Зал Ваньхуа. Ночь уже вступила в свои права. Чжаонин, сняв шпильки и совершив омовение, сидела в кабинете, окна которого выходили в сад. Лунный свет заливал двор, окутывая цветы и деревья нежной серебристой дымкой. Фонарь на столе тихо теплился, сквозь красный креп разливая мягкое сияние, ложившееся на книжные страницы и оконные рамы.
Сердце Чжаонин всё еще билось неровно, а кончики пальцев покалывало — она никак не могла прийти в себя после событий дня.
Наставник и есть император Цинси, человек, перед которым она преклонялась две жизни кряду!
Там, перед лицом самого Государя, ей казалось, что она приняла эту весть, но теперь, в тишине дома, всё произошедшее виделось нереальным, точно сон. С самого ужина она чувствовала небывалую легкость во всём теле, будто парила над землей.
Она взяла со стола книгу «Хроники годов Цинси» — ту самую, что купила еще в префектуре Сипин и бережно привезла в Бяньцзин на самом дне сундука. Открыв первую страницу, она увидела официальный портрет Государя в день воцарения: на нем был изображен суровый юноша в парадном венце Тунтяньгуань. Но, как и золотая статуя в храме Яована, этот лик ни капли не походил на истинный облик Наставника, не передавая и сотой доли его стати и красоты.
«Неудивительно, — подумала она, — что я не узнала его, хотя столько лет боготворила и столько времени провела рядом. Всё дело в этих горе-художниках».
Она перевернула страницу и прочла: «В тринадцатый год эры Чунчжао Её Величеству привиделся во сне золотой дракон, вошедший в её лоно. В седьмой день шестой луны четырнадцатого года на свет явился Мудрец. Император-предок Гаоцзу даровал ему имя И (翊), и в возрасте трех лет он был провозглашен Наследником. Мудрец был наделен божественным талантом: в три года знал тысячу знаков, в восемь — слагал оды, в двенадцать — постиг в совершенстве науки и ратное дело… В первый год эры Шаохэ наречен Наследным принцем».
Вся его жизнь была запечатлена на бумаге; историографы ежедневно записывали каждое его слово и жест, превращая их в историю. Чжаонин перечитывала эти строки бессчетное количество раз, но сегодня они отозвались в её сердце иначе. Сухие слова будто ожили, рисуя перед ней детство Государя, прошедшее под знаком великой судьбы и всеобщего почитания.
Чжаонин вгляделась в иероглиф «И». Чтобы избежать нарушения табу на личное имя монарха, при письме в нем опускали две черты. Имя «И» означало «помогающий летать», несло в себе смысл благородства и великого будущего. Чжао И… Значит, так зовут её Наставника. Имя было простым, но почему-то звучало необычайно красиво. Никто не смел произносить его вслух: в книгах его звали «Мудрецом», подданные величали «Государем» или «Сыном Неба», в летописях он останется «Великим императором Цинси», а она… она звала его Наставником.
Отложив книгу, Чжаонин достала письма, что Учитель присылал ей прежде.
Развернув бумагу, она вновь залюбовалась его летящим, но крепким почерком. Она не знала, к какому стилю каллиграфии отнести его письмо, знала лишь, что оно прекрасно. «Может, стоит втайне начать копировать его стиль?» — подумала она. Свои собственные каракули ей давно опостылели, и если бы ей удалось перенять хотя бы малую долю изящества его кисти, её письма не стыдно было бы показать людям.
Чжаонин бережно вложила письма в книгу и спрятала её в потайной ящичек. Она решила, что с завтрашнего дня начнет упражняться в каллиграфии, подражая Наставнику. Какое же это счастье — уметь писать так же, как твой кумир!
Пора было ложться. Празднество Цюнлинь закончилось, но дела аптеки требовали её внимания — завтра нужно было приступать к работе.
Она позвала Хунло и Цинъу стелить постель. Служанки тоже были явно не в себе: вместо двух зимних одеял они по ошибке постелили одно. Чжаонин усмехнулась — она знала, что девушки напуганы и потрясены. Не каждый день легенда из преданий сходит с небес прямо к тебе.
Хоть она и полностью доверяла своим девам, Чжаонин всё же строго наказала им:
— О том, что видели сегодня — ни единого слова никому.
Цинъу серьезно кивнула:
— Барышня, не беспокойтесь. Мы понимаем, какая это тайна. Будем немы как рыбы!
Когда Чжаонин легла, служанки опустили полог и погасили свечи.
Но даже в темноте комната была полна чистого сияния — яркий лунный свет проникал сквозь окна.
Сон не шел. Чжаонин смотрела на резной потолок кровати и думала об А-Ци. То, что Наставник оказался Государем, было великой радостью. Если бы ей удалось найти еще и А-Ци, она могла бы сказать, что прожила жизнь не зря.
Что же она чувствовала к А-Ци? Раньше она думала, что если найдет его, то готова провести с ним остаток дней — так дорога ей была та нехитрая забота и тепло, что они делили в заброшенном поместье. Но почему тогда рядом с Наставником её сердце так предательски бьется, а щеки заливает румянец? Неужели это лишь трепет перед кумиром? «Должно быть, так и есть, — убеждала она себя, — разве может кто-то оставаться спокойным рядом с таким человеком?»
С этими мыслями, убаюканная лунным светом, она наконец погрузилась в сон.
На следующий день Чжаонин отправилась к матушке, чтобы принять управляющих аптеками. Дела копились три дня и требовали немедленных решений.
Благодаря заботе и лечению, Госпожа Цзян заметно окрепла, её лицо вновь стало румяным. Пока Чжаонин за ширмой разбиралась со счетами и отчетами, матушка вместе с Госпожой Линь весело играла с маленьким Юй-гэ.
Малышу уже почти исполнилось четыре месяца, он рос крепким и пригожим, точно выточенная из нефрита куколка. Теперь он уже умел держать головку, улыбался и забавно гулил. Стоило протянуть ему что-то, как он тут же пытался схватить вещь своими крохотными ручонками. Госпожа Линь забавляла его погремушкой:
— Ну-ка, Юй-гэ, хочешь игрушку? Скажи «тетя»!
Юй-гэ тянул ручонки, но Госпожа Линь всякий раз убирала игрушку в последний момент. Сперва малыш весело заливался смехом, но вскоре его терпение лопнуло: он обиженно сморщился и разразился горьким плачем. Линь, поняв, что перегнула палку, поспешно сунула ему погремушку: «Не плачь, маленькое сокровище, вторая тетя отдает тебе игрушку!». Но было поздно: Юй-гэ отпихнул погремушку, и даже когда Госпожа Цзян взяла его на руки, он продолжал безутешно рыдать, вертя головой и будто высматривая кого-то.
Госпожа Цзян только руками развела:
— Чжао-чжао, иди скорее сюда! Помоги унять этого маленького гордеца, совсем не дает над собой шутить!
Чжаонин в это время выслушивала доклад управляющего Гэ. Дела их аптеки шли в гору, в то время как заведение семьи Хэ, принадлежавшее Цзян Юйшэну, едва сводило концы с концами и было на грани краха. Гэ интересовался, не пора ли открывать новые филиалы, но Чжаонин рассудила, что сейчас не время слишком расширяться. Услышав плач брата, она отпустила управляющих и поспешила в покои.
Стоило ей появиться на пороге, как Юй-гэ весь подался вперед, явно желая прыгнуть к ней в объятия.
Чжаонин подхватила малыша. Он тут же обмяк в её руках, уткнувшись в плечо и обдав её нежным молочным ароматом. Всхлипы постепенно затихли. Он еще разок-другой шмыгнул красным носиком, а его темные, точно спелый виноград, глаза, омытые слезами, засияли еще ярче. Сердце Чжаонин растаяло; она поцеловала его в лобик:
— Ах ты, маленький капризник, никакого покоя от тебя! Не мог подождать, пока сестра закончит дела?
Госпожа Цзян лишь вздохнула. Обычно она сама справлялась с сыном, но если уж он разрыдался всерьез — помочь могла только Чжаонин. Прихлебывая чай, она заметила:
— И что он будет делать, когда ты выйдешь замуж?
Госпожа Линь рассмеялась:
— Всё просто: пусть Чжао-чжао забирает этого плаксу с собой в приданое!
Шутка рассмешила всех, даже Юй-гэ, увидев улыбки близких, задорно заагукал. Чжаонин лишь покачала головой: дел и так невпроворот, а тут еще этот маленький «довесок». Но она так любила кроху, что не могла сердиться на него.
— Слышал? — пригрозила она ему. — Когда вырастешь, не смей быть таким плаксой!
Они увлеченно возились с ребенком в Саду Цзинфу, как вдруг снаружи раздался грохот гонгов и барабанов. Доносились приветственные крики, суета, будто в поместье прибыла целая толпа гостей. Госпожа Цзян удивленно подняла голову:
— Что случилось? Разве мы ждали сегодня гостей?
Госпожа Линь тоже недоуменно пожала плечами:
— Не слышала, чтобы кто-то собирался к нам с визитом.
Женщины переглянулись, почуяв неладное, и тут же послали служанку Хань Юэ разузнать новости. Чжаонин же внезапно вспомнила сияющие лица матушки Вэй и Минсюэ на празднике и то, как подобострастно вел себя с ними дед.
Юй-гэ наконец успокоился. Кормилица забавляла его в сторонке, и Госпожа Цзян велела ей унести ребенка в спальню, чтобы уложить спать. Сами же дамы принялись разбирать мотки шелковых нитей из Шу — они планировали использовать их для вышивки зимней обуви. Не успели они начать, как Хань Юэ, запыхавшаяся и взволнованная, вбежала в комнату.
— Госпожа! — выдохнула она, едва успев поклониться. — Я всё узнала! Свахи от самого Ань-гогуна прибыли в наше поместье! Они пришли просить руки барышни Минсюэ для своего наследника!
Комната погрузилась в тишину. Госпожа Цзян и Госпожа Линь замерли от изумления. Чжаонин же лишь подтвердила свои догадки: пока в Павильоне Хуа кипели страсти, матушка Вэй занималась «высокой политикой».
Она знала дом Ань-гогуна. Это был знатный род, чей титул первого ранга был дарован еще Императором-предком. Нынешний глава был прославленным генералом, а его наследник занимал почетный пост доутоу пятого ранга в Правой гвардии. Пусть этот дом и уступал в блеске семьям Шэн или Гу, но для семейства Се, не имеющего прочных корней в Бяньцзине, это было немыслимое возвышение. Для Минсюэ эта партия была сродни дару небес.
Госпожа Цзян, выронив нити, переспросила:
— Неужели правда?
— Чистая правда! — закивала Хань Юэ. — Я видела три пары живых гусей для подношения, а подарков столько, что у ворот не протолкнуться! Слуги старшей госпожи уже вовсю командуют, велят переносить подношения в Восточное крыло. Такой шум стоит!
Госпожа Цзян тяжело вздохнула. Невероятная удача! Надо же, настоящий Гогун прислал свах. Неужто то предсказание было верным, и Минсюэ рождена для величия? При мысли о том, что эта заносчивая парочка — мать и дочь — добились своего, на душе у Госпожи Цзян стало тяжело, будто камень положили.
Госпожа Линь, тоже не питавшая любви к Вэй, усмехнулась:
— Подумать только! И впрямь вспорхнула на ветку и обернулась фениксом. Теперь-то старшая сноха совсем нос задерет.
— И не говори, — подхватила Госпожа Цзян. — Она и раньше-то из-за одного предсказания на нас смотреть не хотела, а теперь, когда дело на мази, и вовсе за людей считать не будет. — Она помолчала и добавила: — Но вот что странно: наследник Ан-гогуна мог бы выбрать любую красавицу в столице. С чего бы ему так внезапно засылать свах к Минсюэ?
Чжаонин тоже было любопытно. В «судьбу» она верила мало, а вот в интриги — охотно.
Госпожа Линь лукаво прищурилась:
— На три доли — судьба, а на семь — расчет. Говорят, наша старшая сноха давно обхаживала супругу Ан-гогуна, положив глаз на их драгоценного наследника. Помните, как они исчезли на празднике? Всё потому, что… — она прикрыла рот рукой и зашептала на ухо Госпоже Цзян.
Чжаонин притворно надулась:
— Вторая тетушка, как же так — секретничаете и от меня скрываете? Я тоже хочу знать!
Госпожа Линь лишь рассмеялась:
— Тебе, дитя, такое слушать не положено! — И она снова склонилась к уху Госпожи Цзян, продолжая шептаться.
Пока невестки увлеченно перемывали косточки старшей родне, Чжаонин велела Хань Юэ подать им свежего чаю. Из их оживленного шепота до неё всё же долетали обрывки фраз: «оступилась у берега», «наследник подхватил», «поражен красотой». Чжаонин лишь усмехнулась про себя. Очевидно, Се Минсюэ и матушка Вэй разыграли перед наследником Ань-гогуна целый спектакль. Что ж, если их план увенчался успехом — это тоже мастерство. Ей было всё равно, насколько высоко взлетит Минсюэ, лишь бы та не вставала у неё на пути.
Весь вечер дамы разбирали шелк, а затем вместе отужинали. Когда за окнами затеплились первые фонари, Се Сюань вернулся со службы. Едва он успел снять чиновничье платье и взять палочки, как в дверях появился слуга: дед, Се Чан, требовал сына в главный зал.
Се Сюань замер в недоумении:
— С чего бы отцу звать меня в такой час?
Обычно каждая ветвь семьи ужинала у себя, если не было особого повода. Отец прекрасно знал, что он только сел за стол — зачем же звать его одного прямо сейчас?
Чжаонин, только что закончившая лакомиться сочной грушей, лукаво прищурилась:
— Раз дедушка зовет, надо идти. Наверняка хочет поделиться радостной вестью о помолвке, — она улыбнулась матери. — Мы с матушкой как раз поужинали и хотели прогуляться, так что проводим тебя до залы!
Се Сюань, не желая заставлять отца ждать, быстро проглотил чашку риса с жареным гусем и вместе с женой и дочерью отправился к деду.
У главного зала уже горели фонари. Повсюду стояли огромные корзины, обтянутые красным шелком — дары сватов. Служанки старшей ветви стояли у входа, по обыкновению не глядя на «младших» родственников и не шевелясь. Еще не переступив порог, Чжаонин услышала голос деда.
— Минсюэ, с сего дня сиди дома и вышивай свадебный наряд. Забудь о пустых гуляньях. Твоя свадьба — ныне самое важное дело для всего нашего рода! Твой двоюродный дед говорит то же самое. Если чего захочешь — еды или украшений — сразу говори матери, ни в чем себе не отказывай! — Голос Се Чана сочился небывалой нежностью.
Следом раздался елейный голос Госпожи Бай:
— И то верно. Поздно уже, иди-ка ты, Минсюэ, отдыхать. А мы с твоей матерью здесь сами со всем разберемся.
— Хорошо, дедушка. Тогда я пойду выбирать ткани, — раздался капризный, полный спеси голос Се Минсюэ.
Троица вошла в зал как раз в тот миг, когда Минсюэ выходила. Её свита выросла вдвое, сама она сияла, а её щеки горели здоровым румянцем. Завидев их, она даже милостиво кивнула:
— Третий дядя, третья тетушка, Чжаонин, вы пришли.
Она была непривычно вежлива. Но Чжаонин понимала: это не доброта, а высокомерие. Теперь в глазах Минсюэ они были жалкими бедняками, с которыми ей, будущей супруге Гогуна первого ранга, даже спорить не к лицу. Скоро она станет знатной дамой, и даже Госпоже Цзян придется склоняться перед ней в поклоне, если не считать родства. Она чувствовала, что уже расправила крылья, оставив остальной род Се далеко внизу.
Чжаонин улыбнулась ей в ответ, и они вошли внутрь.
В зале, помимо деда, остались лишь матушка Вэй и Госпожа Бай. Повсюду стояли грязные чашки и подносы с остатками фруктов — видно, здесь только что было многолюдно и шумно. Се Чан, заметив, что сын пришел не один, а с женой и дочерью, на миг замер, и улыбка сошла с его лица.
Чжаонин первой нарушила тишину:
— Дедушка, матушка Вэй! Мы уже слышали чудесные новости. От всей души поздравляем вас с такой удачей!
После таких слов выставить их за дверь стало невозможно.
Матушка Вэй бросила быстрый взгляд на Се Чана. Тот кашлянул:
— Садитесь все. Вы уже ужинали? У нас остался суп из морских гребешков, могу велеть подать.
— Благодарим, отец, мы уже сыты, — ответил Се Сюань. — Зачем вы звали меня в такой спешке? Что случилось?
Се Чан подождал, пока все рассядутся, и лишь тогда заговорил:
— Дело касается замужества Минсюэ. Вы и сами понимаете: пусть наша Минсюэ — девушка выдающаяся, лучшая среди всех внуков рода Се, но союз с наследником Ан-гогуна — это для нас огромная честь, высокая ступень, на которую нам еще только предстоит взойти.
Такие дома, наделенные титулом первого ранга еще при основании Великой Гань, передают свои привилегии из поколения в поколение. Пока их не лишат титула за тяжкий проступок, они будут утопать в роскоши и почете. К тому же глава дома Ан носит звание великого генерала Хуайхуа. В сравнении с ними корни рода Се еще слишком слабы и мелки.
Се Сюань ответил:
— Разумеется, отец, я это понимаю. Дом Ань-гогуна — знатнейший род, и родство с ними — великое благо для нас. Уверен, брат и невестка теперь могут быть спокойны за будущее дочери.
— Всё не так просто, — Се Чан тяжело вздохнул. — Хоть помолвка и предрешена, дом Ан-гогуна поставил одно условие. Сам наследник и его матушка, супруга Гогуна, без ума от Минсюэ, но вот старая госпожа, бабушка наследника, недовольна её происхождением. Она считает, что Минсюэ не принадлежит к числу потомственных аристократов. А если она не даст благословения, как же сложится брак? Даже если их обвенчают силой, разве дадут Минсюэ спокойную жизнь в том доме? Тогда супруга Гогуна сказала старой госпоже, что наш род Се владеет знаменитой аптечной сетью и мы вовсе не рядовые чиновники. Старая госпожа ответила: если Минсюэ получит часть аптек в качестве приданого, она признает этот брак и примет внучку. Старуха упряма донельзя, а в их доме свято чтут сыновний долг, так что перечить ей никто не смеет!..
При этих словах лица всех троих мгновенно переменились.
Старшая ветвь всё-таки нацелилась на аптеки Се! И они в точности рассчитали слабые места Се Чана, использовав свадьбу Минсюэ как предлог. Неудивительно, что он так спешил вызвать Се Сюаня одного для разговора!
Госпожа Цзян почувствовала, как внутри закипает ярость. Совсем недавно Се Чан обещал не трогать аптеки, но стоило замаячить блестящему браку Минсюэ, как он снова решил потакать старшему сыну! Какое вопиющее пристрастие! Она уже хотела было высказаться, но Се Сюань крепко сжал её руку, останавливая.
Дела семьи должен был решать мужчина. Если бы Госпожа Цзян сейчас начала перечить свекру, молва тут же обвинила бы её в непочтительности.
Се Сюань, хоть и видел несправедливость отца, помнил и о долге. Это был его родитель, его родной брат, его племянница. К тому же, когда с ним случилась беда, вся семья была в движении: брат оббивал пороги однокашников, отец пошел на поклон к старым соратникам. Помогло это или нет — другой вопрос, но намерения были искренними.
— Отец, — начал Се Сюань, — дело не в том, что мне жаль аптек. Но я никогда не слышал, чтобы при сватовстве жених ставил условия касательно приданого невесты. Каким бы знатным ни был дом Ан-гогуна, это требование выглядит крайне странным. Стоит ли доверять такой семье? Прошу вас, подумайте еще раз!
Се Чан нахмурился:
— Неужто я сам этого не понимаю? Но ведь это условие старой госпожи, супруга Гогуна сама пыталась её отговорить. К тому же, посмотрите на их дары: золото, серебро, нефрит, бесценные свитки и десять тысяч гуаней — это ли не знак их почтения к Минсюэ? И приданое останется в руках Минсюэ. Если дом Ань-гогуна опустится до того, что приберет к рукам вещи невестки, весь Бяньцзин будет тыкать в них пальцем! Разве станут они так губить свою репутацию?
Видя, что сын и невестка молча сопротивляются, он обратился прямо к Се Сюаню:
— Сюань-эр, ведь аптеки Се когда-то основал я сам, и в этом есть моя заслуга. Твоё спасение — во многом заслуга твоего брата. Неужели сейчас, когда твоей родной племяннице нужна лишь малость, какая-то «земная пыль», тебе стало жаль этих вещей? К тому же, отец не просит лишнего. Твоя доля останется неприкосновенной. Я лишь прошу взять половину от той части, что принадлежит Чжаонин, и передать её Минсюэ ради этого брака. Обе они — мои законные внучки. У каждой будет поровну — разве это не справедливо?
Эти слова звучали столь логично и благородно, что Се Сюань на миг лишился дара речи. Любое возражение теперь выставляло бы его корыстным человеком, который ценит деньги выше семейных уз и любви к близким.
Пока Се Чан говорил, Госпожа Вэй лишь молча попивала чай. Только когда зашла речь о том, чтобы забрать долю Чжаонин, её бровь едва заметно дрогнула, но она так и не проронила ни слова.
Се Чан, заметив, что решимость Се Сюаня наконец пошатнулась, понял: слова достигли цели. Он заговорил с удвоенным рвением, вновь тяжело вздохнув:
— Сюань-эр, ты, верно, думаешь, что отец пристрастен. Но я пекусь лишь о благе нашего рода. Вспомни, как меня оклеветали в Эчжоу — я был один, и помощи ждать было не откудо. Когда с тобой случилась беда, мы взывали к небу и земле, но никто не внял нам. Разве не оттого это, что наш род слаб? Будь мы наравне с домом Чжэнь-гогуна или семьей Гу, разве посмели бы они так глумиться над нами? Только если Минсюэ войдет в дом Ан-гогуна, род Се обретет истинную мощь. А влияние Гогуна при дворе поможет тебе — кресло главы Ведомства Дучжиши (Министерства налогов) не заставит себя ждать! Я думаю не только о старшей ветви, я думаю о будущем всей семьи, о твоем продвижении. Сюань-эр, золото и серебро — лишь прах. Неужели слава рода и ваше с братом будущее не стоят какой-то половины аптечного дела?
После такой тирады Се Сюань и вовсе лишился дара речи. Он видел, что отец делает это не из чистой любви к старшему сыну, а ради процветания клана. Горький опыт прошлых лет убедил Се Чана: пока семья не станет великой, ими будут помыкать, как букашками. Он так дорожил браком Минсюэ именно потому, что видел в нем спасение для всех!
Хоть Се Сюаню и претило это решение, аргументы отца прижали его к стене.
Госпожа Цзян инстинктивно хотела возразить — всё её существо вопило о несправедливости! Будь старшая ветвь добра к ним, она бы и глазом не моргнула, отдавая долю. Но как они вели себя всё это время? Да, брат Се Вэнь, возможно, и пытался помочь, когда Сюань был в беде, но матушка Вэй? А сама Минсюэ? Цзян не верила, что, получив аптеки и став невесткой Гогуна, Минсюэ хоть пальцем пошевелит ради второго дяди и его карьеры. Эти двое никогда их в грош не ставили, так с какой стати теперь они тянут руки к их добру?
Она уже открыла рот, но стоявшая рядом Чжаонин вновь мягко, но властно коснулась её руки, призывая к молчанию.
Чжаонин долго слушала этот разговор, не проронив ни слова. Ей хотелось понять, какие именно сказки матушка Вэй нашептала Се Чану. План Вэй в этот раз был почти безупречен: даже красноречивый Се Сюань не нашел, что ответить, не говоря уже о матери. Чжаонин боялась, что матушка Цзян в порыве чувств скажет лишнего, чем Вэй тут же воспользуется.
Самым забавным в этой ситуации было то, что Се Чан даже не подумал спросить саму Чжаонин. Они обсуждали её приданое, её будущее, но спрашивали совета у отца. В глазах деда главной ценностью была Минсюэ, способная принести славу роду, затем — сыновья-чиновники. Чжаонин же, как и все «бесполезные» члены семьи, в его представлении не имела права голоса; благосклонной улыбки по праздникам для неё было вполне достаточно.
Наконец она заговорила:
— Дедушка, а действительно ли дому Ань-гогуна так нужна эта половина аптек?
Се Чан наконец перевел взгляд на Чжаонин. Она смотрела на него спокойно, с ясным и чистым взором.
Эта внучка никогда не казалась ему особенной. С её способностями она могла рассчитывать разве что на брак с мелким чиновником. Он не ценил её, но, как-никак, она была его плотью и кровью. Се Чан не видел ничего дурного в том, чтобы забрать у неё часть: у каждой сестры будет поровну, это ли не честно? Поможет Минсюэ сейчас — и та, став знатной дамой, не забудет сестру, когда Чжаонин выйдет замуж за простого человека и будет нуждаться в поддержке. Разве можно не желать такого будущего?
Пусть ему и не нравилось, когда младшие встревали в разговор старших, он списал это на «дурное воспитание» в префектуре Сипин и не стал её отчитывать.
— Именно так, — ответил Се Чан. — Управляющий из дома Ан-гогуна только что подтвердил волю их старшей госпожи.
Чжаонин медленно кивнула и с легкой улыбкой произнесла:
— Я поняла. Раз так… Ради блага нашего рода и ради того, чтобы свадьба сестрицы Минсюэ прошла гладко, я согласна. Я отдаю эту половину аптек — сестре.
В зале повисла оглушительная тишина. Се Сюань и Госпожа Цзян замерли от изумления. Матушка Вэй даже едва не выронила чашку с чаем. Все они знали, сколь упрямой и непростой может быть Чжаонин; заставить её отдать свое было невыполнимой задачей. Что же с ней случилось сегодня?
Се Чан тоже был озадачен. Он ждал сопротивления, помня, как дерзко она вела себя с матушкой Вэй в прошлый раз. Неужели она так легко сдалась?
Неужто его речи о семейном долге действительно тронули её сердце? Или она, как и он, рассудила, что выгоднее иметь сестру-жену Гогуна и ради собственного будущего решила сменить гнев на милость?
Добавить комментарий