Вечером Старый господин прислал матушку-служанку, чтобы позвать кого-нибудь из прислуживающих Линь Цзиньлоу. Сянлань, увидев, что Шуран нет, велела пойти Сюэнин. Вскоре Госпожа Цинь пришла лично. Увидев, что Линь Цзиньлоу спит, она прошла в соседнюю комнату поболтать с Сянлань.
Через некоторое время Линь Цзиньлоу проснулся. Сяоцзюань, спросив разрешения у Сянлань, налила суп, томившийся на малой печи, и принялась кормить Линь Цзиньлоу. Он нахмурился, сделал один глоток и тут же оттолкнул пиалу в сторону, едва не опрокинув ее на пол. С потемневшим от гнева лицом он процедил:
— Разве так прислуживают?! Суп воняет непонятно чем, а ты смеешь нести его мне! Такие тупые, твой господин целыми днями кормит вас, а вы только жрать и умеете?!
Сяоцзюань и так с самого начала страшилась этого поручения, а увидев Линь Цзиньлоу, черного и грозного, словно бог смерти, и вовсе оробела. Она стояла рядом, низко опустив голову, когда Линь Цзиньлоу рявкнул:
— Чего застыла тут, как вестница смерти? Пошла вон!
Услышав это, она поспешно схватила пиалу и бросилась прочь.
Госпожа Цинь и Сянлань услышали шум. Госпожа сказала Сянлань:
— Не обращай на меня внимания, иди сперва проверь его.
Сянлань торопливо вышла и увидела Сяоцзюань, стоящую за дверями спальни с покрасневшими глазами.
— Что случилось? — спросила Сянлань.
Сяоцзюань была обижена до слез:
— Старший господин недоволен супом, говорит, у него странный вкус. Но это же лечебная еда, отвар для восполнения ци и питания крови, он и должен быть таким…
Сянлань утешающе сжала ее руку. Убедившись, что Госпожи Цинь рядом нет, она тихо сказала:
— У него просто такой характер. Разве ты не видела, как сегодня Линцин и Линсу получили от него знатную нахлобучку? На малой кухне приготовили курицу «восемь драгоценностей» без костей, мясо получилось нежным и мягким. Я только что нарвала немного мяса с ножек и сварила кашу с восемью овощами и фруктами для старшего господина. Там еще много осталось, позже заберешь, поедите все вместе. — Немного погодя она добавила: — Иди, налей еще одну пиалу отвара, но больше не попадайся ему на глаза, пусть Хуашань принесет.
С этими словами она вошла в спальню и увидела Линь Цзиньлоу, который от скуки и раздражения валялся на кровати, теребя одной рукой бахрому на одеяле, с мрачным как туча лицом. Сянлань подошла, сначала потрогала его лоб, затем наклонилась и спросила:
— Где болит?
— Где ты пропадала? Почему тебя не было? Оставила эту круглолицую девку прислуживать господину, будто не знаешь, какая она бестолковая!
— Приходила Госпожа, я с ней разговаривала.
— Найдется кому поговорить с Госпожей. В следующий раз отправляй Шуран, а сама сиди здесь со мной.
— …
— Чего молчишь? Я с тобой разговариваю!
— …Тебе сколько лет? Когда в прошлый раз болел братец Дэ, он и то так не капризничал.
Линь Цзиньлоу обиженно промолчал. Лицо его немного прояснилось, но по-прежнему оставалось хмурым. Сянлань сделала вид, что не заметила этого, и выжала полотенце из серебряного таза. Этот таз специально прислал Старый господин: он был склепан из больших листов серебра с деревянной основой внутри, чтобы зимой вода при умывании остывала медленнее. В тазу был налит специально сваренный целебный отвар. Сянлань выжала одно полотенце и протерла синяки на теле Линь Цзиньлоу, а другое приложила к больному месту. Затем она смочила еще одно полотенце в фарфоровом тазу с чистой водой и умыла ему лицо.
В этот момент вошла Хуашань, неся покрытый киноварным лаком, инкрустированный перламутром и золотом поднос, на котором стояла неглубокая белая фарфоровая пиала в форме лотоса с узором из облаков. Сянлань села на край кровати, взяла пиалу, подула на горячий пар и спросила Линь Цзиньлоу:
— Выпьешь немного отвара? Он сварен из превосходных целебных трав, с добавлением лилий, бамбукового гриба и нескольких видов фирменного тофу из лавки «Цзюйвэйчжай». Аромат просто чудесный. Выпей немного, хорошо?
— Чего тут хорошего, — проворчал Линь Цзиньлоу. — Твой господин лежит здесь и пошевелиться не может. До этого было еще ничего, не так болело, а сейчас проснулся — от каждого вдоха все огнем горит. Меня уже тошнит валяться в этой постели: жарко, душно, я хочу…
Сянлань снова осмотрела рану на его груди и сказала:
— Выглядит лучше, не гноится. Наверное, просто действие лекарства прошло, вот и болит. Позже позовем императорского лекаря, чтобы он осмотрел.
С этими словами она взяла чистую тонкую ткань и снова сменила ему повязку. Взяв пиалу, она произнесла:
— Пей, а то остынет. Выпьешь отвар, а потом дам тебе мясной каши.
Линь Цзиньлоу посмотрел на Сянлань. В свете свечей ее лицо было мягким и безмятежным, лик — подобен нефриту, ресницы — как густые веера. На ее коже все еще оставались синяки и припухлости. Посмотрев на нее некоторое время, он вдруг смягчил голос:
— Ты мажешь лицо лечебной мазью? В шкафчике у кровати есть пара отличных коробочек, из самого дворца, еще с бледно-желтыми ярлычками. А если бы мы были в Цзиньлине, у меня там припрятаны такие драгоценные мази, каких даже во дворце не сыщешь.
Сянлань подумала и ответила:
— Я знаю о них. Когда я только пришла служить в дом, Чжао Юэчань плеснула мне в лицо горячим чаем, и старший господин пожаловал мне такую коробочку.
Линь Цзиньлоу промолчал. Он позволил Сянлань ложка за ложкой скормить ему весь отвар. И хотя лечебный вкус казался ему отвратительным, он все съел, стерпев. Затем Линци и Линсу принесли столик для кана, на котором стояла пиала каши и четыре блюдца с закусками. Сянлань скормила ему кашу и велела служанкам убрать столик.
Услышав, что он жалуется на жару, она отодвинула жаровню от кровати, добавила серебряными щипцами пару кусочков угля и сказала:
— Скоро придет императорский лекарь, еще раз осмотрит раны старшего господина… Знаю, что вам плохо, но не вздумайте снова делать лекарям кислое лицо и кричать на них…
С этими словами она поднялась, снова налила ему чашку чая, чтобы прополоскать рот, и поднесла плевательницу, позволив ему, склонив голову, выплюнуть воду. Затем она продолжила:
— Старший господин, этот ваш характер… вам нужно его исправить. Я скажу пару слов, может, и невпопад: зубы у человека твердые, а язык — мягкий. С возрастом зубы постепенно выпадают, а язык остается. Из этого видно, что мягкость живет дольше, а излишняя твердость приносит лишь убытки. Тысяча добрых дел иногда может быть перечеркнута одним-единственным резким словом…
Она искоса взглянула на Линь Цзиньлоу и, увидев, что на его лице нет гнева, успокоилась и продолжила увещевать:
— Вы злитесь и гневаетесь, потому что ваше сердце мечется, как дикий конь, сорвавшийся с привязи. Укротить собственное сердце — это подвиг поважнее, чем командовать многотысячной армией. Слова, брошенные в гневе не разбирая, ранят больнее всего. Как гласит пословица: «Одно доброе слово согреет и в три зимних месяца, а злое слово бросит в дрожь и в июньский зной». «Если сердце доброе, а язык злой — все богатство и слава прахом пойдут».
— Тебе еще хватает совести отчитывать своего господина! Будто у самой характер покладистый. Упрямая, как камень в выгребной яме! Выросла красавицей, а одним словом можешь довести господина до боли в печенках. Небось, забыла уже?
Сянлань поворошила угли в жаровне, обернулась с легкой улыбкой, а затем снова отвернулась и вздохнула:
— Когда я покидала монастырь и возвращалась в мир, наставница сказала, что у меня «непреклонный и строптивый нрав». Тогда я сочла это за похвалу и втайне гордилась собой. А теперь вспоминаю, что наставница произнесла эти слова с глубокой печалью на лице. Должно быть, она уже тогда знала, сколько бед я навлеку на себя из-за этой черты… Но теперь я понемногу меняюсь.
Линь Цзиньлоу смотрел на профиль Сянлань. Его губы дрогнули, но он не смог вымолвить ни слова. В груди вдруг стало тесно и тяжело. Будучи человеком невероятно умным, он прекрасно понимал: добрая половина тех бед, что ей пришлось вынести, исходила от него самого.
Госпожа Цинь всё это время стояла у дверей, чуть приподняв мягкую занавеску и заглядывая внутрь. Она видела, как ее сын неотрывно пялится на девушку, даже не моргая. Стоило Сянлань подняться, чтобы что-то сделать, как взгляд Линь Цзиньлоу неотступно следовал за ней.
Госпожа Цинь молча опустила занавеску.
Вскоре пришел императорский лекарь, осмотрел Линь Цзиньлоу, выписал новый рецепт, добавил еще одну целебную мазь для раны и, заверив, что серьезной опасности нет, откланялся. Госпожа Цинь вошла проведать сына, и Линь Цзиньлоу сказал Сянлань:
— Ты уже ужинала? Иди поешь скорее, здесь ты пока не нужна.
Сянлань вышла в соседнюю комнату. Служанки принесли четыре тарелки с закусками, пиалу блестящего, полупрозрачного круглого риса, блюдце молочных сладостей и пиалу отвара для восполнения ци и питания крови. Сянлань села за столик на кане. Расспросив остальных, она узнала, что они перекусили лишь наспех, и велела накрыть еще один стол прямо на полу. Все уселись в кружок и принялись за курицу «восемь драгоценностей» без костей. Сянлань отдала им свои молочные сладости, а Линсу принесла оставшуюся с утра половину горшка супа. Они шумно и весело поужинали.
Покончив с едой, Сянлань прополоскала рот, вымыла руки и вернулась в комнату Линь Цзиньлоу. Госпожа Цинь поднялась:
— Уже поздно, мне пора возвращаться.
Сянлань пошла следом, чтобы проводить ее. У дверей Госпожа Цинь взяла девушку за руку и сказала:
— Дитя мое, теперь наш старший полностью зависит от тебя.
— Госпожа, будьте покойны, — ответила Сянлань.
Госпожа Цинь покачала головой. Сжимая руку Сянлань, она задумчиво уставилась на пляшущие тени от свечи на лакированном столике. Спустя мгновение она заговорила:
— Мы обе люди прямые, ни к чему нам эти пустые и лживые расшаркивания. Старший уже рассказал мне, что в этой беде он выжил лишь благодаря тебе… Я даже не знаю, что сказать… Раз уж дело дошло до этого, давай поговорим начистоту, как мать с дочерью. Поначалу я тебя недолюбливала: ты была хороша собой, но слишком горда и высокомерна. Раз уж старший положил на тебя глаз, я боялась, что во внутренних покоях больше не будет покоя. Позже, когда ты спасла меня и четвертую барышню, я исполнилась благодарности и стала смотреть на тебя иначе. Но в глубине души все равно думала: ты лишь служанка. Дам побольше серебра, буду относиться благосклонно — и будет с тебя. Если человек таит злобу, как бы искусно он ни притворялся честным, со временем это все равно выплывет наружу. Но я и подумать не могла, что время покажет правду, как в поговорке: «Лишь сильный ветер проверяет стойкость травы, лишь смута в государстве выявляет верных слуг». Ты прекрасно понимаешь, кто относится к тебе по-доброму, а кто нет, и тем ценнее, что, все понимая, ты способна забыть о себе ради других. Ох… дитя…
Госпожа Цинь погладила руку Сянлань. Это был момент искренних чувств: ее глаза увлажнились, и она промокнула их уголком платка.
— Те слова, которыми ты только что увещевала старшего, я слышала. Это правильные слова. Что бы ни говорили другие, старший никого не слушает, кроме Старого господина. Но к тебе он прислушался. Впредь тебе придется почаще наставлять его.
С этими словами она заправила выбившуюся прядь волос за ухо Сянлань и добавила:
— Сегодня я скажу тебе прямо: старший ценит тебя, а в моем сердце ты мне как дочь. Если в будущем он посмеет тебя обидеть, я сама за тебя заступлюсь.
Она сняла со своего запястья пару браслетов и надела их на руку Сянлань.
Сянлань торопливо попыталась отказаться:
— Что вы, я не могу это принять.
Госпожа Цинь с улыбкой возразила:
— Почему же не можешь? Эта пара браслетов — из моего приданого. Я отдаю их тебе, чтобы ты поняла, что у меня на сердце.
Матушка У, стоящая рядом, поспешно подала Сянлань знак глазами и с широкой улыбкой затараторила:
— С этим нужно поздравить Госпожу! Раньше я все гадала, на кого же похожа госпожа Сянлань, а теперь, после слов Госпожи, и впрямь вижу: вы похожи как мать и дочь! Должно быть, это кармическая связь из прошлой жизни. — Она потянула Сянлань за руку: — Чего же ты ждешь, скорее поблагодари Госпожу!
Сянлань ничего не оставалось, как низко поклониться. Госпожа Цинь сказала еще пару ободряющих слов и откланялась. Матушка У специально задержалась на пару шагов и с улыбкой шепнула Сянлань:
— Поздравляю, младшая госпожа. Вы же знаете, какая наша Госпожа проницательная. Только вам и могла выпасть такая милость, о других и речи быть не может.
Сказав это, она поспешила вслед за Госпожой.
Сянлань вернулась в спальню. Линь Цзиньлоу, лежа на кровати, спросил:
— О чем вы там с Госпожой говорили?
Сянлань улыбнулась и ничего не ответила. Она опустила взгляд на пару браслетов, чувствуя, как ее запястья налились тысячецзиневой тяжестью.
Добавить комментарий