В боковой комнате павильона Сюэлю осталась гореть лишь одна лампа. Вернувшись после ухода за больной, Се Ваньнин присела в круге света, чтобы поупражняться в каллиграфии. Отец хвалил ее почерк, потому именно ей поручили переписывать буддийские сутры, дабы поднести их бодхисаттвам и помолиться о здоровье бабушки и матушки.
На самом деле она вовсе не желала молиться за госпожу Чжоу. Кто такая эта госпожа Чжоу? Всего лишь родная бабка Се Чжаонин, к ней самой она не имеет никакого отношения. И за госпожу Цзян она молиться тоже не хотела. Отношение матушки к ней давно переменилось: при встрече она была холодна, а в глазах ее теперь отражалась лишь Се Чжаонин. С какой стати ей стараться ради госпожи Цзян?
Даже в семье деда по материнской линии дела обстояли так же. С тех пор как Се Чжаонин спасла двоюродных братьев и сестер, дедушка стал относиться к ней с такой же теплотой, как и к Ваньнин, и даже с немалой долей восхищения. Да что вообще происходит? Почему все эти люди мало-помалу проникаются любовью к Се Чжаонин? По какому праву? Она столько лет была их старшей законной дочерью, столько лет делила радости и горести с госпожой Цзян и Цзян Циншанем! Почему теперь все они отдали свои сердца Се Чжаонин?!
Се Ваньнин сжала кисть с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
К счастью, отец и старший брат относились к ней по-прежнему.
И раз уж отец велел, она будет писать. Сидя в свете лампы, она методично, черту за чертой, выводила иероглифы сутры, а в глубине ее глаз стыла непроглядная, ледяная стужа.
В этот миг послышался шорох откинутого полога, и следом в комнату скользнул свет от подсвечника, упавший прямо на расстеленную бумагу. Никто не доложил о приходе гостьи, но Се Ваньнин тотчас догадалась, кто это. Отбросив кисть, она бросилась вошедшей на грудь и, горько расплакавшись, тихо всхлипнула:
— Тетушка, вы наконец-то вернулись!
Изящная белая рука ласково приподняла ее подбородок, и взору Се Ваньнин предстало мягкое, благородное лицо наложницы Цзян. Глаза женщины тоже слегка покраснели. Обняв Ваньнин и утирая ей слезы, она ласково произнесла:
— Хорошая моя, натерпелась ты страху за эти дни. Но теперь я вернулась, больше нечего бояться!
В детстве, когда госпожа Цзян с головой ушла в дела аптечной лавки, именно наложница Цзян растила и воспитывала Се Ваньнин, потому их связывала необычайно крепкая нить. Ваньнин даже казалось, что наложница любит ее ничуть не меньше, чем родную дочь Се Чжинин. Когда Се Чжаонин внезапно вернулась в дом, а госпожа Цзян стала всюду высматривать родную кровиночку, Ваньнин охватил ужас. Тогда именно наложница Цзян, крепко сжимая ее руки, слово за словом вдалбливала ей: она поможет вернуть положение старшей законной дочери и прибрать к рукам аптечную лавку семьи Се, ибо их союз нерушим. Что бы ни случилось с госпожой Цзян, наложница всегда будет на ее стороне, и Чжинин тоже всегда будет ей опорой.
Позже, когда характер Се Чжаонин вдруг резко переменился и она в несколько ловких ходов погубила Се Чжинин, заставив госпожу Цзян безоговорочно поверить себе, Се Ваньнин, хоть и не подавала виду, втайне дрожала от страха. И лишь теперь, вновь увидев спокойное и безмятежное лицо наложницы Цзян, она словно проглотила успокоительную пилюлю и наконец-то расслабилась.
Продолжая всхлипывать, она проговорила:
— Тетушка, Чжинин… Се Чжаонин обвела ее вокруг пальца! Отец запер ее, и, боюсь, ей уже никогда не выйти на волю!
Даже если ее и выдадут замуж, то выберут какую-нибудь захудалую семейку в глуши: перенесут из одного угла в другой, не позволив даже сесть в свадебный паланкин.
Наложница Цзян нежно гладила ее по волосам, а перед глазами стояла недавняя встреча с Се Чжинин. Та рыдала куда горше, чем Ваньнин, хватала мать за руки и умоляла спасти ее. Наложница воочию видела ту убогую, промозглую каморку и двух зеленых девчонок, приставленных госпожой Цзян в услужение. Как бы Чжинин ни приказывала, они и пальцем не шевелили, лишь осыпали ее насмешками. Но что еще страшнее — хоть с виду еды хватало, неведомо, чем Се Чжаонин пичкала сестру, но от этой пищи Чжинин стремительно и болезненно раздавалась вширь. Это не был яд, но такими темпами ее жизнь будет безвозвратно погублена! При этой мысли ногти наложницы Цзян впились в ладони. Се Чжаонин… до чего же жестокие методы!
Вслух же она произнесла:
— Вань-эр, не тревожься. Теперь за нашей спиной твой отец и твой брат, да и с восточной ветвью семьи Се у меня налажены связи. К тому же… — Наложница Цзян вспомнила полученное известие о том, что ее отец вскоре будет восстановлен в должности! Вот где крылся главный козырь. Заслужив боевые почести, отец вернется на пост, который будет выше должности любого в семье Цзян. Разве тогда им будет не по зубам какая-то тупоголовая госпожа Цзян или выскочка Се Чжаонин? Но пока она решила умолчать об этом.
Она продолжила:
— …Потому не стоит бояться. Наша опора крепка, а впредь станет лишь крепче. Мы непременно вызволим Чжи-эр! Вань-эр, ответь мне сперва: не твоих ли рук дело нынешняя болезнь старой госпожи?
Се Ваньнин покачала головой:
— Се Чжаонин глаз с нее не спускает… В этот раз всё вышло случайно!
Наложница Цзян кивнула:
— Вот и славно. Впредь тебе не следует действовать самой, дабы ненароком не дать Се Чжаонин повод ухватиться за тебя. К тому же, старая госпожа одной ногой в могиле, не в ней суть. Главная преграда — госпожа Цзян. Если удастся убрать ее, мы избавимся от проблемы раз и навсегда, и Се Чжаонин перестанет быть для нас угрозой. А когда я стану законной супругой, ты вновь обретешь статус старшей законной дочери!
В глазах наложницы Цзян сверкнул зловещий огонек, хотя с виду могло показаться, что это лишь отблеск пламени свечи.
Се Ваньнин подняла голову и посмотрела на лицо наложницы Цзян, на ее собственных нежных щеках все еще блестели слезы.
Наложница Цзян наконец улыбнулась. Се Ваньнин нетерпеливо спросила:
— Значит, у тетушки есть план?
Наложница Цзян тихо опустила чашку на стол и произнесла:
— Разумеется, у меня есть план. Как раз воспользуемся нынешним положением вещей… и поразим двух птиц одной стрелой! Мы не только избавимся от госпожи Цзян, но и вновь низвергнем Се Чжаонин на самое дно. Я заставлю их всех снова возненавидеть ее, чтобы она больше никогда не смогла угрожать твоему положению!
Услышав слова наложницы, Се Ваньнин просияла надеждой… Она знала, что методы тетушки изощренны, но что именно она задумала? Впрочем, раз тетушка сказала так, она ей безоговорочно верила. Наложница еще ни разу ее не подводила!
Се Ваньнин кивнула:
— Тетушка, что бы вы ни сказали, я во всем вас послушаю!
Наложница Цзян продолжила:
— Вот только тебе придется приложить еще немного усилий. Нам нужно перетянуть Се Чэнъи на нашу сторону, чтобы в решающий миг он стал нам опорой… Разить нужно прямо в сердце — только тогда боль будет по-настоящему невыносимой!
— Только скажите, тетушка, и я всё исполню! — ответила Се Ваньнин.
Тем временем в павильоне Фэнсюань Се Чэнъи, снедаемый тревогой за больную матушку, глубокой ночью составлял для нее укрепляющее снадобье.
В юности он обучался у госпожи Цзян свойствам лекарственных трав, потому составить простой восстанавливающий сбор не составляло для него труда.
В руках он держал тонкие медные весы с чашами не больше ладони, а гирьки были едва ли крупнее грецкого ореха. Он тщательно отвешивал снадобья. На круглом столе из хуанхуали с вырезанными узорами «Восемь бессмертных, переплывающих море» — подарке Се Чжаонин — стояло с десяток маленьких бамбуковых корзинок. Крошечным совком он зачерпывал травы, пересыпал на чашу весов и бормотал себе под нос:
— Дудника — три цяня, пинеллии — три цяня, лимонника — два ляна… — И добавил: — Дихуан, поднеси-ка свечу поближе!
Дихуаном здесь звалась вовсе не лекарственная трава наперстянка, а его личный слуга. У Се Чэнъи было еще несколько слуг, коих звали Дахуан, Хуанлянь и Хуанцзин, так что Дихуан, рассудив здраво, считал свое имя еще вполне сносным.
Чем мельче весы, тем труднее разглядеть насечки на коромысле. Дихуан осторожно придвинул подсвечник поближе, чтобы Се Чэнъи было сподручнее сверяться с делениями, и не выдержал:
— Старший молодой господин, вам ведь завтра заступать на службу в Правую гвардию. К чему так изводить себя и не спать полночи, составляя этот сбор? Не лучше ли было поручить это лекарю Фаню — уж он-то всяко справился бы не хуже!
Но Се Чэнъи лишь зыркнул на него и ответил:
— Я круглый год вдали от матушки. Теперь, когда она слегла, мой сыновний долг — проявить о ней заботу. Разве можно сравнить снадобье, собранное моими собственными руками, с тем, что приготовят чужие люди? Завтра разбудишь меня в час Тигра, я сам сварю отвар и отнесу матушке!
Пока Се Чэнъи отвешивал травы, у дверей раздался голос:
— Я не помешала брату?
Се Чэнъи обернулся и увидел Се Ваньнин. На ней была простая длинная накидка из сычуаньского шелка туманно-синего цвета, подчеркивавшая ее хрупкий стан. На лице играла легкая улыбка, а в руках она держала небольшой узелок.
Се Чэнъи тоже улыбнулся:
— Я еще не ложился, так что не помешала. Но время позднее, отчего вторая сестрица не спит?
Се Ваньнин плавной походкой вошла в комнату и ответила:
— Бабушка и матушка слегли одна за другой, и на сердце у меня неспокойно. Думала переписать буддийские сутры, дабы помолиться об их здравии и внести свою скромную лепту, вот и засиделась допоздна. А еще вспомнила, что брат завтра отбывает на службу в Правую гвардию, вот и пошила тебе наколенники. Сможешь надевать их, когда будешь ездить верхом!
С этими словами она развязала узелок и действительно извлекла оттуда пару искусно сшитых наколенников. На них был вышит узор «Мир во все времена года», стежки ложились ровно и красиво, а цвета были подобраны в точности как на том плаще, что она подарила ему в прошлый раз. Воистину, постаралась на славу.
Сердце Се Чэнъи дрогнуло. Что ни говори, а вторая сестрица к нему относится со всей душой; не зря их столько лет связывают узы брата и сестры.
Он произнес:
— Вторая сестрица, твое мастерство вышивки вновь возросло. Эти китайские розы словно живые! Раз ты так добра ко мне, знай: если в будущем брату доведется что-то для тебя сделать — только скажи!
Услышав это, Се Ваньнин улыбнулась:
— С такими словами брата мне не о чем тревожиться. — Но тут же тихонько вздохнула: — В последнее время старшая сестра все больше в чести у матушки. А я все боюсь… вдруг настанет день, и старшая сестра, невзлюбив меня, начет строить козни, а вступиться за меня будет некому.
Се Чэнъи слегка нахмурился.
Прежде он и впрямь был предвзят к Чжаонин, полагая, что она ведет себя вызывающе, а Ваньнин во всем ей уступает. Но в этот раз, отправившись вместе с Чжаонин в усадьбу деда по матери и своими ушами услышав о том, как она всех спасла, он подумал, что Чжаонин вовсе не такая уж грубая и злая. На самом деле он никогда не желал Чжаонин зла, а лишь хотел, чтобы сестры жили в мире. Немного поразмыслив, он ответил:
— Тебе не о чем тревожиться, сестрица. Сдается мне, Чжаонин теперь изменилась в лучшую сторону.
В этот миг стоявшая позади Се Ваньнин служанка Цзыцзюань тихо промолвила:
— Старший молодой господин знает лишь половину правды, а второй не ведает!
Се Ваньнин тут же встревоженно одернула ее:
— Замолчи! Что за вздор ты несешь!
Но Цзыцзюань с недовольством возразила:
— Это сущая правда, барышня! К чему отпираться? Взять хотя бы тот случай… когда разоблачили третью барышню, отравившую лошадь. Вы ведь ясно видели, что Фань Син и Фань Юэ давным-давно сидели там в засаде, а когда все вскрылось, тут же вернулись к старшей барышне. Одно это говорит о том, что дело нечисто! Хоть третья барышня и созналась, что это ее рук дело, но кто знает — быть может, того мужчину специально подослала старшая барышня? Или она заранее знала о том, что коня хотят отравить, но промолчала, желая посмотреть, как вы с третьей барышней перегрызете друг другу горло. Разве с таким коварством старшая барышня не возьмется за вас в будущем…
Се Ваньнин в гневе прикрикнула на нее:
— Я же велела тебе молчать! Дело прошлое, третья сестра уже призналась, отец ее наказал. Зачем… зачем ты снова ворошишь это, сея смуту в семье!
Цзыцзюань упрямо ответила:
— Ваша служанка и не собиралась болтать об этом перед господином и госпожой. Но раз уж у вас со старшим молодым господином такие теплые отношения, я осмелилась сказать пару слов — уверена, старший молодой господин не станет разносить сплетни. Я лишь хотела, чтобы он знал: помыслы старшей барышни вовсе не так чисты…
Се Чэнъи опешил. Внезапно он вспомнил тот самый день. Хоть он и принимал гостей в цветочном зале, но, кажется, и впрямь видел, как Фань Син и Фань Юэ направлялись в сторону конюшен. То, что лошадь отравила Се Чжинин — неоспоримый факт, она сама в этом призналась. Но если слова служанки правдивы, зачем Се Чжаонин заранее отправила своих служанок в засаду? Неужели она действительно знала о готовящемся отравлении, но промолчала, желая лишь насладиться тем, как две сестры уничтожат друг друга?
От этой мысли на душе у Се Чэнъи стало зябко. Но ведь это были лишь догадки, ничем не подтвержденные. Он глубоко вздохнул, и голос его зазвучал куда холоднее:
— Довольно. Коль скоро этому нет доказательств, не станем более и рассуждать.
Се Ваньнин с виноватым видом промолвила:
— Прошу, брат, не принимай близко к сердцу. Просто на душе у меня неспокойно. Боюсь, придет день, случится со мной беда, а заступиться будет некому.
В груди Се Чэнъи клокотал гнев от мысли, что он, возможно, снова ошибся в человеке. Лишь когда буря в душе утихла, он произнес, глядя на Се Ваньнин:
— Не тревожься. Если с тобой что-то случится, брат, само собой, защитит тебя. И точно так же, если Се Чжаонин вправду замыслит недоброе, я непременно её остановлю!
Только услышав это, Се Ваньнин облегченно и кротко улыбнулась:
— Вот теперь сестрица и впрямь может быть спокойна!
Там, где их взоры не могли достать, некая тень, долго внимавшая этому разговору, бесшумно скользнула прочь.
А во дворе Цзиньсю Се Чжаонин тоже еще не ложилась.
На маленьком столике стояла плетеная корзинка, полная разноцветных шелковых нитей и отрезов ткани. Се Чжаонин, скрестив ноги, сидела на ложе-рохан и при свете свечи вдевала нитку в иголку. В корзинке лежала заготовка для туфли — пока лишь набросок формы, но подошва была уже вырезана из множества слоев накрахмаленной ткани.
Она спросила Цинъу:
— Наложница Цзян уже навещала Се Чжинин?
Цинъу мягко ответила:
— Навещала. Долго они толковали. Удивительно другое: увидев, в каком состоянии сейчас третья барышня, она сумела сдержать гнев и не подняла бурю.
Се Чжаонин холодно усмехнулась. Не обладай наложница Цзян такой выдержкой, разве добилась бы она успеха в будущем? Сама же Чжаонин лишь вернула Се Чжинин малую толику того, что та заставила пережить её саму, — ни каплей больше.
Фань Син принесла еще один подсвечник и полюбопытствовала:
— Старшая барышня, вам ведь завтра идти к госпоже учиться управлять лавкой, отчего же вы до сих пор не спите?
Се Чжаонин, вспомнив, как Се Чэнъи, снедаемый тревогой за неё, на рассвете ворвался в усадьбу, с улыбкой ответила:
— Брат завтра тоже уходит на службу в Правую гвардию. Сошью ему пару туфель в благодарность!
Прежде Чжаонин считала, что этот брат ей вовсе не брат, и, конечно, не стала бы утруждать себя. Но теперь, когда она почуяла, что лед между ними может растаять, отчего бы не сделать шаг к примирению? Рукодельница из неё была неважная, и единственное, что она умела шить по-настоящему хорошо — это обувь. Размер ноги Се Чэнъи она знала назубок. Он воин, ему приходится много ходить и ездить, поэтому подошва должна быть очень плотной и крепкой — этому её научил горький опыт прошлой жизни.
Се Чжаонин завязала на пеньковой нити череду узлов. Если прошить край туфли такими узлами, она прослужит куда дольше. Она придвинулась к огню, желая получше разглядеть последний шов, но от усталости рука дрогнула, она поднесла нить слишком близко к пламени, и та мгновенно перегорела.
— Как жаль! — воскликнула Фань Син. — Столько возились, и всё оборвалось!
Се Чжаонин показалось, что она на миг впала в забытье. Придя в себя, она улыбнулась:
— Не беда. Сплету новую!
Фань Син поспешно отыскала и подала барышне новый отрез пеньковой нити.
Добавить комментарий