из-за вашей задержки военное преимущество будет упущено, какие неисчислимые беды обрушатся на простой народ?! Подумала ли наложница о Поднебесной? О долге? Или хотя бы о семье Се?!
Подобные обвинения были сродни грому среди ясного неба! Кто мог вынести такую тяжесть!
Услышав это, наложница Цзян тотчас рухнула на колени:
— Господин, рассудите здраво! Меня оболгали! У вашей скромной служанки… и в мыслях не было ничего подобного!
Госпожа Цзян, услышав речи Чжаонин, окончательно рассвирепела. Разве бывали в лавке подобные бесчинства, пока она сама твердой рукой вела дела?! Неужто все ее многолетние труды пойдут прахом из-за наложницы Цзян, да еще и Чжао-чжао из-за нее осыпали бранью! Она с силой хлопнула ладонью по столу и холодно прикрикнула:
— И о какой клевете ты смеешь заикаться! Кто собственноручно укладывал гниль в сундуки?! Раз ты не собиралась отправлять негодный товар, с чего бы ему оказаться в ящиках, предназначенных специально для воинских поставок! Сдается мне, разум твой помутился от жадности, раз ты решила погубить нашу лавку! Неудивительно, что из твоего чрева вышла такая черная душой Се Чжинин — воистину, яблоко от яблони недалеко падает!
От этих слов лицо Се Сюаня потемнело еще больше.
Се Чжаонин лишь мысленно вздохнула: матушка всё так же прямолинейна. Неудивительно, что за все эти годы она так и не смогла одолеть наложницу Цзян. Первая часть ее обвинений была совершенно справедлива, но вторая — лишь пробуждала в отце неуместную жалость к наложнице. Ведь Се Чжинин была и его дочерью тоже, а значит, матушка, сама того не желая, задела и его гордость.
Наложница Цзян, слушая госпожу Цзян и вспоминая свою запертую в покоях дочь, похолодела взглядом еще сильнее.
Она уже окончательно осознала, что Се Чжаонин переиграла её. Наложница хотела лишь обмануть барышню, заставив её в порыве чувств перехватить груз, чтобы обвинить в безрассудстве, — против такого преступления перед всей семьей оправданий бы не нашлось. Кто же знал, что Се Чжаонин, словно ведомая мудрым наставником, насквозь увидит её замысел и тайно подошлет людей, чтобы подменить товар в сундуках на ту самую заготовленную гниль!
Сердце наложницы кипело от ненависти, но она понимала: оправдаться за то, что гнилые травы оказались в сундуках, она не сможет. Не скажешь же отцу, что она специально подготовила их для обмана Чжаонин! Оставалось лишь, подавив злобу, биться лбом о пол перед госпожой Цзян, вымаливая прощение. Обливаясь слезами, она причитала:
— Пощадите, госпожа! Заклинаю вас, господин! Ваша служанка никогда бы не посмела причинить вред дому Се! Мы с семьей связаны неразрывно, словно губы и зубы — погибнет род Се, не выжить и мне! Какой прок мне вредить самой себе! Господин, молю, вспомните всё, что я делала эти годы в Цяньтане… разве не ради процветания семьи, не ради вас и госпожи я трудилась не покладая рук!
В главном зале, где обычно царил покой, теперь стало шумнее, чем на рыночной площади. Се Сюань зажмурился и потер виски:
— Довольно слез! — отрезал он.
Наложница Цзян, сглатывая слезы, тотчас прекратила рыдания и поклоны. Слово Се Сюаня было законом: он никогда не терпел пустых истерик.
Се Сюань сперва повернулся к Се Чжаонин и заговорил смягчившимся голосом:
— Чжаонин, на твою долю сегодня выпало немало обид. Отец непременно вознаградит тебя за перенесенное. — Он помедлил и, обведя взглядом присутствующих, провозгласил: — Дабы загладить несправедливость, причиненную сегодня Чжаонин, когда придет срок выдавать её замуж, половина аптечной лавки Се станет её приданым. И пусть никто не смеет возражать!
Губы наложницы Цзян дрогнули, но она не смела вымолвить ни слова. Лицо госпожи Цзян озарилось радостью; она и сама давно замышляла нечто подобное, но хотела подождать, пока Чжао-чжао лучше вникнет в дела. Кто бы мог подумать, что Се Сюань сам предложит это сегодня!
Затем Се Сюань вновь посмотрел на наложницу Цзян и продолжил:
— Наложница Цзян, помогая в делах, по небрежности едва не отправила на границу испорченные снадобья, что могло обернуться непоправимой бедой. Лишь благодаря прозорливости Чжаонин груз был вовремя остановлен. Памятуя о том, сколь долго наложница служила дому Се верой и правдой, не зная усталости и не допуская прежде ошибок, я велю ей пребывать в заточении в своих покоях три месяца. Отныне она отстраняется от всех дел в лавке. Пока госпожа не поправится окончательно, всё управление аптечным делом целиком и полностью переходит к Чжаонин.
Повернувшись к Се Ваньнин, он добавил:
— Ваньнин сегодня тоже была неправа. Доверившись пустым слухам, она принялась разносить сплетни, не разобравшись в сути дела, и не доложила о случившемся законной супруге. За сим велю лишить её жалованья на полгода и обязать переписать «Наставления для женщин» и «Заповеди для женщин» по пятьдесят раз каждые!
Се Ваньнин смиренно опустила взор. В сегодняшнем деле она лишь исподтишка подливала масла в огонь и, в отличие от наложницы, не пострадала — такое наказание для нее было сущим пустяком.
Когда Се Сюань закончил объявлять свою волю, наложница Цзян и Се Ваньнин поднялись, чтобы принять наказание. Однако Се Чжаонин вдруг легко улыбнулась:
— Отец, неужто после случившегося наложница отделается лишь заточением в покоях?
Брови Се Сюаня слегка дрогнули, и он мягко пояснил дочери:
— Чжаонин, за эти годы наложница сделала немало для нашего дома, и все её помыслы были лишь о благе семьи. К тому же в нынешнем деле её побуждения неясны, и многое осталось необъяснимым. Да и о будущем Чэнляня нам тоже не стоит забывать.
Но Се Чжаонин произнесла медленно и отчетливо:
— «Все её помыслы лишь о благе семьи»… Неужели отец в этом так уверен?
Едва сорвались эти слова с её губ, как в зал вбежал управляющий Ли. Пахнув холодом, он рухнул на колени перед Се Сюанем:
— Господин, беда! Нашу лавку в переулке Луши опечатали… Говорят, управляющий шелковой лавки уличен в ростовщичестве и выдаче денег в рост под грабительский процент. Его взяли с поличным, все работники схвачены! Чиновники из Управы уже здесь, требуют выдать главного управляющего!
Лица Се Сюаня и наложницы Цзян разом исказились. Наложницу и вовсе охватил неприкрытый ужас: ведь шелковой лавкой в переулке Луши управляла именно она!
Се Сюань не мог взять в толк, отчего беды сегодня сыплются на дом одна за другой. Нахмурившись, он сурово спросил:
— Где этот управляющий? Как он посмел столь дерзко преступить закон и заняться ростовщичеством!
Се Сюань считал, что раз уж их семья принадлежит к сословию чиновников и почтенных торговцев, никто в доме не смеет пятнать себя подобными грязными делами.
Се Чжаонин же едва заметно усмехнулась: «Наконец-то!» Она тайно подослала людей в лавку наложницы Цзян, чтобы те под видом нужды взяли деньги в долг под проценты. Ей нужно было лишь одно — чтобы людей наложницы взяли с поличным, ведь ради собственного спасения они непременно укажут на свою госпожу. Все эти дни она нарочно изводила наложницу Цзян делами в аптечной лавке лишь для того, чтобы усыпить её бдительность, пока сама в тени готовила разоблачение её тайных махинаций.
Чжаонин прекрасно понимала: подмена трав в сундуках, хоть и была делом гнусным, не нанесла реального ущерба, а наложница всегда могла найти лазейку в объяснениях. Её истинной целью было вскрыть ростовщичество!
Придав лицу выражение легкого изумления, она промолвила:
— Неужто управляющий в нашем доме столь отважен, что осмелился давать деньги в рост?
Управляющий Ли доложил:
— Управляющий лавки сейчас снаружи. Я уже допросил его, и он признался… — Ли бросил быстрый взгляд на наложницу Цзян и продолжил: — Сказал, что всё это было тайно задумано наложницей Цзян. Львиная доля прибыли от ростовщичества уходила к ней, а ему доставались лишь крохи!
Се Сюань спросил:
— Коль так, есть ли у него доказательства?
Управляющий Ли покачал головой:
— Документов при нем нет, лишь его собственные слова!
Наложница Цзян, поначалу охваченная паникой, уже догадалась, что за этим стоит Се Чжаонин. Услышав о нехватке улик, она поспешила вставить:
— Раз это лишь пустые слова, как можно утверждать, что в деле замешана ваша скромная служанка…
Се Чжаонин выступила вперед и почтительно склонилась:
— Отец, дозвольте молвить слово. Случившееся наводит меня на определенные мысли. На днях, помогая матушке в управлении домом, я обнаружила в счетных книгах странные неточности. Как выяснилось, наложница Цзян тайно переправляла крупные суммы в округ Цинчжоу — место ссылки её семьи. Я как раз недоумевала и хотела сегодня же показать вам эти записи. Мне было невдомек, откуда у наложницы берутся такие средства, но теперь… теперь всё встает на свои места!
Се Чжаонин легонько хлопнула в ладоши, и Фань Син с Фань Юэ внесли в зал тяжелый сундук, доверху набитый свитками счетов. Се Сюань подошел и принялся просматривать их; лицо его становилось всё мрачнее.
Наложница Цзян побледнела как полотно, а в душе её бушевал шторм. Годами она вела эти дела с величайшей осторожностью, понимая, что малейшая ошибка погубит её. Она не доверяла этот секрет даже родной дочери, Се Чжинин. Как же Се Чжаонин прознала об этом? И как она разыскала старые счета? Неужто эта девчонка, прежде глупая как пробка, вмиг стала столь прозорливой? Или за её спиной и впрямь стоит какой-то могущественный покровитель?
Се Сюань велел привести управляющего лавки и, сопоставив его слова со счетами, окончательно убедился: наложница Цзян действительно тайно занималась ростовщичеством! Повернувшись к ней, он холодно потребовал:
— Что всё это значит?! Говори немедленно!
Наложница Цзян стиснула зубы. Удар Се Чжаонин, сочетавший в себе ложь и истину, застал её врасплох! Теперь оставалось лишь одно: прикинуться жертвой обстоятельств и молить о пощаде, чтобы пережить эту грозу.
Залившись слезами, наложница Цзян запричитала:
— Ваша служанка не смеет ничего скрывать от господина! Сердце моё разрывалось от боли при мысли о том, как мои родные страдают в Цинчжоу, как умер мой племянник, а матушка тяжело занемогла на границе. Я воспитана в почтении к родителям, разве могла я безучастно смотреть на их муки! Но я понимала, что брать деньги из семейной казны Се было бы в высшей степени неблагородно! Потому я и решилась на этот пагубный шаг… Господин, рассудите здраво: мною двигал лишь дочерний долг и страх навлечь беду на ваш дом! Я лишь хотела сама заработать серебро, дабы не утруждать ни вас, ни госпожу своими просьбами!
С этими словами она принялась биться лбом о пол. На её бледном, нежном лице, прекрасном как цветок гибискуса, мгновенно проступили кровавые ссадины.
Сердце Се Сюаня вновь дрогнуло. Он знал, что Хэнбо — натура чувствительная, и верил, что в её душе нет истинной злобы. К тому же она преступила закон не ради собственной роскоши, а ради спасения своих близких. Ведь её семья не была изменниками — отца лишь понизили в должности до помощника туаньлянь-ши и отправили на границу, где они прозябали в нищете.
Се Чжаонин же лишь холодно усмехнулась:
— Если следовать логике наложницы, то и убийство можно оправдать благими намерениями, сделав его правым делом? К тому же, наложница по-прежнему держит в руках ключи от дома. Не боится ли она, что слуги, видя пример госпожи, тоже пустятся во все тяжкие?
Се Сюань кивнул. Слова Чжаонин были справедливы: преступление совершено на глазах у всех, и попраны самые строгие запреты дома. Ему надлежало проявить твердость.
Он произнес:
— Правила едины для всех, и я не могу оставить тебя без сурового наказания. Иначе в нашем доме воцарится беззаконие. — Помолчав, он добавил: — Посему, помимо заточения в покоях, ты более не можешь управлять домом. В назидание остальным я лишаю тебя права вести дела усадьбы и передаю их Чжаонин!
Губы наложницы Цзян дрогнули, но она понимала: сейчас не время для оправданий, иначе жалость Се Сюаня сменится раздражением. Ей оставалось лишь смиренно склониться до самой земли:
— Ваша служанка осознает свою вину и принимает наказание. У меня нет ни капли ропота!
Видя её покорность и отсутствие пустых споров, Се Сюань одобрительно кивнул.
Стоявшая рядом Се Ваньнин, казалось, порывалась что-то сказать, но наложница Цзян бросила на неё предостерегающий взгляд, и та промолчала.
Се Чжаонин, видя поверженных врагов на коленях и заполучив наконец власть над домом, почувствовала истинное облегчение; уголки её губ невольно приподнялись. Сидевшая подле нее госпожа Цзян тоже не скрывала радости. Она поднялась, желая во всеуслышание похвалить свою дорогую Чжао-чжао, но в тот же миг перед её глазами заплясали золотые искры. Нахлынувшая дурнота была куда сильнее той, что она испытывала прежде. В одно мгновение госпожа Цзян лишилась чувств и рухнула навзничь.
Се Чжаонин услышала лишь глухой стук — голова матушки ударилась о спинку тяжелого кресла. Обернувшись и увидев мать в беспамятстве, она похолодела от ужаса. Бросившись к ней, Чжаонин принялась звать матушку, но та не подавала признаков жизни.
— Скорее! — в отчаянии выкрикнула она. — Позовите лекаря Фаня!
Се Чэнъи и Се Сюань тоже бросились к ней, наложница Цзян и Се Ваньнин поспешили следом. Служанки и прислужницы кинулись кто за горячей водой, кто за лекарем, кто за паланкином. Главный зал в одно мгновение погрузился в полный хаос.
Добавить комментарий