Служанка у дверей приподняла занавеску, и в комнату вошла Сюэчжань, старшая горничная старой госпожи Линь. С улыбкой она произнесла:
— Старая госпожа говорит, что старший господин измотан трудами в походах, а Шуран после Нового года пора выдавать замуж. Вот она и прислала двух девушек — обе воспитаны под её личным присмотром.
Линь Цзиньлоу усмехнулся:
— Мне стоит хорошенько поблагодарить бабушку. О такой мелочи, а она всё же помнит.
«Для дома, где до сих пор нет наследника, разве это мелочь?» — подумала Сюэчжань. Она мельком взглянула на Чжао Юэчань — та сидела чернее тучи. Помедлив, служанка спросила:
— Девушки ждут снаружи. Велите им войти, чтобы они могли поклониться хозяевам?
Цзиньлоу кивнул. Сюэчжань откинула полог, и в комнату вошли две служанки лет четырнадцати-пятнадцати, одного роста. Одна была с нежной кожей и хрупким станом, тонкими бровями и узким разрезом глаз; вторая — чуть полнее, статная, с яркими глазами и белоснежной улыбкой. Обе держались с исключительным достоинством. Едва переступив порог, они опустились на колени.
Сюэчжань представила их:
— Эту зовут Кэжэнь, а эту — Ляньсинь. К слову сказать, Кэжэнь — двоюродная сестра Шуран, так что её служба у господина — сама судьба.
Линь Цзиньлоу бегло осмотрел их. Красавиц он видел немало, и хотя эти двое были недурны собой, в них чувствовалась выучка служанок знатного дома — ничего такого, что могло бы его по-настоящему поразить. Просто приятное зрелище.
— Раз это подарок бабушки, они не должны быть как все. Положите им жалование по первому разряду. Позже распорядитесь выделить им отдельную комнату в Западном флигеле.
Ляньсинь, оказавшаяся более смышленой, тут же забила челом:
— Бьем челом старшему господину и госпоже!
Кэжэнь пришлось последовать её примеру, хотя на лице её промелькнуло явное нежелание.
— Отныне будете служить в павильоне Чжичунь, — распорядился Цзиньлоу. Глядя на этих двоих, он внезапно вспомнил о Сянлань и спросил: — А где Сянлань, что жила в Восточном флигеле?
У Чжао Юэчань внутри всё затрепетало, но лицо осталось безучастным.
— Эту негодницу я продала, — небрежно бросила она. — Она воровала украшения из моих покоев.
Линь Цзиньлоу, собиравшийся отхлебнуть чаю, замер. Его взгляд стал острым и пронзительным, когда он повернулся к жене:
— Продала? И кому же?
— Забрала торговка людьми, — ответила Юэчань. — Откуда мне знать, куда её уволокли?
Цзиньлоу холодно усмехнулся. Крышка его чашки с резким стуком опустилась на место:
— Хороша, ничего не скажешь! Вижу, ты совсем распоясалась, раз мои слова для тебя — пустой звук!
Атмосфера в комнате мгновенно накалилась. Сюэчжань невольно втянула голову в плечи, думая про себя: «Вся усадьба знала, что старший господин положил глаз на Сянлань и хотел её возвысить. А госпожа взяла и продала её. С таким-то характером господина, неизвестно еще, что он теперь устроит. Лучше мне поскорее уйти, пока не втянули в их семейные дрязги».
С натянутой улыбкой она произнесла:
— Раз девушки доставлены, я пойду. Старая госпожа ждет моего возвращения. Позвольте откланяться.
И она поспешно ретировалась.
— Я провожу сестру Сюэчжань! — ласково прощебетала Хуамэй и выскользнула следом.
Кэжэнь и Ляньсинь замерли на коленях, не смея пошевелиться. Иншуан, опасаясь, что Линь Цзиньлоу унизит жену прямо при новых служанках, поспешила вмешаться:
— Вы двое, идите за мной.
Девушки робко взглянули на хозяев, поднялись и поспешили за Иншуан.
Чжао Юэчань чувствовала, как внутри всё клокочет от злости. Хуамэй сбежала и вернулась наложницей, старая госпожа навязывает новых девиц… Если бы кто другой посмел так отчитывать её при слугах, она бы уже устроила скандал, но с Линь Цзиньлоу она не смела идти на открытый конфликт. Лишь язвительно бросила:
— И что с того, что я продала служанку? У тебя из-за этого сердце разболелось? В павильоне Чжичунь хозяйка — я, и я имею право наказывать вороватых девчонок! Когда Цинлань умерла, ты и слова не проронил. Даже по возвращении не зашел благовония зажечь. Видать, зря она на тебя надеялась, когда помирала с твоим ребенком во чреве…
Не успела она договорить, как свист ветра полоснул воздух — раздался звонкий «хлопок». Пощечина была такой силы, что Чжао Юэчань повалилась на столик, стоявший на кане. Пиалы с чаем и блюда с фруктами с грохотом посыпались на постель и на пол. Юэчань было уже не до них: перед глазами поплыли золотые искры, в ушах зазвенело, а половина лица мгновенно онемела от жгучей боли.
Лишь спустя время она пришла в себя. Прижимая ладонь к щеке, она с неверием уставилась на Линь Цзиньлоу.
— Ты… ты ударил меня? — всхлипнула она, и слезы хлынули градом.
Лицо Линь Цзиньлоу было ледяным. Он молча сверлил её тяжелым взглядом.
— Ты совсем загордился! — закричала Юэчань. — Тебя полгода дома не было, и первое, что ты сделал по возвращении — поднял руку на жену!
Она хотела броситься на него с кулаками, но побоялась. В бессильной ярости она принялась швырять на пол оставшиеся тарелки и чашки.
Линь Цзиньлоу шагнул вперед и, схватив Юэчань за ворот платья, притянул к себе. Его голос, не слишком громкий, но пропитанный первобытной жестокостью, прозвучал зловеще:
— Дрянь! Ты прекрасно знаешь, как не стало Цинлань и того ребенка! Я храню тебе «лицо» только из уважения к семье Чжао, так что не ищи себе лишних бед.
Увидев в его глазах жажду крови и нескрываемую ярость, Юэчань не на шутку испугалась. Плач её стал тише, она лишь прерывисто всхлипывала:
— Откуда мне знать?.. Она сама споткнулась и потеряла ребенка, при чем тут я? Какая же я несчастная… — и она горько зарыдала.
Линь Цзиньлоу лишь холодно усмехнулся. Разжав пальцы, он отбросил её на кан и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.
Тем временем Хуамэй, воспользовавшись предлогом проводить Сюэчжань, покинула главный дом. Дойдя до ворот двора, она не спешила возвращаться. Она долго стояла в саду, отрешенно глядя на старое дерево сливы. Служанка Сицюэ вынесла ей плащ из зеленого атласа на меху и осторожно набросила на плечи:
— Госпожа наложница, не стойте на ветру, не ровен час простудитесь.
«Госпожа наложница?» — пронеслось в голове Хуамэй. Да, наконец-то. Из «подаренной начальством девки» она выслужилась до госпожи наложницы. Опираясь на руку Сицюэ, она медленно направилась к Восточному флигелю. В комнате уже горела жаровня, разливая приятное тепло. Хуамэй прилегла на кровать, а Сицюэ ловко поднесла ей медную грелку для рук с тлеющими углями.
— Уголь, полагающийся нам по уставу, еще не выдали, — заговорила служанка. — Это я выпросила у старух на кухне. Пользуйтесь пока этим, госпожа.
Хуамэй медленно обвела комнату взглядом. После смерти Цинлань это место пустовало. Обстановка осталась прежней: кровать под балдахином с занавесками абрикосового цвета, расшитыми цветами и птицами; в углу — туалетный столик из сандала; у кровати — изящная тахта «кушетка красавицы», устланная на зиму парчой с вышивкой. На полках красовались безделушки, и даже картина «Прохлада в лотосовом пруду» на стене висела на том же месте.
Всё выглядело так же, как при жизни наложницы Лань. Благодаря ежедневной уборке здесь не было ни пылинки, будто в комнате кто-то жил день за днем.
Раньше, заходя сюда, Хуамэй не раз с завистью смотрела на это роскошное убранство. Когда-то Цинлань вот так же лежала на кровати, а на столике рядом, на хрустальном блюде, лежали свежие фрукты, сладости и теплый чай с соком. Госпожа Го и Чуньлин суетились вокруг неё, а Сянлань и Иньде шили для неё одежду! Цинлань тогда сияла от счастья, угощая её то одним, то другим лакомством.
Хуамэй тогда улыбалась в ответ, но в душе её кипела горечь. Её крохотная каморка в Западном флигеле была размером с боковую комнату здесь. Мебели — раз-два и обчелся, а те немногие украшения она выпрашивала у Линь Цзиньлоу, когда тот был в хорошем расположении духа. И хотя еды и одежды ей хватало, лучшие фрукты и сладости до неё не доходили. Вокруг Цинлань всегда крутилась толпа слуг, а подле Хуамэй была одна лишь Сицюэ.
Тогда она и подумала: «Почему такая глупая и неотесанная женщина, как Ван Цинлань, заслужила такое счастье?! Я намного умнее, красивее и лучше понимаю мужские желания. Настанет день, и я займу этот Восточный флигель!»
С тех пор как в её доме случился пожар, Хуамэй знала: простое возвращение в поместье Линь не принесет ей ничего хорошего. Она решила пойти ва-банк. Прихватив уцелевшие страницы из злополучного гроссбуха Чжао Юэчань, она велела брату отвезти её прямиком в лагерь к Линь Цзиньлоу.
Увидев её, Линь Цзиньлоу был поражен. Хуамэй, обливаясь слезами, поведала ему историю о том, как Ван Цинлань погибла из-за того, что нашла этот гроссбух — одна смерть за две жизни. Она рыдала, рассказывая, как ради спасения этих страниц её собственный дом был предан огню, и молила господина о милости.
Услышав это, Линь Цзиньлоу пришел в неописуемую ярость. Его глаза налились кровью, он раз за разом выплевывал проклятия: «Дрянь!», имея в виду жену. Он оставил Хуамэй при себе, и она ежедневно прислуживала ему.
Хуамэй втайне ликовала, надеясь, что этот шанс позволит ей забеременеть и триумфально вернуться в дом Линь. Однако вскоре у Цзиньлоу появилось «новое увлечение», и он позабыл о ней. Тем не менее, он стал относиться к ней теплее, чем прежде, осыпая подарками — шелками и драгоценностями, которые присылали ему подчиненные.
Вернувшись в поместье, она ожидала, что Цзиньлоу немедленно расправится с Чжао Юэчань, но тот лишь «раздал по пятьдесят палок» обеим сторонам, не выказав Хуамэй особого почтения.
Госпожа наложница тяжело вздохнула. Теперь она наконец-то заняла Восточный флигель, но в душе всё равно чувствовала пустоту. Сицюэ, видя, как хозяйка замерла с отсутствующим видом, обеспокоенно позвала:
— Госпожа наложница, госпожа наложница?
Хуамэй очнулась лишь после нескольких окликов.
— Вам нездоровится, госпожа? — спросила служанка.
Хуамэй покачала головой и вдруг спросила:
— В Восточном флигеле хорошо, не так ли?
— Разумеется, здесь чудесно! — закивала Сицюэ. — Почему вы спрашиваете?
Хуамэй закрыла глаза:
— Ничего. Мне тоже кажется, что здесь очень хорошо.
Раз уж она добилась своего, она не будет такой дурой, как Ван Цинлань, и не позволит себя погубить. Она намерена наслаждаться богатством и почетом в доме Линь всю жизнь!
Линь Цзиньлоу вышел из покоев и, увидев ждавшую его Шуран, распорядился:
— Найди тихое место и приготовь алтарь. Я хочу помянуть наложницу Лань.
Шуран отвела его в уединенную комнатку в задней части двора. Там было пусто и холодно. В центре стояли поминальные таблички Цинлань и её нерожденного ребенка.
— Господин и госпожа велели поставить их здесь. Поскольку вы, старший господин, еще не совершали обряда, мы устроили отдельную молельню, — пояснила Шуран. Она зажгла благовония и подала их в руки Цзиньлоу.
Линь Цзиньлоу трижды поклонился, вонзил палочки в курильницу и, присев на корточки, стал жечь жертвенные деньги. Шуран тихо прикрыла дверь и осталась караулить снаружи.
Глядя на пляшущие языки пламени, Цзиньлоу чувствовал, как щемит сердце при мысли о Цинлань и их погибшем ребенке. Он был человеком искушенным, познал немало женщин, многие из которых были куда краше Цинлань. Но Цинлань в свое время выбрала для него сама госпожа Цинь, и она отличалась от других своей кротостью и безграничным послушанием. Он баловал её чуть больше остальных, хотя и нельзя было сказать, что это была великая любовь. Тем не менее, они были близки, и её внезапный уход причинил ему боль. Но больше всего его терзала мысль о ребенке, погибшем так несправедливо.
Он бы давно вышвырнул эту дрянь Чжао Юэчань из дома, но ситуация при дворе была шаткой. Семью Линь пытались вытеснить из круга влияния, и ему приходилось затаиться. Род Чжао, напротив, сейчас был в фаворе. Опрометчивый шаг мог обернуться катастрофой для всего клана Линь. У него были великие планы, и сейчас оставалось лишь подавлять в себе ярость, наблюдая за временным триумфом жены.
— Дрянь! — прошипел он под нос.
Он поднял глаза на поминальные таблички. Свет огня окрасил его лицо и щетину на подбородке в багровые тона.
— Подождите еще немного, — тихо произнес он. — Не пройдет и года, как я отомщу за вас.
Добавить комментарий