На следующее утро Сянлань, взяв лейку с длинным носиком, вышла в сад. Она поливала цветы, вполголоса читая «Мантру Великой Сострадательности», чтобы успокоить сердце. Наступило лето. Возле камней у ограды пышно расцвели бальзамины, и несколько служанок из главных покоев обступили кусты, обрывая лепестки — они собирались красить ногти.
Сянлань старалась обходить служанок Чжао Юэчань стороной. Быстро закончив с поливом, она, низко опустив голову, потащила тяжелую лейку обратно по тенистой дорожке, как вдруг услышала:
— Сестрица Сянлань! Сянлань!
Она обернулась и увидела Иншуан, старшую горничную Чжао Юэчань. Та стояла за цветочной шпалерой, призывно махала рукой и широко улыбалась. Красавицей Иншуан не была: высокие скулы и острый подбородок придавали её лицу суровости, но сейчас, из-за фальшивой улыбки, её черты казались мягче. У Сянлань похолодела кожа на затылке, но деваться было некуда. Она подошла, смиренно опустив глаза:
— Сестрица Иншуан, вы звали меня? Что-то случилось?
Иншуан, аппетитно похрустывая сушеным фиником, рассмеялась:
— Да что может случиться? Просто увидела тебя, решила парой слов перекинуться.
Она высыпала целую горсть фиников из платка прямо в руки Сянлань:
— Ешь, ешь! Эти финики еще с прошлой осени, их сушили и хранили в больших кувшинах. Только господам в кашу да в супы их кладут, в это время года — вещь редкая, дорогая.
Сянлань попыталась отказаться:
— Раз это такая редкость, лучше оставьте себе, сестрица.
Но Иншуан настойчиво впихнула их ей:
— Дают — бери! У меня еще есть.
Сянлань пришлось принять угощение. Про себя же она подумала: «Неспроста такая любезность: либо козни строит, либо выгоду ищет. Какое зелье Иншуан варит в своем котелке? Господин ведь лично приказал, чтобы наложница Циньлань из-за тяжелой беременности больше не ходила на поклон к законной жене. С тех пор Восточный флигель и главные покои живут как две разные страны — ни мира, ни войны. К тому же Старшая госпожа сейчас вовсю наводит порядок, многих наказали и уволили. Чжао Юэчань притихла, сидит как мышь перед кошкой, носа на улицу не кажет. С чего бы её служанке так любезничать со мной?»
Иншуан видела, что Сянлань молча жует финики и не спешит начинать разговор, поэтому прочистила горло и начала сама:
— Какая же ты работящая, сестрица! С самого утра уже на ногах, цветы поливаешь… В Восточном флигеле, небось, работы невпроворот? Я со стороны гляжу — ты там одна за всех хлопочешь.
Сянлань насторожилась, но ответила с кроткой улыбкой:
— Я ведь только недавно в поместье, молода еще, ничего не смыслю. Всему учиться надо, куда уж мне «за всех хлопотать»? Просто делаю, что велят: матушка-наложница сказала полить — я и полила.
— Молодость — не беда, — продолжала Иншуан. — Я вот тоже не бог весть какая умелица, но при Старшей госпоже уже не первый год. Если чего не поймешь — спрашивай меня, не стесняйся. А если кто обидит — тоже скажи, я в обиду не дам.
Она выждала паузу, надеясь на слова благодарности, но Сянлань лишь глупо улыбалась и теребила край одежды. Тогда Иншуан зашла с другого боку:
— И как там наша матушка Циньлань? Что ест, что пьет? Есть ли у неё какие особые прихоти? Наша госпожа Чжао Юэчань всё сокрушается: мол, тяжело Циньлань дитя носить, хотела бы подарок ей послать, да не знает, чем порадовать.
Сянлань осклабилась в простодушной улыбке:
— Ой, про еду я совсем не знаю, этим не я занимаюсь. Иногда только на кухню за блюдом сбегаю, да и то вечно всё путаю.
Иншуан начала терять терпение. «С виду вроде неглупая, а на деле — дура дурой, — подумала она. — Или, может, хитрая? Ждет, пока я ей куш покрупнее предложу? Её ведь сам господин привел, она точно должна знать его дела».
Она достала из рукава старую серебряную шпильку в форме бабочки и вложила её в руку Сянлань:
— Эту шпильку мне наша госпожа года два назад подарила. Мне в мои годы такое носить уже не к лицу — слишком уж она девичья. Если не побрезгуешь — бери.
Сянлань испуганно замахала руками:
— Что вы, как можно!
Иншуан рассмеялась:
— Да бери, не жалко! У нашей госпожи золота да серебра — завались. На днях она мне золотой браслет подарила. Она, кстати, присматривалась к тебе — говорит, больно ты расторопная да симпатичная. Думала даже у наложницы Циньлань тебя выпросить, чтоб ты в главном доме служила.
С этими словами она силой всучила шпильку Сянлань.
— Ох, госпожа слишком добра ко мне, — пролепетала Сянлань.
Иншуан, наконец, задала главный вопрос:
— А господин наш… он каждый день, когда возвращается, в Восточный флигель заходит?
— Не знаю, каждый ли, — ответила Сянлань. — Иногда заглядывает. Только когда он приходит, его всегда Чуньлин обслуживает. А я что? Я знай себе шью да чай подаю, в передние комнаты носа не сою.
В этот момент Сянлань краем глаза заметила Чуньлин, которая стояла у окна и пристально наблюдала за ними.
— Ой, мне пора! — вскрикнула она. — Спасибо за финики, а шпильку не возьму — не за что мне такие подарки принимать.
Она сунула серебро обратно оторопевшей Иншуан и со всех ног припустила к дому.
Вернувшись в чайную, она только успела поставить лейку, как к ней подошла Чуньлин.
— И о чем это ты там с Иншуан под цветами шепталась? — вкрадчиво спросила она.
Сянлань ответила честно:
— Да Иншуан сперва финиками угощала, потом хвалить начала, всё шпильку серебряную всучить пыталась. Спрашивала, что наша матушка-наложница любит, чем живет, и часто ли господин к нам заходит. Я ей сказала, что я девчонка подневольная, ничего не знаю, а шпильку вернула. Я ведь у наложницы служу, как я могу чужим секреты выдавать?
Сянлань раскрыла ладонь:
— Вот, фиников несколько штук осталось. Попробуйте, сестрица Чуньлин, они вкусные.
Чуньлин холодно усмехнулась:
— Так я и знала, что эти монстры из главных покоев ничего хорошего не замышляют. Знают, что я их за версту не подпущу, так решили на новеньких отыграться. Тьфу на них, совсем совесть потеряли! Вчера Старшая госпожа специально присылала Хунцзянь с укрепляющими снадобьями, спрашивала про здоровье матушки-наложницы, наставляла… Если эти мегеры из комнат законной жены что-то выведают и поднимут шум — нам всем несдобровать. Ты сегодня молодец, правильно поступила. Впредь держись от них подальше. А финики оставь себе, ешь на здоровье. Я пойду помогу матушке собраться на прогулку в сад.
Заметив, что Сяоцзюань протирает оконную раму, она добавила:
— Сегодня день ясный, позже достань из сундуков одеяла — пусть проветрятся на солнце.
С этими словами она откинула занавеску и вышла.
Как только она скрылась, Сяоцзюань тут же повернулась к Сянлань:
— Ишь, «ты сегодня молодец»! Слыхала, каким тоном она это сказала? Вечно важничает, строит из себя главную горничную первого ранга. Ты ведь тоже второго ранга, с чего тебе перед ней лебезить?
Сянлань высыпала все финики в руки подруге:
— Нравится ей быть «главной» — пусть будет. К чему с ней спорить по пустякам?
Сяоцзюань надула губы:
— Она вечно спихивает на меня свою работу, а потом бежит к хозяйке выслуживаться и хвалиться… Сянлань, тебе бы до первого ранга подняться, чтобы её на место поставить, вот тогда бы зажили!
Сянлань запихнула финик в рот подруге:
— Угомонись уже. Даже еда не может закрыть твой болтливый ротик.
Она со смехом потрепала Сяоцзюань по голове и ушла в свою комнату. Остановившись у кровати, она тяжело вздохнула. Пусть жизнь в Восточном флигеле и казалась бесперспективной, она ни за что не стала бы искать союза с законной женой — «с тигра шкуру снимать» себе дороже. Она отпила теплого чая, открыла сундук и достала светло-зеленый жакет, который начала шить вчера, чтобы украсить его декоративной отделкой.
Сяоцзюань, жуя финик, вошла следом и уселась на край кровати, понурив голову:
— Я-то думала, что натерпелась обид у Старшей госпожи, и в Восточном флигеле наконец-то наступит покой. Кто же знал, что не пройдет и пары дней, как эта Чуньлин начнет нам жизнь отравлять.
Сянлань улыбнулась:
— Такова жизнь — мы просто проходим уровень за уровнем. Тебе кажется, что ты одолела Огненную гору и впереди прямая дорога, где можно расслабиться, но стоит перевести дух, как понимаешь: впереди уже закипает новый котел с маслом. Старые беды уходят, новые приходят — и конца этому нет.
Говоря это, она ни на миг не прекращала работу, её игла так и летала, прокладывая ровные стежки.
Сяоцзюань захлопала глазами:
— Конца нет? Тогда жить совсем неинтересно.
«Есть поговорка: «В жизни девять дел из десяти идут не по нашему желанию». Значит, радости остается всего одна-две части. Вот о них и надо думать почаще, а о плохом — поменьше. Будешь меньше брать в голову — на душе станет светлее.
Вспомни, у барышни Хуань я одна работала за троих, терпела вечные придирки, ела и одевалась по остаточному принципу. А здесь? Работы меньше, денег больше, никто на тебя не орет, да еще и хозяйка наградами жалует. Ну, есть у нас Чуньлин, любящая приписать себе чужие заслуги, но разве это сравнится с тем, что было раньше? Пусть забирает все почести, к чему нам эта суета?»
Сянлань перекусила нитку и встряхнула готовое изделие.
Сяоцзюань фыркнула:
— И почему мы должны ей всё отдавать? Я не могу это просто так проглотить… И вообще, что мы тут видим? Ты бы посмотрела на служанок в покоях Старшей господи. Сестрицы Хунцзянь и Люйлань — вот где настоящая власть! Они как «заместители барышень» в этом доме: свои комнаты, свои служанки, жалованье в разы выше нашего. А ты радуешься серебряному колечку от Циньлань? Госпожа дарит своим любимицам браслеты из чистого золота!
Сянлань рассмеялась:
— Ты завидуешь статусным служанкам, а они, небось, завидуют барышням Линь — те едят на золоте, одеваются в шелка, и их ждет блестящее замужество. А барышни Линь, может, завидуют дочерям князей, что родились с титулами, перед которыми все должны склоняться… Если вечно сравнивать себя с другими, можно и с ума сойти. Нужно иметь свой стержень. Чтобы жить счастливо, нужно сначала научиться ценить то, что имеешь.
Видя, что Сяоцзюань всё еще пребывает в недоумении, Сянлань лишь улыбнулась и легонько ущипнула её за щеку.
Сяоцзюань взвизгнула и бросилась на подругу:
— Ах ты! Смеешь приставать к порядочной девушке!
Она принялась щекотать Сянлань, и обе, смеясь, повалились на кровать.
В этот момент из гостиной донесся громкий голос:
— Где все? Куда все подевались?!
Сянлань в ужасе оттолкнула Сяоцзюань, поспешно оправила одежду и волосы. Выбежав в зал, она замерла. На кушетке в форме цветка бегонии, небрежно развалившись, сидел Линь Цзиньлоу. Его чиновничья шапка была брошена на столик рядом, сам он опирался на мягкие подушки с золотым шитьем. На нем был военный мундир, перехваченный расшитым поясом с восемью сокровищами, который подчеркивал его мощную фигуру и широкие плечи. На ногах — парадные сапоги из черного атласа. Он сидел, прищурив глаза, с видом ленивого, но крайне опасного хищника.
Добавить комментарий