Моя родная мать умерла, когда я еще был в пеленках. О причинах её смерти во всем поместье Хоу хранили гробовое молчание. Из самых ранних воспоминаний мне помнится один полдень: я лежал в полузабытьи, ни жив ни мертв от сна, а кормилица сидела рядом и, поглаживая меня по голове, шепотом вздыхала, жалуясь служанкам:
— Хоть и родился Дэ-гэ-эр в богатстве да почете, а всё равно малютка несчастный. Мать его была женщиной жестокосердной — вот так, из чистого упрямства и злобы взять и уйти, оставив дитя… Как ему теперь быть? Хоу, может, и души в нем не чает, да ведь он мужчина: у него дела государственные, служба, разве сможет он за мальчонкой вечно приглядывать? Ох-хо-хо…
Проснувшись, я сразу пошел к отцу и спросил, что значит — мама «ушла из упрямства». Отец всегда был человеком добрым и смешливым, но тогда я впервые увидел его в ярости.
— Какая никчемная тварь смеет нести всякую грязь в уши молодого господина?! — прорычал он ледяным голосом.
Меня велели увести играть, но я украдкой вернулся и увидел, как кормилица и служанки стоят перед отцом на коленях и сами бьют себя по щекам. После этого никто и никогда больше не смел упоминать при мне о матери.
Спустя пару дней отец привел меня в свой кабинет и показал картину на стене. На ней была изображена женщина в нежно-зеленом платье; волосы уложены в изящный пучок, лицо — словно присыпанное розовой пудрой, она чуть склонила голову и улыбалась, сжимая в руке веточку лотоса.
— Это твоя мать, — сказал отец и замолчал, не в силах вымолвить больше ни слова. Лицо его было полно такой скорби и тоски, что я не решился ни о чем расспрашивать. Он лишь молча гладил меня по голове, а я во все глаза смотрел на женщину на картине, никак не в силах представить, что она когда-то была живым человеком.
У меня были старшие братья и сестры, но все они относились ко мне холодно, будто я был пустым местом. Во всем огромном доме лишь отец да слуги были добры ко мне. Втайне я пытался представить мамой то кормилицу, то служанку Бичань, которая ухаживала за мной, но в душе понимал: что-то не так. Они ни капли не походили на ту красавицу с картины.
Всё изменилось, когда я встретил Чэнь Сянлань, наложницу, а потом и жену дяди Линя. Стоило мне её увидеть, как сердце моё успокоилось: вот такой и должна быть моя мама.
Сянлань была ко мне необычайно добра. Она разговаривала со мной ласково и нежно, всегда заботилась, тепло ли я одет, сама шила мне одежду, обувь и шапочки. Она учила меня грамоте и всегда выслушивала мои детские печали. Как-то раз мой второй брат, рожденный от законной жены, обидел меня. Он обзывал меня:
— Ты — раб, рожденный рабом! И мать твоя была подлым семенем!
Я пришел в неистовство. Сил справиться с ним в честном бою у меня не хватило, поэтому я выждал момент и ударил его камнем по голове. Он тут же залился слезами от боли. Служанки разняли нас. Отца дома не было, и дело разбирал старший брат; поскольку второй брат сам был виноват, да и я был совсем мал, всё спустили на тормозах.
Я в припрыжку прибежал к Сянлань и во всех красках рассказал о своей «победе», ожидая похвалы. Но, к моему ужасу, Сянлань лишь строго посмотрела на меня и произнесла:
— Марш в угол. Стой и думай над своим поведением.
Я опешил. Хлопая глазами и выпятив губу, я никак не мог понять, в чем провинился. Я смотрел на неё самым жалобным взглядом, на который был способен.
— Хорошенько подумай, в чем ты неправ, — сказала Сянлань. — А позже я с тобой поговорю.
В моем сердце Сянлань была истинной матерью, и я меньше всего на свете хотел её сердить. Тяжело вздохнув, я положил свой деревянный кинжал, опустил голову так низко, как только мог, и поплелся в угол. Плечи мои поникли, я едва передвигал ноги, будто к ним привязали тяжеленые железные цепи. Я шел нарочито медленно, каждые два шага с надеждой оглядываясь назад, но Сянлань оставалась непреклонной. Тогда я окончательно сник, уткнулся лбом в стену и замер в тени угла.
Прошло много времени, прежде чем я услышал её голос:
— Ладно, иди сюда.
Я с облегчением выдохнул, развернулся и бросился к ней, обхватив её за руку:
— Я стоял смирно, не шевелился и не проронил ни слова! Я был очень послушным!
Сянлань погладила меня по голове:
— Наш Дэ-гэ-эр — настоящий храбрец. Как истинный мужчина, сам совершил проступок — сам и ответил за него.
Я тут же просиял:
— Правда? Совсем как мой папа?
Сянлань кивнула:
— Именно так. Ты уже совсем взрослый мужчина.
— О! — я тут же расправил плечи и выпятил грудь.
— А теперь скажи мне, в чем же ты был неправ?
Услышав этот вопрос, я снова понуро опустил голову, теребя пальцами край одежды. В глубине души я всё еще не считал себя виноватым, поэтому долго молчал, не зная, что сказать. Сянлань заговорила первая:
— Твоя вина в том, что обычную словесную перепалку ты превратил в кровавую драку. Запомни раз и навсегда: как бы больно и обидно ни говорили люди, ты должен держать себя в руках. Нельзя гневаться, нельзя пускать в ход кулаки. Если из-за минутной вспышки ты покалечишь человека и навлечешь беду — раскаяние будет уже запоздалым.
— Но он оскорбил мою маму! Я не мог это вытерпеть!
Сянлань притянула меня к себе и, глядя прямо в глаза, тихо произнесла:
— Чужие пересуды — это лишь чужие рты, мы не можем их зашить. Великая гора высотой в десять тысяч чжаней не станет ниже ни на вершок, сколько бы её ни поносили. Бескрайнее море не потеряет ни капли, сколько бы его ни клеветали. Лишь маленький листик улетает прочь, стоит на него подуть. Ты должен обрести твердость духа. Будь как гора — невозмутимым, что бы ни говорили люди. Будь как море — способным вместить в себя любую горечь. Если ты вскипаешь и бросаешься в бой из-за пары язвительных слов — значит, тебе не хватает веры в себя и внутренней стойкости. Если ты не можешь вынести простого злословия, как ты собираешься вершить великие дела в будущем?
Пока она говорила, она ласково умывала меня влажным полотенцем.
— Твоя мать была женщиной гордой и благородной, — прошептала она. — Твои успехи — вот что принесло бы ей истинную радость. Будь она жива, ей бы точно не понравилось, что ты хватаешься за камни. Чем сильнее тебя пытаются задеть, тем спокойнее ты должен быть. Доказывай свою правоту делом, а не кулаками. Понимаешь?
Я прижался к ней, и все колючки в моей душе вмиг разгладились.
Сянлань вытянула мизинец и заговорщицки шепнула:
— Давай договоримся: в следующий раз, что бы ты ни услышал, ты не станешь драться и тем более не опустишься до базарной брани, хорошо?
Я тихо ответил: «Угу», и мы сцепились мизинцами в нерушимой клятве.
С тех пор всякий раз, слыша за спиной шепотки, я вспоминал слова Сянлань. Мой гнев мгновенно гас, и я просто шел дальше, работая над собой. Лишь спустя много лет я осознал, какой бесценный урок она мне тогда преподала.
Позже мой отец взял в жены четвертую сестру дяди Линя, и Сянлань стала моей законной тетушкой. С мачехой у нас особой любви не сложилось, но мы соблюдали приличия и не мешали друг другу жить. Тетушка Сянлань по-прежнему заботилась обо мне: то забирала к себе в столицу, то на полгода увозила в Цзиньлин.
Я обожал бывать у них. Там всегда было так уютно и тепло. Дядя Линь, этот грозный «Тиран», рядом с тетушкой превращался в ласкового кота, нежащегося на солнце. За всю жизнь тетушка родила ему двоих сыновей и дочь, и дядя Линь ни разу — представь себе, ни разу! — не взял наложницу.
Помню, как-то раз один мелкий чиновник, Хань Гуанъе, прислал дяде в подарок неописуемую красавицу. Дядя Линь не придумал ничего лучше, как попытаться всучить её мне. Похлопав меня по плечу, он глубокомысленно изрек:
— Малыш, тебе уже пора познать вкус жизни. У твоего папаши вкус всегда был никудышный — ты только глянь на своих замухрышек-служанок! Дядя тебя любит, забирай эту красотку себе.
Я от неловкости не знал, куда деться, и лишь лепетал:
— Нет-нет, дядя, оставьте её себе, она вам нужнее…
Дядя Линь лишь весело хмыкнул:
— Оставлю я её, как же! Твоя тетушка, может, и промолчит, но на сердце у неё точно станет горько.
Он тяжело вздохнул и добавил:
— Ты еще не был на войне, тебе не понять, что такое узы, скрепленные кровью на поле боя. Мы с твоей тетушкой прошли через жизнь и смерть, я люблю её и ни за что не причиню ей боли. К тому же все эти «свежие бутончики» — лишь забава для глаз. О чем с ними говорить? Ни житейской мудрости, ни образования… Скука! Настоящее тепло и покой дает только та, что сидит рядом с тобой у постели. Вот найдешь свою единственную — тогда и поймешь.
С этими словами он, с видом великого знатока сердечных дел, снова похлопал меня по плечу «мол, эх ты, зелень, никто меня не понимает!» и, насвистывая, вприпрыжку побежал искать тетушку.
Старшего сына тетушки звали Линь Куо. Он был вылит из той же формы, что и дядя, но по натуре — крайне сдержан и рассудителен. Даже в малом возрасте он обладал такой внутренней силой, что внушал невольное почтение. Он никогда не жаловался ни на воинские упражнения, ни на прилежное учение, и позже принял из рук дяди командование, возглавив Линьскую армию.
Когда Куо-гэ-эру исполнилось восемь, тетушка родила дочь — Линь Цзюньжун. Она была прелестна, словно выточена из нефрита и снега, и дядя в ней души не чаял. В пять лет Жун-цзе начали учить игре на цитре. Поначалу её игра напоминала «беспорядочный перебор струн»: каждый щипок, каждый резкий звук отдавался в висках — это было так ужасно, что даже уличный чесальщик хлопка играл бы приятнее. Но дядя, должно быть, совсем оглох от любви: он искренне верил, что Жун-цзе исполняет небесную музыку. Стоило ему освободиться, как он тут же просил: «Дочка, сыграй-ка разок, дай отцу насладиться». Он усаживался в кресло в павильоне Цзяньцю, широко расставив ноги, и в такт музыке покачивал головой, прихлопывая ладонью по колену.
Когда Жун-цзе наконец начала играть более-менее сносно, тетушка родила младшего сына — Линь Сяня. Дядя тогда гордо провозгласил: «Мои сыновья — Линь Куо и Линь Сянь. Один — статен и широк, другой — свободен и празден. В этих именах скрыт глубочайший смысл!». Но Сянь-гэ-эр с детства рос сущим сорванцом, ни минуты не мог усидеть на месте. Лицом он пошел в тетушку, а вот характером и строптивостью — весь в дядю. Вечно он влипал в истории, настоящий маленький «тиран». Все думали, что из такого сорвиголовы выйдет отличный воин, но неожиданно в нем проснулся талант к наукам, и позже он дослужился до главы провинциальной управы — Бучжэнши.
Я был очень близок со всеми тремя детьми дяди, будто они были моими родными братьями и сестрой. В день свадьбы Жун-цзе Куо-гэ-эр был в походе на юго-западе и не успел вернуться, поэтому я, как старший брат, на своих плечах нес её к свадебной повозке. Дядя весь день ходил с красными глазами и украдкой вытирал слезы. Тетушка шепнула мне, что он не сомкнул глаз всю ночь, горько сожалея о том, что не взял зятя «в примаки» в свой дом, а позволил «лучшему выпускнику экзаменов» увезти дочь в чужую семью.
Когда пришла пора и мне жениться, я уже дослужился до чина командующего — чжихуэйши четвертого ранга. Своё звание я добыл мечом и кровью в честном бою. Моя мачеха пыталась вмешаться в выбор невесты. Мы с отцом были холодны друг с другом; он постоянно пропадал на службе и редко бывал дома, предпочитая брать меня с собой в военные лагеря для закалки. Мачеха ничего не могла с этим поделать. Она родила двух дочерей, а долгожданный сын умер во младенчестве. Люди советовали ей не медлить и выбрать одного из детей мужа, чтобы признать своим наследником. Она выбрала меня и хотела найти мне жену из влиятельной семьи, чтобы укрепить своё положение. Тетушка Сянлань узнала об этом и сама занялась моими делами: она лично подыскала невесту и передала список через дядю моему отцу. Тот сразу согласился. Я взял в жены дочь академика Цяо из Академии Ханьлинь. Госпожа Цяо была миловидна, добродетельна и на редкость жизнерадостна. Она знала толк в классике и искусствах, и наша семейная жизнь сложилась на зависть всем.
На второй год после моей свадьбы император скончался, и Наследный принц взошел на престол. Вскоре он своим указом полностью оправдал семью Шэнь, велев вернуть всё конфискованное имущество. Но в роду Шэнь не осталось ни одной живой души, и в конце концов всё это наследство перешло ко мне. Мой отец с тяжелым сердцем поведал мне правду о моем рождении и официально признал мою мать своей покойной женой. Её прах был с почестями перенесен в родовую усыпальницу семьи Юань. Отец сам распоряжался на кладбище. Когда гроб подняли из земли, он нежно коснулся дерева, и лицо его исказилось от боли. Хоть весна была теплой, отец весь дрожал, а губы его побелели.
Моя жена тихо шепнула мне:
— Свекор так страдает… Говорят, в его кабинете много лет висит портрет свекрови. Такая верность и преданность сквозь годы — это истинная любовь.
В её словах слышалось восхищение. Я же молча вылил чашу вина на могилу матери. Я думал о том, что матери вряд ли всё это было нужно — ни посмертное оправдание, ни пышные похороны, ни десятилетия раскаяния отца. Эта несчастная женщина просто хотела жить так, как жила тетушка Сянлань: с мужем и детьми, в простом семейном тепле. Увы, тогда её сердце было полно отчаяния, и она не знала, когда кончатся её муки. Она просто не смогла больше ждать.
Если бы она знала, что однажды имя её семьи будет очищено, как бы она поступила? Если бы она знала, что её сын вырастет достойным человеком, что бы она сделала? Нашла бы она в себе силы не бросать меня и жить дальше?
Увы, в этом мире не бывает «если».
Добавить комментарий