Как раз в это время, зевая, с обходом подошел старший надзиратель. Заметив Сяо Ли, он хмыкнул:
— Ого, опять пришел навестить этого старого психа?
Тюремщик торопливо позвал:
— Начальник!
Старший надзиратель хлопнул его по голове:
— Иди патрулируй, не отлынивай!
Сяо Ли, похоже, был хорошо знаком со старшим надзирателем и поздоровался:
— Начальник Ли сегодня тоже на дежурстве?
Надзиратель пожаловался:
— Этот мерзавец Хо Кунь поднял мятеж. Теперь, когда его казнили, приходится проверять всех, кто устроился на службу через его людей. В тюрьме эти дни рук не хватает!
Он похлопал Сяо Ли по плечу:
— Брат Сяо теперь пошел в гору, в будущем мне, Ли, наверняка придется просить у тебя покровительства!
Сяо Ли, столько лет варившийся в котле игорного дома, прекрасно умел общаться с людьми. Он тут же с улыбкой ответил:
— Начальник Ли шутит. Если вам когда-нибудь понадобится помощь Сяо, только скажите!
Они обменялись еще парой вежливых фраз, после чего надзиратель сказал:
— Дела не ждут, не буду тебя больше задерживать, брат Сяо, поболтаем в другой раз!
Сяо Ли ответил:
— Идите работайте. Я принес вам кувшин хорошего вина, оставил его в караульной.
Надзиратель усмехнулся:
— Хороший парень! За твоим стариком мои люди присматривают, так что впредь можешь не расшаркиваться.
С изменением обращения дистанция между ними сразу сократилась.
Сяо Ли легко подхватил новый тон:
— Зимние ночи холодные, выпей вечером с братьями, брат Ли, чтобы согреться.
Надзиратель не стал больше отказываться:
— Добро, я пошел, позже выпьем вместе!
Когда тюремщик отошел вслед за начальником подальше, он тихо спросил:
— Начальник, а кто вообще этот безумный старик? В тюремных книгах его имени нет.
Надзиратель ответил:
— Когда я пришел работать в эту тюрьму больше десяти лет назад, он уже сидел здесь. Тогда даже губернатор был другой. Откуда мне знать, кто он такой?
Он бросил взгляд на молодого тюремщика и наставительно произнес:
— Если начальство не хочет, чтобы ты что-то знал, не лезь из кожи вон, пытаясь выведать. Не ровен час, накличешь на себя беду!
От этих слов тюремщик вздрогнул и больше не осмеливался расспрашивать о старике. Он сменил тему:
— А какое отношение к нему имеет этот Сяо?
Поскольку Сяо Ли провел в тюрьме несколько лет, а Сяо Хуэйнян часто приходила подкупать стражников, надзиратель прекрасно знал историю парня. Он ответил:
— Этот малец попал в тюрьму восьмилетним. Однажды он дрался с другими арестантами за еду, и его чуть не забили до смерти. А потом этот старый псих почему-то взял его под свое крыло. Только он ведь безумный, так что спина мальчишки Сяо круглый год была покрыта ранами от его железных цепей.
Сказав это, надзиратель покачал головой и с чувством добавил:
— Хорошо хоть, парень теперь выбился в люди.
Тюремщик удивленно протянул:
— А по нему и не скажешь, что этот Сяо такой преданный и помнящий добро.
Перед дверью камеры Сяо Ли сел прямо на землю и достал два кувшинчика с вином размером с ладонь.
Безумный старик, всё еще грызший курицу, с силой принюхался. Тут же отбросив птицу, он вцепился жирными руками в деревянные прутья решетки:
— Вино! Дай мне вино!
Сяо Ли протянул ему один кувшин. Его пузатые бока не пролезали между прутьями, поэтому старик просунул обе руки наружу, обхватил кувшин, вырвал зубами пробку и жадно сделал огромный глоток.
Но когда он поднял глаза, то вдруг с крайней настороженностью уставился на Сяо Ли и рявкнул:
— Ты кто такой?!
Сяо Ли уже давно привык к этому. Он открыл свой кувшин, чокнулся им о кувшин в руках старика и произнес:
— Радостного Нового года.
Сказав это, он запрокинул голову и сделал большой глоток. Жгучая влага прокатилась по горлу, и казалось, что вместе с ней немного рассеялась и та тяжесть, что давила на сердце.
Безумный старик смотрел на него переменчивым взглядом и бормотал:
— Хуань-эр? Нет! Ты не он!
Он бросил кувшин, вцепился обеими руками в прутья и забормотал:
— Дай-ка я тебя проверю! Проверю и сразу узнаю, ты ли это!
Он, не отрывая глаз уставился на Сяо Ли и спросил:
— Что в военном искусстве называют Ударом молнии?
Сяо Ли протянул руку и поднял брошенный за решеткой кувшин, из которого уже вылилось немало вина. Он ответил скороговоркой, словно читал наизусть:
— Обозные повозки и вражеская конница — способны сокрушить крепкий строй, разбить пехоту и конницу, нападающую в ночи.
В глазах старика вспыхнуло возбуждение, и он продолжил допрос:
— А что называют Ударом грома?
Сяо Ли смотрел на кувшин, который только что поднял. В это мгновение он словно снова вернулся в те дни, когда сидел в тюрьме.
Тогда старик точно так же, в приступе безумия, допытывался у него ответов. А если он не мог ответить — в ход шла железная цепь.
Старик впадал то в отчаяние, то в исступление, постоянно бормотал что-то себе под нос, повторял нужный ему ответ, а потом ревел на мальчика: «Повтори! Как это Хуань-эр может не помнить! Ты что, опять ленился за книгами?!»
Мальчик был до смерти напуган. Даже совершенно не понимая смысла слов, он зазубривал их наизусть. Главное — ответить в следующий раз, когда у старика начнется припадок, и тогда можно будет избежать жестоких побоев.
Заметив, что парень долго молчит, старик в камере явно занервничал. Железная цепь в его руках зазвенела, он с силой затряс решетку:
— Ты не знаешь?!
Он взревел, как загнанный зверь:
— Кто ты?! Куда ты дел моего Хуань-эра?!
Сяо Ли пришел в себя и ответил:
— Легкие колесницы, оснащенные копьями и алебардами, везущие трех воинов, яростных как богомолы, — способны сокрушить крепкий строй и разбить пехоту и конницу.
Получив желаемый ответ, безумный старик снова расхохотался:
— Хуань-эр! Это мой Хуань-эр!
Его закованные в кандалы руки, которые могли высунуться сквозь решетку лишь по запястья, снова обхватили кувшин, и он жадно, с бульканьем, начал пить большими глотками.
Вскоре его впалые глазницы и скулы — единственное, что не было скрыто густой бородой — побагровели.
Выпивая, он вдруг затянул хриплым, надтреснутым голосом:
— Если пьяным усну на поле боя, прошу, не смейся надо мной. Издревле из военных походов многие ли возвращались домой[1]…
Сяо Ли выпил уже больше половины своего кувшина, и в желудке сильно жгло. Согнув одну ногу в колене и опершись на нее локтем, он посмотрел на снег, падающий из слухового окна, и произнес:
— Прекрати петь. Звучит просто отвратительно.
Безумный старик, не обращая на него внимания, продолжал то пить, то петь в своем исступлении.
В конце концов Сяо Ли откинулся назад, подложив руку под голову. Позволяя вину обжигать внутренности, он долго смотрел на ясную луну, высоко висящую в небе за пределами тюремного колодца, прежде чем произнести:
— Старик… как же я не хочу с этим мириться.
Слова «не хочу с этим мириться», казалось, задели безумного старика за живое. Обнимая пустой кувшин, он то плакал, то смеялся, бормоча под нос:
— Не хочу мириться, не хочу мириться…
Мгновение спустя он отшвырнул кувшин, шатаясь, поднялся на ноги и дико взревел:
— Не готов смириться!
Пьяно покачиваясь, он принял расслабленную боевую стойку:
— Иди сюда, Хуань-эр! Позволь отцу преподать тебе урок кулачного боя!
Вэнь Юй сидела за столом, держа в руке кисть, и писала обличительный манифест против Пэй Суна.
Поскольку Чжоу Цзинъань так и не смог связаться с ее свитой, Вэнь Юй должна была дать им знать, что она отправилась на юг, через этот текст.
Во-первых, это успокоило бы ее отца-вана и матушку, осажденных в Фэнъяне, если бы весть дошла до них. Во-вторых, так ее доверенным людям не пришлось бы искать ее вслепую, и они смогли бы воссоединиться в Пинчжоу.
Однако, чтобы Пэй Сун не перехватил ее на полпути, тексты должны были быть разосланы людьми Чжоу Цзинъаня по всем дорогам, ведущим из Лоду в Южную Чэнь, только через два дня после ее отъезда. Это спутало бы Пэй Суну карты: даже зная, что она двинулась на юг, он не смог бы предугадать, по какому именно тракту она поехала.
А если бы Пэй Сун, не считаясь с затратами, послал убийц по всем южным путям, у нее была бы фора в два дня, и нагнать ее оказалось бы не так-то просто.
Когда она уже почти закончила, в комнату вошла служанка, прислуживавшая ей, держа в руках пиалу со сладким отваром:
— На кухне как раз подогрели отвар из снежной груши. Госпожа велела отнести вам пиалу.
Вэнь Юй вывела последний иероглиф, отложила кисть и сказала:
— Благодарю за хлопоты.
Служанка протянула ей пиалу и, выглянув в окно, с улыбкой заметила:
— Надо же, снег валит так густо, а на небе луну видно!
Услышав это, Вэнь Юй тоже перевела взгляд к полуоткрытому деревянному окну. Пиала выскользнула из ее рук и со звоном рухнула на пол.
В глухой ночной тишине резкий звук бьющегося фарфора почему-то заставил сердце пропустить удар.
Вэнь Юй посмотрела на осколки и разлитый грушевый отвар, слегка нахмурившись.
Служанка, принесшая отвар, виновато воскликнула:
— Это моя вина, не удержала как следует! Вы не ошпарились, госпожа?
Вэнь Юй покачала головой:
— Ничего страшного. Разбилось — на счастье.
Она опустилась на корточки, чтобы собрать осколки. Служанка, которую госпожа Чжоу выбрала сопровождать Вэнь Юй на юг, знала о ее высоком статусе и торопливо вмешалась:
— Госпожа, оставьте, не трогайте! Я сама всё уберу, а то порежетесь!
Но не успела она договорить, как Вэнь Юй действительно порезала палец об острый край фарфора. На коже проступила капля крови. Она замерла, отсутствующим взглядом глядя на эту алую бусинку на кончике пальца.
Служанка испуганно ахнула и легонько хлопнула себя по губам:
— Ну и каркающая же у меня пасть! И впрямь накликала беду, госпожа поранилась!
Она бросилась искать чистую белую ткань, чтобы перевязать рану.
Но в этот момент в глухой ночи, сквозь завывания метели, распахнулись ворота заднего двора, звеня сорванным замком. Из темноты донеслись торопливые шаги слуги и крик:
— Господин! Срочное донесение из Фэнъяна!
Услышав это, Вэнь Юй почувствовала, как тревога в груди достигла предела. Не обращая внимания на кровоточащий палец, она распахнула дверь и выбежала наружу.
Чжоу Цзинъань с супругой, которые уже легли спать, тоже поспешно накинули одежды и вышли. Взяв из рук слуги срочное письмо, Чжоу Цзинъань пробежался по нему взглядом. Он пошатнулся, бумага выскользнула из его пальцев. Закрыв лицо руками, он разрыдался в голос:
— Мой ван!..
Госпожа Чжоу, увидев это, подхватила письмо. Едва пробежав по строкам, она тоже залилась слезами.
Подняв голову, она увидела Вэнь Юй, которая прибежала из малого двора и теперь в оцепенении застыла у круглых ворот, не смея сделать ни шагу вперед. Госпожа Чжоу зарыдала:
— Вэнчжу… Фэнъян пал…
Ночной ветер трепал длинные волосы Вэнь Юй. Ее лицо стало на три тона бледнее мелкого снега, кружащегося под холодной луной.
— А мой отец-ван? — спросила она.
Чжоу Цзинъань, задыхаясь от рыданий, выдавил:
— Ван и молодой господин… Пэй Сун отрубил им головы и вывесил над городскими воротами Фэнъяна…
Сказав это, он уже не мог сдерживаться и завыл от горя.
Ноги Вэнь Юй подкосились, и она рухнула на колени прямо в снег. Эта новость, подобно рухнувшему небу, выбила из нее душу. В этот миг она даже не могла плакать.
Супруги Чжоу бросились к ней, поддерживая:
— Вэнчжу!
Пальцы Вэнь Юй, впившиеся в снег, побелели от напряжения. Глаза саднило от ледяного ночного ветра, дыхание дрожало.
— Откуда эти вести? — спросила она.
Чжоу Цзинъань понимал, что она не хочет верить в эту жестокую правду. С сердцем, разрывающимся от боли, он горестно ответил:
— Это вести с передовой, от шпионов Юнчжоу.
Холод просочился сквозь костяшки пальцев, дюйм за дюймом проникая в самое сердце Вэнь Юй, словно замораживая всю кровь в ее теле. Держась на последнем усилии воли, она спросила с пугающим спокойствием:
— Где письмо?
Чжоу Цзинъань протянул ей донесение.
Вэнь Юй взяла его и прочла:
«В первый день первого месяца Фэнъян пал. Пэй Сун отрубил головы Чанлянь-вану и его сыну, вывесив их перед городскими воротами Фэнъяна для устрашения прежних подчиненных. Его генерал Син Ле швырнул оземь и насмерть разбил внука-наследника. Супруга Чанлянь-вана покончила с собой, разбив голову о колонну. Супруга наследника, защищая малолетнюю дочь, заточена в Башне Звездочета».
Вэнь Юй приоткрыла рот, словно собираясь закричать от горя, но не смогла издать ни звука. Лишь слезы, крупные, как жемчужины, градом падали на донесение, мгновенно размывая чернила влажными пятнами.
Отец-ван, матушка, старший брат и даже трехлетний Цзюнь-эр…
Никого не осталось.
Вэнь Юй судорожно скомкала письмо. Казалось, тысячи стальных игл вонзились в ее сердце и провернулись там, причиняя такую боль, что перехватило дыхание.
Ее руки непроизвольно вцепились в ворот на груди. Она ничком рухнула на землю. Горячие слезы, катившиеся из глаз, растапливали тонкий слой снега под ней.
Вокруг шевелилось множество губ. Она видела, как заливающиеся слезами Чжоу Цзинъань и госпожа Чжоу что-то говорят ей, но в это мгновение она оглохла ко всем звукам.
Лишь спустя долгое время, когда она немного пришла в себя, до нее донесся голос Чжоу Цзинъаня:
— …Вэнчжу, отдохните эту ночь. Пэй Сун ведет армию на юг, и его натиск неостановим. Юнчжоу… мы не удержим. Вы должны успеть добраться до Южной Чэнь до того, как это случится.
Разум Вэнь Юй оцепенел, она временно потеряла способность соображать и лишь глухо произнесла:
— Пусть господин распорядится обо всём.
Чжоу Цзинъань понимал, что после таких чудовищных вестей ей необходимо побыть одной. Сдерживая собственное горе, он приказал служанкам:
— Отведите вэнчжу в ее покои.
Поддерживаемая госпожой Чжоу и служанками, Вэнь Юй вернулась во внутренний двор. Закрыв за собой дверь, она без сил привалилась к ней спиной и сползла на пол.
Крупные слезы срывались и разбивались о пол, но она по-прежнему не могла разрыдаться вслух.
Ненависть и чувство вины слились в гигантскую, всепоглощающую волну боли, которая захлестнула её с головой. Словно невидимая рука с пронзительным воем тащила ее в бездонную пропасть.
— Почему я так долго задержалась в пути?
— Почему не добралась до Южной Чэнь вовремя?
— Почему не привела подмогу?
Она крепко обхватила колени и широко открыла рот, жадно хватая воздух, но грудь разрывало от боли, мешая дышать.
Если бы за ней не гнались убийцы, если бы она не потеряла свою свиту, если бы торговцы людьми не привезли ее сюда… успела бы она всё изменить?
Вэнь Юй запрокинула голову, позволяя слезам беспрепятственно катиться по щекам и падать на ткань одежды.
Услышав страшную весть, Сяо Ли поспешил к ней. Сквозь резное каменное окно в ограде малого двора он увидел, что в ее комнате царит кромешная тьма.
Он знал, что сегодня ночью она не сможет уснуть. Но до рассвета она вряд ли захочет кого-либо видеть.
Сяо Ли прислонился спиной к ограде и, подняв голову к холодной луне, так и простоял за стеной всю ночь, охраняя ее покой.
Когда начало светать, он стряхнул снег с плеч, перемахнул через стену во двор и постучал. Дверь оказалась заперта изнутри, никто не ответил.
Он обошел дом сзади, приоткрыл окно и с первого же взгляда увидел Вэнь Юй, сидящую на полу у двери и обхватившую колени.
Ее глаза распухли, следы слез на лице еще не высохли. Но он сделал вид, что ничего не замечает, и лишь спросил:
— Хочешь выехать за город на лошади?
Спустя четверть часа Сяо Ли, усадив Вэнь Юй вместе с собой в седло, выехал из северных ворот, оставляя следы копыт на покрытой утренним инеем земле.
Ветер сурового зимнего утра был подобен ножам, вытащенным из ледяных глыб: он с силой хлестал по лицам, причиняя режущую боль.
Высокая фигура Сяо Ли, сидевшего впереди, заслоняла ее от сильных порывов, но капюшон плаща Вэнь Юй всё равно сорвало ветром.
Пронизывающий, ледяной воздух с каждым вдохом врывался в легкие, и на мгновение она даже не смогла разобрать: эта леденящая боль в груди — от ветра или от безмерного горя?
Слезы, выступившие на уголках глаз, безжалостный ветер мгновенно высушил досуха.
Сяо Ли щелкнул кнутом, и конь пустился в галоп по тракту, покрытому инеем и тонким льдом. В суставы пальцев, сжимавших поводья, впилась стужа встречного ветра.
Он опустил глаза и посмотрел на руки Вэнь Юй, крепко сжимавшие ткань его одежды на поясе. От холода они покраснели. Сяо Ли снял с шеи войлочный шарф и обмотал его вокруг своего пояса, укрывая ее руки.
Кони, выращенные в резиденции губернатора, отличались превосходной выносливостью. Проскакав почти полчаса после выезда из города, жеребец даже не выказал усталости. Лишь добравшись до берега реки Вэй, Сяо Ли натянул поводья и остановился.
Даже под защитой шарфа руки Вэнь Юй совсем онемели от холода.
Когда Сяо Ли спрыгнул с седла, она попыталась спешиться сама, ухватившись за луку. Но из-за окоченевших пальцев хватка ослабла, и она полетела вниз. Сяо Ли длинным движением руки подхватил ее, поставил на землю, и лишь убедившись, что она твердо стоит на ногах, убрал руки за спину.
Но Вэнь Юй была настолько раздавлена горем, что не обратила на это внимания.
Сяо Ли, понимая тяжесть на ее сердце, произнес:
— Это река Вэй. Переправишься через нее, проедешь пятьсот ли на восток — и там будет Фэнъян.
В это время на небе только-только забрезжил рассвет. Далекие горы были укрыты снегом, а на поникшем камыше у берегов реки искрился полупрозрачный утренний иней.
Вэнь Юй стояла на берегу. Ветер разметал ее длинные волосы и полы плаща. Из глаз, высохших и болящих от слез, при взгляде на противоположный берег реки, скрытый в легкой дымке, вновь хлынули потоки слез.
Она опустилась на колени и трижды отбила земной поклон в сторону невидимого родного Фэнъяна. Ее худенькие плечи затряслись, и она наконец разрыдалась в голос.
Отныне у нее больше нет ни матушки, ни отца-вана, ни старшего брата.
Пэй Сун, Пэй Сун!
Вся скорбь и боль в вое ветра между небом и землей, в этом душераздирающем плаче, сгустились в два эти сочащихся кровью слова.
Ненависть раздавила в пыль всю горечь и все страдания.
Выплакав всё, Вэнь Юй в тусклом свете рассвета подняла голову и посмотрела на другой берег. Из ее покрасневших глаз больше не вытекло ни слезинки. В них осталась лишь убийственная аура, выкованная в ледяном ветру и утреннем инее:
— Я, Вэнь Цзыюй, клянусь: в этой жизни я убью Пэй Суна и отомщу за эту кровь!
Сяо Ли молча стоял рядом с ней на берегу реки Вэй. Его взгляд сквозь речной туман устремился в сторону Фэнъяна — города, в котором он никогда не бывал.
И, казалось, сквозь этот туман он смотрел на человека, залившего кровью те земли, — на Пэй Суна.
[1] прим.: строки из стихотворения Ван Ханя «Лянчжоуские мотивы»
Добавить комментарий