Се Чжаонин казалось, будто она погрузилась в долгий-долгий сон.
В отличие от тех дней в Запретном городе, когда ей снились лишь одни кошмары, в этом долгом сне не было ничего пугающего. Она спала крепко и сладко, словно новорожденный младенец в нежных объятиях.
И лишь когда расплывчатые краски сна начали меркнуть, Се Чжаонин внезапно открыла глаза.
Она увидела, что лежит на постели, а вокруг хлопочет множество служанок и старших нянек. Они сидели группками по две-три, присматривая за ней: кто-то занимался шитьем, кто-то вырезал из бумаги цветочные украшения для лица. Она не могла вымолвить ни слова, но ясно слышала их тихие разговоры и перешептывания.
— На эти два дня выпал праздник Холодной пищи, нигде в поместье не разводят огня. Наша старшая барышня и так терпеть не может остывшую выпечку, а теперь еще и слегла с недугом. Как же тут быть?
Круглолицая служанка, совсем еще девчушка с едва отросшими косичками, со вздохом взяла финиковое пирожное в форме золотой рыбки. Просунув руку сквозь полуприкрытый газовый полог, она протянула его Се Чжаонин:
— Старшая барышня, не желаете ли отведать?
Се Чжаонин поразилась: она не только слышала их голоса, но и явственно чуяла тонкий аромат, исходивший от финикового лакомства.
Во сне запахи не ощущаются — это она знала наверняка.
Ей так хотелось откусить хоть кусочек.
Кажется, прошло уже лет десять с тех пор, как она в последний раз ела финиковые пирожные в праздник Холодной пищи. В те десять лет заточения во внутренних покоях дворца единственное, о чем заботился Чжао Цзинь — это чтобы она просто не умерла. Разве стал бы он одаривать ее чем-то столь хорошим?
К тому же пирожные в доме семьи Се готовили искуснее всего: сушеные финики тщательно толкли, смешивали с мелким сахаром и мукой из желтого проса, а затем томили на пару, придавая им самые причудливые формы. Горячие, украшенные сушеными ягодами, они были такими мягкими, тающими во рту и сладкими… Она долгие годы тосковала по этому вкусу.
Увы, тело по-прежнему ей не повиновалось. Она хотела съесть пирожное, но не могла пошевелить и пальцем.
Стоявшая рядом старшая служанка строго зыркнула на девчонку:
— Ты что творишь? Старшая барышня и без того не жалует пирожные, дай ей спокойно отдохнуть. Лучше живо сбегай за горячей водой!
Круглолицая служанка лишь высунула язык:
— Ваша покорная служанка сию минуту исполнит!
Бросив это, она пулей вылетела из комнаты, так и не выпустив из рук финиковое лакомство.
Се Чжаонин испытала горькое разочарование. Она до одури боялась, что в следующем сне уже не увидит таких пирожных и не вдохнет их сладкий аромат. Но, как бы она ни тревожилась, тело оставалось неподвижным, и с этим ничего нельзя было поделать.
Оставалось лишь беспомощно смотреть вслед убегающей девчушке.
Другая служанка рядом вздохнула:
— Старшая барышня так долго не приходит в себя… Кто знает, когда она очнется. Наш господин был с ней слишком жесток.
Сквозь полупрозрачный полог Се Чжаонин хорошо видела их, но они не замечали, что глаза барышни уже открыты.
Пока они переговаривались, в комнату вошла высокая стройная девушка.
Держа в руках плащ-накидку, она спросила:
— И куда это Цинтуань так помчалась?
Увидев ее лицо, Се Чжаонин в потрясении распахнула глаза. Имя служанки вертелось на языке, но она никак не могла его выкрикнуть, и от этого удушающего бессилия ее грудь тяжело вздымалась.
Старшая служанка, говорившая ранее, ответила со вздохом:
— Мала еще, ума не нажила. Растревожила нашу госпожу, вот я и выставила ее за дверь. А ты, Цинъу, отчего так долго задержалась?
Девушка ответила:
— Стужа на дворе стоит лютая, плащ барышни никак не просохнет.
На что служанка заметила:
— В праздник Холодной пищи печи разжигать не велено, а не то мигом бы высушили.
Но девушка возразила:
— Давайте-ка втайне разожжем ручную жаровню да подсушим. Барышне пуще прочих полюбился цвет этого плаща, она говорила, он как нельзя лучше подходит для весенних дней. Сейчас стоят возвратные холода, когда госпожа очнется, он ей наверняка понадобится.
Кто-то тут же втихомолку принес разогретую ручную жаровню. Служанки в комнате, словно таясь от чужих глаз, осторожно притворили двери, чтобы девушка могла высушить одеяние.
У Цинъу были поразительно нежные руки с длинными пальцами. Она держала бледно-розовый плащ цвета лотоса с приглушенным узором из цветочных медальонов и бережно его переворачивала, тщательно ощупывая каждый вершок ткани. Влажные места она подносила поближе к жаровне, высушивая их с такой торжественной и трепетной нежностью, словно пеленала младенца.
Се Чжаонин не отрывала взгляда от этих рук, вспоминая, как кое-кто с улыбкой произнес: «…Ее руки такие мягкие и длинные, такие ловкие — она рождена быть ткачихой».
Но следом в памяти вспыхнула другая картина: тот же человек безжалостно велит стражникам прижать эти самые руки к плахе. Не обращая внимания на ее мольбы, он ледяным, равнодушным тоном отчеканил: «Она совершила ради тебя столько злодеяний. Эта девка заслужила того, чтобы ей отрубили обе руки!»
«Нет! — услышала она тогда собственный пронзительный крик. — Я виновата, во всем виновата только я! Пощади Цинъу, она здесь ни при чем, ни при чем!»
Жалобный плач Цинъу, брызнувшая кровь… все это застлало глаза Се Чжаонин пеленой.
— Нет! — не успев даже осознать этого, Се Чжаонин закричала вслух.
Тепло ручной жаровни, аромат финикового пирожного, мягкий ветерок за окном — все вмиг замерло. Словно рассеялось какое-то заклятие, она прорвала сковывающую ее невидимую преграду и вдруг обрела способность двигаться. Она тяжело дышала, дрожа всем телом. В комнате поднялся переполох — более десятка служанок бросились к ней. Стоявшие ближе всех поспешно обняли ее за плечи:
— Старшая барышня! Старшая барышня?
Се Чжаонин колотило, губы были мертвенно-бледными. Она неотрывно смотрела на выкрашенный черным лаком дубовый пол. Спустя очень долгое время она вдруг сглотнула пересохшим горлом и прохрипела:
— Цинъу… Цинъу, иди скорей сюда!
Цинъу опешила, но остальные живо подтолкнули ее к постели.
Се Чжаонин судорожно вцепилась в ее руки, тщательно их ощупывая. Целые. Невредимые. Здоровые руки Цинъу.
Тепло живой кожи, сухой запах углей из жаровни. Вырвавшись из невидимых оков, она поняла, что все происходящее обретает пугающую реальность. Эти люди, давно покинувшие мир, вновь предстали перед ней в самом расцвете своих лет.
Ее поведение было столь пугающим и странным, что все окружающие замерли в оцепенении.
— Барышня, никак вас кошмар одолел, — первой опомнилась Цинъу. — Вам приснилась ваша покорная служанка?
Се Чжаонин и сама не понимала, что произошло, знала лишь, что все это совсем не похоже на сон. Но отчего те, кто погиб из-за нее, кто давно покинул этот мир, вновь предстали перед ней живыми? Убранство комнаты до боли напоминало ее покои времен юности в восточной усадьбе семьи Се. Даже финиковое пирожное выглядело до щемящего знакомо — она не видела таких долгие десятки лет.
Ее взгляд блуждал по комнате. Обстановка была весьма роскошной: мебель из отборного желтого палисандра в лучах света отливала едва уловимым золотом. Раскинулась двенадцатистворчатая ширма, искусно расшитая птицами и цветами и украшенная жемчугом да нефритом так, что пейзажи на ней казались творением самих небес. Неподалеку стояло пятиярусное зеркало-складень из фиолетового сандала. В его слегка желтоватой глади она увидела знакомое лицо.
Это было ее собственное лицо.
За десять лет в Запретном городе, глядя в отражения на воде, она привыкла видеть изможденные, осунувшиеся черты с болезненно-желтой кожей. Время тянулось так мучительно долго, что она и сама успела забыть. Оказывается, в юности она была такой.
Черты ее лица были прекрасны: кожа нежная, словно мякоть плода личи, пушистые ресницы черны, как вороново крыло, а пара ясных глаз, походивших на кошачьи, еще таила в себе детскую наивность. Едва вернувшись в Бяньцзин, она слыла красавицей, способной поразить всю столицу. Однако сама она всегда считала себя недостаточно утонченной и холодной, поэтому намеренно густо красилась, пытаясь скрыть эту юную невинность. К тому же нрав ее был дурным, а поступки — жестокими. Шло время, и никто уже не вспоминал о ее красоте, в памяти людей остался лишь длинный шлейф ее грязных деяний.
Пока Се Чжаонин пребывала в оцепенении, за дверью внезапно раздался голос:
— Моя Маньмань уже проснулась?
Се Чжаонин подняла голову и увидела пожилую женщину. На ней была длинная накидка цвета агарового дерева с узором бесконечного долголетия, наброшенная поверх легкой кофты. Наполовину седые волосы были уложены в низкий пучок и украшены лишь парой заколок в виде драгоценных узлов. В окружении стайки служанок и нянек, бережно поддерживающих ее под руки, она вошла в комнату. Черты ее лица были строгими и правильными, кожа — бледной. Меж бровей, от привычки хмуриться, залегли тонкие морщинки, а под губой виднелась крошечная родинка.
При виде вошедшей глаза Се Чжаонин мгновенно застлала пелена слез.
Как могла она не узнать этот облик? Каждая черточка этого лица была выжжена в ее сердце.
Это была ее бабушка, покинувшая этот мир более десяти лет назад!
Все эти годы бабушка не раз приходила к ней во снах, но Се Чжаонин никогда не видела ее лица — лишь расплывчатый силуэт со спины. Как бы сильно она ни тосковала, как бы горько ни умоляла ее обернуться, заливаясь слезами, все было тщетно. Она думала, бабушка так на нее гневается, что даже во сне не желает на нее смотреть. Все десять лет в застенках Запретного города она непрестанно размышляла о том, как заслужить ее прощение.
И вот теперь живая бабушка стояла прямо перед ней!
Все присутствующие в комнате опустились на колени. Цинъу поспешно объяснила:
— Старая госпожа, старшая барышня только что ни с того ни с сего сильно испугалась.
Служанки помогли старой госпоже сесть на край кровати. Она присела рядом с Се Чжаонин и обняла ее за плечи, в голосе ее звучала щемящая боль:
— Маньмань, что случилось? Кошмар привиделся? Ничего, ничего, бабушка здесь.
Маньмань — так ласково звали ее в детстве, и только бабушка по-прежнему называла ее этим именем.
Бабушка говорила, что «маньмань» означает неразлучных птиц с одним крылом, в надежде, что внучка проживет жизнь в любви и согласии.
Омертвевшее за долгие годы сердце Се Чжаонин словно окатило теплой волной. После смерти бабушки никто больше не говорил с ней таким ласковым, убаюкивающим тоном, как с ребенком. Вокруг были лишь те, кто строил козни, и те, кто ее ненавидел. Больше никто не дарил ей любви. В носу нестерпимо защипало. Она крепко-крепко обняла бабушку и вдруг безудержно разрыдалась.
Это не на шутку перепугало госпожу Чжоу.
Разве такой была старшая барышня семьи Се, Се Чжаонин? Выросшая в области Сипин, она без зазрения совести творила бесчинства в окружении стражников и служанок. В любой ситуации она оставалась непокорной, своенравной и не поддающейся контролю. С чего бы ей вдруг так горько плакать!
Госпожа Чжоу тут же принялась ее утешать:
— Это из-за того, что отец наказал тебя? Обидно? — Старая госпожа немедленно встала на сторону внучки. — То, что ты избила служанку — конечно, дурной поступок, но заставлять тебя стоять на коленях в Зале Предков три дня кряду — это уж слишком. К тому же ты еще не оправилась от простуды, как можно было так жестоко наказывать? — Старушка взяла ее лицо в ладони, внимательно вглядываясь, и в глазах ее отразилась глубокая печаль. — Посмотри, как похудела! Бабушка велела приготовить твою любимую трехцветную похлебку с рубленым мясом. Съешь хоть немного?
Разум Се Чжаонин тем временем начал проясняться.
Бабушка упомянула, что она избила служанку, а отец в наказание заставил ее молиться на коленях в Зале Предков три дня? Это казалось смутно знакомым. Вспомнив слова девчонки, оброненные ранее «господин был с ней слишком жесток», она начала догадываться, в какое время оказалась!
Она помнила этот случай!
Это был второй праздник Холодной пищи с тех пор, как она вернулась из Сипина. До нее дошли слухи, что в домашних мастерских изготовили невероятно красивый гарнитур украшений — как раз с узором из цветов магнолии, которые так нравились Чжао Цзиню. Она лишь хотела надеть его на банкет, чтобы предстать перед ним во всей красе. Но оказалось, что гарнитур был заказан для Се Ваньнин. Когда она вознамерилась его забрать, украшения уже отнесли в Восточный двор, и она, прихватив служанок, силой вломилась туда.
Се Ваньнин в ту пору не было во дворе. Путь ей преградила служанка сестры. В порыве гнева Се Чжаонин отвесила той несколько пощечин и удалилась. Но по какому-то зловещему совпадению, когда служанку нашли, она лежала под кустом бананового дерева вся в крови, избитая до полусмерти и без сознания. В это же время гостившая у них двоюродная сестра Се Миншань заявила, что собственными глазами видела, как Се Чжаонин жестоко избила девушку.
Отец пришел в ярость и заставил ее стоять на коленях в Зале Предков.
Именно тогда ее репутация дала окончательную трещину. После этого инцидента слухи о ее дурном нраве разошлись по всем знатным домам Бяньляна — все как один твердили, что она жестока и испорчена. Да и собственные домочадцы стали питать к ней отвращение. Что бы ни случалось в дальнейшем, в какие бы интриги она ни была втянута — никто больше не верил ни единому ее слову.
Со стороны казалось, что все эти безрассудства она совершала из-за слепой страсти к Чжао Цзиню. Но тогда она еще не ведала, что за всем этим стояли козни ее двух сестер.
Се Чжаонин слегка прищурилась.
В те годы, если бы не их льстивые речи и уговоры, она не стала бы так отчаянно преследовать Чжао Цзиня. Если бы они не использовали ее в своих целях, она бы никогда не дошла до того, чтобы ее проклинала вся Поднебесная.
Добавить комментарий