Се Ваньнин стояла в стороне, а в её душе бушевала настоящая буря.
Глядя, как Се Чжаонин заливается горькими слезами, словно снесла невыносимую обиду, Се Ваньнин до боли впилась ногтями в ладони, спрятанные в широких рукавах. Разумеется, она хотела спасти Се Чжинин! Та во многом ей помогала, их связывали долгие годы сестринской привязанности. Но как, скажите на милость, она могла заступиться за неё в столь безвыходном положении?!
Се Чжаонин выкладывала всё без утайки, случай за случаем, и каждое её слово подкреплялось неопровержимыми уликами. К тому же все знали, что внебрачная дочь почти не отходила от старшей сестры, отчего обвинения звучали ещё убедительнее. Сама Ваньнин на людях не выказывала особой близости к Чжинин, и если бы она сейчас бросилась её защищать, то лишь навлекла бы подозрения на себя.
И всё же, быстро взвесив всё в уме, она опустилась на колени:
— Батюшка, должно быть, сестрица Чжинин… сестрица просто помутилась рассудком! Хоть ваша дочь и едва не стала жертвой её замысла, я не держу на неё зла. Умоляю вас, батюшка и матушка, проявите к ней милосердие!
Услышав эти слова, Се Чжаонин едва заметно изогнула губы в усмешке. Именно к этому она и вела!
Раз уж дело зашло так далеко, она намеревалась сорвать все покровы до единого. Сегодняшняя ловушка была расставлена вовсе не ради одной лишь Се Чжинин!
Утерев слезы, она откликнулась:
— Сестрица Ваньнин права. Когда-то и ко мне сестрица Чжинин была добра. Помнится, была у меня служанка, которая пришлась мне не по нраву, так Чжинин сама вызвалась отослать её со двора… Выходит, сестрица Чжинин хоть и оступилась, но она не заслуживает полного осуждения. — С этими словами она перевела взгляд на Ли Сы и спросила: — Но скажи-ка, не поручала ли тебе третья барышня еще каких-нибудь дел?
От этого вопроса лицо Се Чжинин сделалось белее мела, а Се Ваньнин до хруста сжала спрятанные в рукавах кулаки.
Ли Сы затрясся как осиновый лист. В его глазах мелькнул животный страх, и он забормотал:
— Больше ничего! Господин, клянусь, больше ничего!
Но едва эти слова сорвались с его губ, как он почувствовал, что двое служих придавили его к земле еще сильнее. Тут верная служанка Хунло шагнула вперед, опустилась перед ним на корточки и, вытащив из волос острую шпильку, приставила её прямо к его горлу.
— Ли Сы, — с улыбкой проговорила она, — сдается нам, не так уж ты прост. Скажешь правду — глядишь, и обойдется. Но если умолчишь сейчас — тебе верная смерть! Ну так что, будешь говорить?
Склонившись еще ниже, она быстро шепнула ему на ухо пару слов.
Лицо Ли Сы мгновенно посерело. Запинаясь, он выдавил:
— Было… было еще одно дело. Ваш ничтожный раб… по приказу третьей барышни разобрался с одной служанкой! Эта служанка… она прислуживала второй барышне. Третья барышня велела мне нарядиться в грубое платье черной кухарки и спрятаться за её двором, под широкими листьями бананового дерева. А когда та служанка проходила мимо — напасть со спины и проломить ей голову… Пару дней назад я получил от третьей барышни весточку, велевшую мне бежать как можно дальше. И ума не приложу, отчего сегодня в нашей нефритовой шкатулке оказалась записка с приказом немедленно явиться сюда! Господин, сжальтесь! Вся моя семья принадлежит третьей барышне, как я мог ослушаться её приказа?!
Эти слова прозвучали как удар грома, разнесший всё вдребезги!
И тут Се Ваньнин наконец осознала истинный замысел Чжаонин!
В её голове словно вспыхнула молния, озарив всю цепочку событий. Так вот оно что! Слух о том, что исчезнувшая служанка Байлу нашлась — это дело рук самой Чжаонин!
Её истинной целью было заставить их запаниковать и совершить ошибку. Охваченные страхом разоблачения, они должны были не только нанести удар по самой Чжаонин, но и спешно избавиться от того, кто покалечил служанку. И именно благодаря этой панике Чжаонин вычислила их исполнителя! Только так она могла разом вытащить на свет всю правду, включая и нападение на Байлу!
Какая дьявольская расчетливость! Се Ваньнин посмотрела на старшую сестру и увидела, что та едва заметно улыбается. И вдруг Ваньнин вспомнила: в тот день, когда её осыпали ядовитым порошком, Чжаонин смотрела на неё с точно такой же полуулыбкой! А она-то, глупая, тогда решила, что ей просто почудилось!
Но в следующее мгновение лицо Се Чжаонин вновь исказилось от горя. Дрожащими губами она прошептала:
— Ту служанку, которую ты изувечил под листьями бананового дерева… её звали Байлу?
Ли Сы медленно кивнул.
Се Сюань и госпожа Цзян замерли, потрясенные до немоты. Выходит, нападение на Байлу… и впрямь совершила не Чжаонин! Всё это время они напрасно возводили на неё вину!
Дождавшись этого признания, Се Чжаонин залилась горючими слезами:
— Батюшка, матушка! Ведь я с самого начала твердила вам, что не трогала Байлу. Но вы мне не верили! Теперь истинный злодей найден… Ваша дочь никогда не причиняла людям зла, я и вправду безвинна!
Эти слова болью отозвались в сердце Се Сюаня. Нападение на Байлу — это вовсе не её рук дело! С того самого случая он заклеймил дочь позором, и вплоть до сегодняшнего инцидента с ядом в конюшне он ни на грош ей не верил. А оказалось, что старшая законная дочь кристально чиста, а все козни строила та самая тихая и послушная дочь от наложницы, на которую он никогда бы не подумал!
Раскаяние захлестнуло его. Он шагнул вперед, бережно поднял Се Чжаонин с колен и ласково утешил:
— Дитя, утри слезы. В обоих случаях… батюшка был слеп. Это моя вина! Ты ни в чем не провинилась!
Госпожа Цзян, глядя на её безутешные рыдания, поспешно достала шелковый платок и принялась вытирать дочери слезы:
— Это мы с батюшкой виноваты, не убивайся так! Отныне и впредь, что бы ни случилось, матушка всегда будет верить тебе… Моя Чжао-Чжао, не плачь! Слава Небу, правда вышла наружу, теперь всё позади!
Но Хунло еще не закончила свой допрос. Нависнув над мужиком, она велела:
— Вспоминай, что еще ты видел и слышал в тот день у двора? Выкладывай всё как на духу! Если скажешь правду — зачтем тебе это и оставим в живых!
Ли Сы на мгновение опешил, словно изо всех сил пытаясь собрать мысли воедино, а затем выпалил:
— Я… перед тем, как ударить, я, кажется, слышал, как вторая барышня… говорила, что нужно отослать со двора всех слуг, чтобы ни одной души не осталось. Сказала, что с минуты на минуту должна прийти старшая барышня!
Все взгляды вновь скрестились на Се Ваньнин. Сердце Ваньнин тревожно сжалось.
Се Чжаонин с лицом, полным ужаса и неверия, прошептала:
— Неужели вторая сестрица… заранее знала, что этот человек придет покалечить Байлу, а меня выставят виноватой… и намеренно, умышленно отослала всех прочь?
Услышав это, Се Ваньнин тут же рухнула на колени, её глаза мгновенно покраснели от подступивших слез:
— Батюшка, матушка, рассудите здраво! В тот день я пошла в покои матушки полюбоваться камелиями и взяла с собой лишь личных служанок, а остальные служанки и няньки… они как раз ушли в расчетную палату за месячным жалованьем, поэтому двор опустел. Осталась лишь Байлу сторожить ворота. Я… я не отдавала приказа отсылать слуг, и как я могла предвидеть, что туда придет старшая сестра!
В этот миг госпожа Гао, долго наблюдавшая за происходящим со стороны, подала голос:
— Слова этого Ли Сы — лишь пустой звук, ничем не подкрепленный. Раз он муж служанки из двора третьей барышни, то, разумеется, выполняет её приказы, и его показаниям о ней еще можно верить. Но при чем здесь Ваньнин? К тому же он якобы слышал, что Ваньнин отослала служанок — всё это гнусная ложь, сказанная лишь бы выгородить себя и смягчить наказание! Ваньнин славится на весь Бяньцзин своей кротостью и добродетелью, разве стала бы она плести интриги против сестры!
Се Сюань задумчиво нахмурился. В глубине души он по-прежнему верил Ваньнин. Она выросла на его глазах, её репутация мудрой и добросердечной девушки была широко известна, и многие сановники не раз хвалили её перед ним, говоря, что у него растет прекрасная, одаренная дочь, чем он весьма гордился. К тому же этот Ли Сы лишь бросил одну фразу, а оправдание Ваньнин звучало вполне разумно: в тот день и впрямь так сложились обстоятельства, откуда ей было знать о приходе Чжаонин?
А вот во взгляде госпожи Цзян, обращенном на Се Ваньнин, засквозило подозрение. Еще раньше, когда Ваньнин вдруг принялась заступаться за Се Чжинин, в душе матери шевельнулось легкое недовольство. Чжинин безжалостно строила козни против Чжао-Чжао, так почему Ваньнин проявила такое великодушие и стала её выгораживать? А теперь, услышав от Ли Сы об отосланных служанках, госпожа Цзян почувствовала, что здесь кроется нечто неладное.
Заметив, что ветер меняется, Се Чжинин втайне стиснула зубы. Ей уже не отпереться от слов Ли Сы — он пойман с поличным прямо здесь, и стоит отцу вызвать няньку Сунь для очной ставки, как все улики сойдутся воедино. Сегодня для неё всё кончено, это верная гибель, так что нельзя тянуть за собой еще и сестрицу Ваньнин. Пока Ваньнин в безопасности и имеет вес, в будущем она еще сможет хоть как-то помочь ей.
Придя к такому решению, Се Чжинин поспешно воскликнула:
— Ли Сы лжет! Мы с Се Ваньнин никогда не были близки, как бы я могла сговориться с ней?! Все эти дела — исключительно моих рук дело!
До этого момента звучали лишь обвинения Ли Сы да вопросы Се Чжаонин, но теперь она наконец-то призналась сама.
Се Сюань подошел и сверху вниз посмотрел на внебрачную дочь, сидящую на земле.
Он еще помнил её младенцем — мягкую, милую кроху. Наложница Цзян баюкала её на руках, ласково воркуя, а он с улыбкой наблюдал за ними. Хоть внебрачные дети и уступали в статусе дочерям от главной жены, он изо всех сил старался никого не обделять, чтобы у сестер было всё поровну, без различий.
Се Чжинин росла. Она не блистала ни внешностью, ни талантами, но была необычайно послушной. Когда Се Чжаонин вернулась домой, дикая и необузданная, ни с кем не находя общего языка, лишь Чжинин смогла с ней поладить. Се Сюань смотрел на это с огромным утешением, ведь он всегда мечтал о мире и согласии в семье.
Но теперь Се Чжинин заявляет, что всё это — её рук дело. Это она плела интриги против Чжаонин, и весь этот год он и госпожа Цзян несправедливо обвиняли старшую дочь?
Такие методы, такая черная злоба — как она дошла до этого?
Острая, пронзительная боль сжала сердце Се Сюаня. Он спросил Се Чжинин:
— Ты говоришь, что это сделала ты. Тогда отвечай ясно: зачем ты так обошлась со своей старшей сестрой?
Се Чжаонин опустила ресницы, боясь, что холодный блеск в её глазах выдаст её истинные чувства.
Зачем она так с ней обошлась? В прошлой жизни, в застенках Императорского суда, она тоже задавалась этим вопросом. Тот, кто вкладывал во что-то душу, будучи преданным, всегда ищет причину — «зачем?». Но в этом мире не на всё есть свое «зачем». Се Чжинин с самого рождения стояла по другую сторону. Как бы искренне Чжаонин к ней ни относилась, она никогда не сравнится для неё с матерью-наложницей. Чжаонин просто не понимала этого раньше.
На губах Се Чжинин заиграла горькая, издевательская усмешка. Она перевела взгляд на сидевшую неподалеку Се Чжаонин.
Сегодня на Чжаонин была лишь простая кофта-бэйцзы медового цвета с узором из цветов, но даже так её точеный профиль казался высеченным из снега, а в изгибе бровей и глаз таилось ослепительное очарование — словно весеннее цветение, готовое пробиться сквозь ледяную корку. Она — само воплощение коварства, но как же обманчива её хрупкая, нежная красота! Кто бы мог разглядеть за ней её истинное нутро? Если бы не её дурная слава, грубость и своеволие, то из-за одного лишь её лица сваты давно бы стерли порог их усадьбы!
Чжинин глубоко вздохнула и бросила:
— Потому что я ей завидую!
На бледном, ничем не примечательном лице Се Чжинин расцвела пугающе яркая улыбка:
— Я с детства не блистала ни красотой, ни талантами, поэтому изо всех сил старалась быть покладистой и послушной — только так я могла заслужить хоть каплю вашей любви! То, что сестрица Ваньнин была вашей любимицей, я принимала со смирением, ведь она и впрямь превосходила всех и лицом, и умом, и добродетелью!
Она резко повернулась к Се Чжаонин:
— Но эта Се Чжаонин! По какому праву?! Никакими талантами не блещет, ничего не смыслит, ничего не умеет, даже «Троесловие» до конца не прочтет. И всё же именно она стала старшей законной дочерью! Только из-за крови в её жилах она крепко-накрепко заняла место моей старшей сестры, и статус её выше моего! Разумеется, я её ненавижу!
Услышав это, Се Чжаонин лишь мысленно усмехнулась. Прожив две жизни, она наконец-то услышала от Се Чжинин правду.
Но Се Чжинин еще не закончила. Она бросила Се Чжаонин прямо в лицо:
— Се Чжаонин, я давно должна была понять, что ты просто водишь меня за нос! И сегодняшняя ловушка — тоже твоих рук дело! Думаешь, ты сама невинна? Скажу тебе вот что: да, во многом это я тебя подзуживала. Но неужели ты думаешь, что если бы я тебя не подталкивала, всё было бы иначе? Если бы в твоей собственной душе не гнездились эти черные мысли, разве ты стала бы их воплощать лишь по моей указке? Твоя душа так же черна и ядовита, как и моя!
Выслушав её, Се Чжаонин лишь рассмеялась. Она мягко произнесла:
— Сестрица, ты выдаешь черное за белое. Это ты замыслила покалечить Байлу, чтобы подставить меня. Я, возможно, и питала темные помыслы, но никогда не желала губить людей. К тому же, с самого моего возвращения в отчий дом, именно перед тобой моя совесть чиста более всего. А ты раз за разом пыталась меня погубить. Если уж говорить о злобе и яде в сердце, то мне до тебя поистине далеко!
Се Чжинин поперхнулась словами, не найдя, что ответить.
Выслушав всё это, Се Сюань понял, что говорить больше не о чем. Он глубоко, тяжело вздохнул. Девушка, что росла подле него в Бяньцзине, которую он всегда считал кроткой и послушной, оказалась способна на такие низости, и сама же в этом призналась. Разве остальное имеет значение? Что еще может сказать Се Чжинин!
Он перевел взгляд на Се Чжаонин. Помолчав немного, он произнес с нескрываемым раскаянием в глазах:
— Чжаонин, ты безвинно пострадала, а отец так долго подозревал тебя… Отец виноват перед тобой! Впредь я непременно всё тебе возмещу.
Для такого главы семьи, как Се Сюань, произнести слова извинения было невероятно трудно.
Затем Се Сюань вновь посмотрел на Се Чжинин, всё еще сидевшую на земле. Во взгляде его читалась непреклонность. Госпожа Цзян к этому моменту уже замолчала. Раньше она постоянно твердила, что во всем виновата Чжинин, но Се Сюань ей не верил. Сегодня же, когда всё подтвердилось, ей больше не нужно было ничего доказывать — оставалось лишь ждать решения мужа.
Се Сюань огласил свою волю:
— Се Чжинин раз за разом плела козни против старшей сестры, обнажив свое ядовитое нутро. Ей нельзя оставаться на виду. Отныне она будет заперта в малой молельне, где ей надлежит ежедневно переписывать буддийские сутры. До самого дня замужества ей запрещено покидать эти стены. Никому из домочадцев, кроме прислуживающей ей няньки, не дозволяется её навещать!
Се Чжинин давно поняла, что отец ей этого не спустит, но, услышав столь суровый приговор, впала в смятение и горько разрыдалась. Её нянька бросилась вперед, на коленях умоляя господина простить барышню, прося дождаться возвращения матушки-наложницы, но Се Сюань остался глух к её мольбам.
Переведя взгляд на Се Ваньнин, он добавил:
— Хоть Ли Сы и упомянул твоё имя, Ваньнин, прямых доказательств этому нет. Будем считать, что ты к этому делу не причастна. Однако, дабы в доме царили мир и благонравие, тебе надлежит сто раз переписать «Нравоучения для женщин» — пусть это послужит тебе предостережением.
Се Ваньнин без единого слова жалобы покорно присела в поклоне и согласилась.
Се Чжаонин едва заметно усмехнулась. Она прекрасно знала, что одним этим ударом свалить Се Ваньнин не удастся. Та была на редкость осторожна и даже расправу над Байлу поручила чужим рукам! К тому же Ваньнин славилась своей безупречной репутацией, ей покровительствовала принцесса Гао, а отец безгранично ей доверял. Но ничего, впереди еще будут возможности. Даже если сегодня Ваньнин не попала под удар, Чжаонин всё равно избавилась от Се Чжинин и смыла с себя грязные обвинения — а это именно то, чего она добивалась.
Се Сюань строжайше приказал всем присутствующим слугам и нянькам держать язык за зубами. За малейшую проболтавшуюся весть он грозил забить виновного палками до смерти. Слуги, дрожа от страха, поспешно склонили головы. Лишь после этого Се Сюань обратился к Чжаонин:
— Сегодня на твою долю выпало немало потрясений. Если желаешь — ступай на пир, если нет — возвращайся к себе и отдохни, отец слова поперек не скажет.
Он еще никогда не говорил с ней так ласково, и во взгляде его светилось тепло — теперь он смотрел на неё в точности так же, как когда-то на Се Ваньнин.
Чжаонин вспомнила отца из прошлой жизни: с каждым днем он становился к ней всё суровее, а под конец при одном лишь взгляде на неё неизменно хмурился, пока старший дядя не забрал её к себе.
Она мягко улыбнулась и, присев в поклоне, ответила:
— Благодарю батюшку за заботу. Но у дочери есть еще одна просьба, на которую я прошу вашего соизволения.
…
Се Чжаонин не пошла на праздничный пир. Она и впрямь чувствовала страшную усталость. В сопровождении Цинъу и Хунло она вернулась в Павильон Парчового Убранства.
Всю дорогу служанки крепились и молчали, но стоило им переступить порог покоев и закрыть за собой двери, как Цинъу схватила госпожу за руки и с жаром воскликнула:
— Барышня! Вы наконец-то смыли с себя эту грязь, вы очистили свое имя!
И Цинъу, и Хунло были вне себя от радости, а на глазах у Хунло и вовсе выступили слезы счастья.
Они обе неотлучно находились при Се Чжаонин и знали, каким нелегким был этот путь.
Се Чжаонин тоже с облегчением, глубоко выдохнула!
В прошлой жизни это клеймо давило на неё до самого конца. Что бы ни случилось, для чужих людей она навсегда оставалась жестокой злодейкой, искалечившей служанку собственной сестры. Но теперь всё позади! Ей больше не придется нести на себе бремя этого позорного имени!
Даже если в будущем ей придется творить жестокость, это будет лишь ответом зла на зло. Если её не тронут — она никого не обидит. Но если кто-то посмеет перейти ей дорогу, она отплатит тысячекратно!
На её лице расцвела редкая, искренняя и ясная улыбка. Словно тающий лед под первыми лучами солнца, она была ослепительно прекрасна. Повернувшись к Цинъу, она попросила:
— …Прикажи сварить мне суп с лапшой в виде цветов дикой сливы!
Все эти многочасовые расчеты отняли у неё немало сил. Теперь, когда напряжение спало, она почувствовала зверский голод.
Цинъу, поспешно утирая слезы, бросилась на малую кухню отдавать распоряжения.
В этот момент за дверью послышались шаги, и в комнату вошли две служанки. Одетые в короткие кофты, с аккуратно уложенными волосами, они, едва сдерживая волнение и пряча покрасневшие глаза, тут же опустились на колени и отвесили Се Чжаонин земной поклон:
— Желаем здравия, старшая барышня!
Это были те самые две служанки, которых когда-то едва не продали — Фань Син и Фань Юэ.
Та самая просьба, с которой Се Чжаонин обратилась к отцу, заключалась в дозволении вернуть их к себе на службу. Раньше Се Сюань ни за что бы не согласился, но сегодня, чувствуя свою глубокую вину перед дочерью, он тотчас дал добро. С одним лишь условием: если они вновь в чем-то провинятся, пощады им не будет.
Именно они выследили связь между Ли Сы и Се Чжинин и тайно подложили записку в нефритовую шкатулку.
Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как Чжаонин видела их в последний раз — с того самого дня в прошлой жизни, когда их выгнали со двора. И вот они стоят перед ней, живые и невредимые. Старшая, Фань Юэ, была чуть выше ростом, сдержаннее и молчаливее. Младшая, Фань Син, напротив, отличалась живым и бойким нравом, вечно щебеча, словно пташка.
Обе смотрели на неё с восторгом. Фань Син, схватив её за руки, без умолку повторяла:
— Старшая барышня, когда нас продали, мы думали, что больше никогда в жизни вас не увидим! И что нам больше никогда не доведется поесть больших белых паровых пампушек!
Её слова заставили Цинъу и Хунло смеяться сквозь слезы. Они обе последовали за Се Чжаонин из префектуры Сипин, и их связывала глубокая, искренняя привязанность.
Цинъу взяла девушек за руки и сказала:
— Как же хорошо, что вы вернулись!
В груди Се Чжаонин тоже разлилось горячее тепло. Её недавние слезы перед отцом были притворными, но теперь, глядя на этих двоих, она не смогла сдержать настоящих слез, хлынувших по щекам. Это заставило служанок в панике приняться её утешать:
— Старшая барышня, что с вами? Не расстраивайтесь, с нами ведь всё в порядке!
Но она не грустила, она была по-настоящему счастлива. Они живы, они наконец-то вернулись под её крыло и остались с ней. Как ей было не радоваться!
Се Чжаонин глубоко вздохнула, вытерла слезы и с улыбкой произнесла:
— Всё хорошо, главное, что вы вернулись! Цинъу уже подготовила для вас комнаты, так что останетесь прислуживать мне. Пусть всё будет как прежде!
От этих слов Фань Син и Фань Юэ снова разрыдались.
В этот момент снаружи раздался голос дозорной служанки: к ним пожаловала госпожа Цзян.
С чего бы матушке прийти в такой час?
Се Чжаонин тут же велела служанкам принести воды, чтобы слегка освежить лицо, и отправила Фань Син и Фань Юэ отдыхать.
Вскоре вошла госпожа Цзян.
Поскольку сегодня был день награждения Се Чэнъи, она была одета в темно-красную кофту-бэйцзы из шуской парчи, а волосы были уложены в пышную прическу «пион», что придавало ей еще больше величия и благородства. А следом за ней шла целая вереница служанок.
В руках они несли несметное количество вещей. Там была та самая огромная восемнадцатиярусная шкатулка, которую Се Чжаонин видела раньше; теперь она была открыта, и в ней сверкало ослепительное разнообразие украшений. Были там и отрезы всевозможного шелка и парчи, и резная ширма из золотистого наньму, и нефритовые статуэтки, и даже множество кустов камелий, которые госпожа Цзян выращивала сама. В комнате всё не поместилось, поэтому Ханьшуан велела служанкам расставить цветы во дворе Чжаонин — как раз кстати, ведь её дворик был совсем пуст, там росло лишь несколько деревьев.
Вмиг покои заполнились до отказа и зазвенели голосами, а двор превратился в цветущий сад.
Глядя, как слуги непрерывным потоком вносят вещи, Се Чжаонин в изумлении спросила:
— Матушка… к чему всё это?
Но госпожа Цзян, указывая на сокровища, принялась перечислять:
— Здесь разные гарнитуры из чистого золота. А вот этот, инкрустированный жадеитом — наследие твоей бабушки по материнской линии, он достался мне от неё. Эта ширма из золотистого наньму сделана по моему особому заказу, с узором «Восемь бессмертных пересекают море»… В прошлый раз, когда я велела тебе выбирать, ты ничего не взяла. Но по правде говоря, всё это изначально предназначалось тебе, матушка приготовила это еще до твоего возвращения домой.
Ханьшуан и остальные служанки с улыбками открыли все шкатулки, и комната наполнилась переливающимся светом. Даже Се Чжаонин, побывавшая в прошлой жизни супругой принца, была поражена таким размахом.
Госпожа Цзян усадила Чжаонин рядом с собой, отослала служанок и произнесла:
— Сегодня ты очистила свое имя, вернула доверие отца и вывела на чистую воду истинную злодейку. Материнское сердце так радуется! Эти вещи давно должны были стать твоими, вот только…
Она слегка запнулась, но затем улыбнулась:
— Впрочем, не будем об этом. Главное, что сегодня твоя невиновность доказана!
Но Се Чжаонин уловила в её словах недосказанность. Раз уж она это заметила, нужно было всё прояснить до конца. Она знала, что стена отчуждения между ней и матерью в прошлом возникла не просто из-за её упрямства и чужих наветов.
Она мягко попросила:
— Что за причина? Матушка, прошу, скажите мне прямо.
Госпожа Цзян не хотела ворошить прошлое, считая, что нужно смотреть только вперед. Но раз Чжао-Чжао спросила, она вздохнула и ответила:
— Дело не в том, что матушка не хотела дарить тебе украшения раньше. Просто… не успею я тебе что-то подарить, как ты тут же отдаешь это другим. Однажды я послала тебе браслет из турмалина — это была память о твоей бабушке. Я велела Чуньцзин отнести его тебе и непременно рассказать, откуда он. А в мгновение ока я увидела его на запястье Се Чжинин. Мне стало так горько на душе, я рассердилась на тебя и с тех пор больше не дарила собранные для тебя драгоценности.
Се Чжаонин слегка нахмурилась. Какой еще браслет из турмалина?
Она задумалась на мгновение, а затем медленно произнесла:
— Матушка, раньше все эти вещи приносила старшая служанка Чуньцзин. Передавая их, она никогда не говорила мне, откуда они взялись. Напротив, она заявляла, что сначала их отнесли на выбор второй сестрице Ваньнин, а мне принесли лишь то, что осталось. Слышать такое мне было неприятно, вот я и отдавала их первой встречной.
Глаза госпожи Цзян сузились. Вот оно что! Оказывается, это Чуньцзин плела козни за её спиной! И такой человек служил подле неё! В её глазах мелькнул холодный блеск, но она ласково улыбнулась Чжаонин:
— Теперь матушка всё поняла. Будь покойна, я непременно с этим разберусь!
Госпожа Цзян смотрела на дочь — такую стройную, грациозную. Девушка была похожа на свою бабушку, да и на неё саму, но казалась даже красивее, чем она была в юности. Это было удивительное чувство: хоть Чжаонин и не росла рядом с ней, но теперь, когда она вернулась, с каждым днем становилась всё роднее и всё больше походила на неё.
Госпожа Цзян поправила выбившуюся прядь на лбу Чжаонин и серьезно сказала:
— Значит, это вдвойне вина матери. Я не замечала, как она вставляла нам палки в колеса! Ты больше десяти лет росла вдали от меня, я должна была окружить тебя заботой и наставлять, а вместо этого лишь несправедливо винила. Матушка была неправа.
Но Се Чжаонин лишь мягко ответила:
— Ничего страшного, матушка!
В прошлой жизни между ними было столько упущенных возможностей, столько горьких недоразумений, что в конце концов они стали совершенно чужими людьми. А теперь, когда они наконец смогли поговорить по душам, её сердце было наполнено огромной, светлой радостью.
Но госпожа Цзян произнесла со всей серьезностью:
— Вовсе нет, отныне матушка возьмется за твое воспитание всерьез. Раньше, когда я пыталась усадить тебя за рукоделие или обучить игре на цине, шашкам, каллиграфии и живописи, ты упрямилась, и я, в сердцах, решала не неволить тебя. Это было огромной ошибкой. — Она принялась загибать пальцы: — Сделаем так. Занятия в Зале Возвращающегося Ветра пока отложим. Теперь ты будешь каждый день приходить ко мне: утром — рукоделие и шитье, после полудня — цинь, шашки, каллиграфия и живопись, а вечером будем учиться счету на суаньпане! И даже если ты воспротивишься, на этот раз матушка не уступит!
Се Чжаонин и в страшном сне не могла представить такого поворота. Улыбка застыла на её лице. Оставшиеся в комнате Ханьшуан и Ханьюэ лишь тихонько прыснули в рукава, искренне радуясь за старшую барышню — наконец-то они с госпожой говорили по-настоящему, по душам.
Чжаонин бросила умоляющий взгляд на посмеивающихся служанок и через силу улыбнулась:
— Матушка, не слишком ли плотное расписание…
Госпожа Цзян покачала головой:
— Какое же оно плотное? Ты отстала от других барышень на добрый десяток лет. Если я не возьмусь за тебя сейчас, как ты в будущем сможешь с ними сравниться!
Увидев, что девушка совсем опешила, госпожа Цзян не выдержала и звонко рассмеялась:
— Да шучу я, шучу! Как бы там ни было, матушка даст тебе время отдохнуть хотя бы до праздника Омовения Будды. Я смотрю, в последнее время ты одеваешься слишком просто. Ты — старшая законная дочь дома Се, тебе не к лицу такие скромные наряды! На праздник Омовения Будды во всех крупных храмах будут устраивать торжества, туда съедется множество барышень и молодых господ. Нарядись как следует, поезжай повеселиться, глядишь, и присмотришь себе какого-нибудь статного юношу!
Госпожа Цзян увлекла Чжаонин рассматривать украшения: чистое золото, теплый блеск драгоценных камней. Тонкие пальцы матушки перебирали шпильки, примеряя их то к волосам, то к запястьям дочери. Глядя на её мягкую, сияющую улыбку, слушая, как она увлеченно обсуждает с Ханьшуан и Ханьюэ, что лучше подойдет к лицу, Чжаонин почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Она часто-часто заморгала.
Так вот каково это — быть рядом с матерью. Казалось, её сердце омыл теплый, ласковый источник, напитав каждую клеточку души.
Проводив госпожу Цзян, Се Чжаонин окинула взглядом комнату, залитую блеском драгоценностей, и тихо велела Цинъу:
— Собери кое-что. Мы идем навестить одного человека.
В малой молельне Се Чжинин, свернувшись в комок и обхватив колени руками, сидела на жесткой лежанке. Сквозь крошечное окошко под самым потолком она смотрела на высоко висящую луну.
Тускло мерцал одинокий огарок свечи. Девушку била непрерывная дрожь, а губы беззвучно шептали что-то невнятное.
В этот миг дверь молельни со скрипом отворилась.
Она вскинула голову и увидела… Се Чжаонин!
На ней был тонкий плащ и шляпа с вуалью. Две служанки за её спиной держали в руках по пищевому коробу. Чжаонин молча смотрела на неё — так, словно смотрела сквозь нее на кого-то другого.
Раз уж маски были сброшены, Се Чжинин терять было нечего. Она холодно усмехнулась:
— Что, Се Чжаонин, пришла поглумиться? Заруби себе на носу: даже если ты загнала меня в эту яму, со мной всё будет в порядке. Скоро вернется матушка-наложница, и уж она-то вызволит меня отсюда. А ты кто такая? Ты — просто безмозглая дура, ты не достойна быть законной дочерью дома Се! Это Ваньнин достойна, это я достойна! Поняла?!
На губах Чжаонин блуждала едва уловимая улыбка. Она со спокойствием смотрела на Се Чжинин, вспоминая, как в прошлой жизни та до самого конца упивалась своим торжеством и насмехалась над ней.
Тогда они с Се Ваньнин получили всё, о чем мечтали, и с высоты своего величия презрительно высмеивали её наивность. А она, брошенная в темницу, задыхалась от бессильного гнева. В тот раз Се Ваньнин прислала ей еду, приготовленную руками Се Чжинин, — последнюю трапезу. В этой снисходительной жалости к насекомому крылась самая изощренная издёвка.
Чжаонин слегка взмахнула рукой. Цинъу без лишних слов открыла коробы и принялась расставлять на столе их содержимое. Это были изысканные блюда — в точности те самые, что Се Чжинин так любила готовить для неё в прошлом. Лепешки с гибискусом, жареный угорь с серебряной рыбкой, наваристый суп из гусиных лапок и желудков, краб, фаршированный в апельсине, и трехцветный суп из требухи.
Чжаонин подошла к Се Чжинин вплотную и неспешно произнесла:
— Не горячись, сестрица. Я тут подумала: вдруг в будущем тебя выдадут замуж в какую-нибудь глухую деревню, и ты до конца своих дней не отведаешь подобных яств? Сердце кровью обливается от такой мысли. Вот я и пришла угостить тебя напоследок. Будем считать это данью нашему сестринскому родству.
Пока она говорила, Фань Син и Фань Юэ поднесли блюда прямо к лицу Се Чжинин.
Глядя на эти деликатесы, Се Чжинин вспомнила, с каким коварным расчетом сама когда-то готовила их для Чжаонин. Внезапно эти изысканные кушанья показались ей ядовитыми змеями и мерзкими гадами. В панике она отшатнулась:
— Нет… нет, я не буду это есть! Ты меня не заставишь! На помощь! Сюда!..
Глядя на её безумные метания, Се Чжаонин холодно рассмеялась:
— Не хочет есть сама — покормите её.
Только этого слова они и ждали!
Фань Син и Фань Юэ вмиг заломили руки Се Чжинин за спину — скрутить её для них было не сложнее, чем поймать цыпленка. Хунло шагнула вперед и с ледяной усмешкой процедила:
— Третья барышня, не обессудьте!
Вспомнив, как когда-то Се Чжинин обманом заставляла её вредить репутации старшей барышни, Хунло воспылала к пленнице лютой ненавистью. Она схватила лепешку с гибискусом и попыталась втиснуть её в рот Се Чжинин. Та отчаянно стиснула зубы, но Хунло резко сдавила ей горло, вынуждая раскрыть рот, и протолкнула лепешку внутрь, а следом влила добрую порцию густого трехцветного супа из требухи. Чжинин захлебывалась и сопротивлялась, пока её лицо и одежда не покрылись ошметками еды.
В коротких промежутках между глотками она истошно кричала и захлебывалась рыданиями, но Се Чжаонин оставалась безучастной. Она лишь присела на край скамьи, с улыбкой внимая этим звукам.
— Вот видишь, сестрица, — нежно проговорила она, — послушайся ты меня с самого начала, и ничего бы не случилось. К чему было доводить до такого позора? Мне ведь и самой больно на это смотреть!
Глядя на бьющуюся в чужих руках Се Чжинин, Чжаонин вспоминала свои собственные муки в темнице. Настал черед Чжинин вкусить ту же чашу.
В этой еде не было яда — Чжаонин не собиралась лишать сестру жизни. Однако снадобье, подмешанное в блюда, со временем сделает Чжинин неповоротливой, тучной и лишит её остроты ума, навсегда превратив в посмешище. Больше она никогда не сможет плести свои интриги.
Чжаонин посмотрела в окно. Тяжелые тучи скрыли луну, и вскоре поднялся сильный ветер, а за ним хлынул проливной дождь.
Она понимала: сегодня пал лишь первый бастион. Се Ваньнин осталась в стороне, а наложница Цзян вот-вот вернется в усадьбу. Главные враги еще впереди, и расслабляться нельзя. Ей нужно во что бы то ни стало защитить бабушку и мать, и при этом не оставить безнаказанным никого из тех, кто когда-то погубил её жизнь.
Этой ненастной ночью, за тысячи ли от столицы, в Цяньтане, изящная молодая женщина в сопровождении двух нянек взошла на борт судна. Следом за ней выстроилась многочисленная охрана. Лицо незнакомки скрывала плотная вуаль, открывая лишь острый, безупречно очерченный подбородок. Её тонкие, точеные пальцы, покоившиеся на руке служанки, были необычайно притягательны.
Сквозь стену дождя к ним бежал человек. Несмотря на надетый плащ-соломинку, вода заливала ему лицо.
— Госпожа! Госпожа! — закричал он, запыхавшись. — Письмо с самой границы!
Женщина остановилась. Мужчина, тяжело дыша, выхватил из-за пазухи сверток, обернутый в промасленную бумагу, и протянул хозяйке.
Она развернула письмо и, пробежав по нему глазами, медленно улыбнулась.
— В путь, — негромко произнесла она. — Пора возвращаться в Бяньцзин!
Добавить комментарий