В итоге Цинь Фань и Янь Фужуй общими усилиями вытащили болтавшуюся в воздухе братию. Даосам не удалось уйти без потерь: пока они барахтались, одна из лоз лопнула, и Пань Цинянь из школы Таоюань сорвался вниз. Всё вышло в точности по словам Шэнь Иньдэн — он рухнул на каменные пики, распоров живот, и его кровь напитала «детей и внуков» Алого Зонта.
Как это называть? Производственная травма? Какое оправдание придумают Цан Хун и остальные для семьи погибшего? В голове Цинь Фана царил хаос. Пока он пребывал в оцепенении, из внутреннего грота вышла Сы Тэн. Не удостоив взглядом ни даосов, ни Цинь Фана с Янь Фужуем, она молча направилась к выходу.
То пресловутое поглощение демонической сущности Чисаня — «четвертое дело» — очевидно, было завершено.
Поддавшись неясному порыву, Цинь Фань заглянул во внутренний зал. Пригвожденная к стене Шэнь Иньдэн пугающе напоминала ту Сы Тэн, которую он увидел впервые: обтянутый кожей скелет, выпученные пустые глазницы, застывший взгляд мертвеца.
Он долго смотрел на неё, а затем тихо вышел.
Даосы пребывали в крайнем волнении. За исключением профессора Бай Цзиня, который не был отравлен, каждый задавался одним и тем же вопросом:
— Снимет ли госпожа Сы Тэн проклятие теперь?
Когда Цинь Фань и Янь Фужуй вернулись на постоялый двор, сумерки уже окутали небо. Сы Тэн успела привести себя в порядок: новое ципао, новые туфли на каблуках. Она велела хозяину вынести кресло-качалку на балкон второго этажа и теперь сидела спиной к лестнице, мерно покачиваясь и созерцая горные виды за окраиной деревни.
Мужчины, не желая разговаривать, присели на ступенях, каждый погруженный в свои мысли. В это время от Шань Чжигана пришло сообщение: «Всё еще в мяоской деревне?»
Цинь Фань ответил: «Да».
Едва «конвертик» улетел адресату, Янь Фужуй внезапно вскочил и решительно направился к Сы Тэн. Цинь Фань не оборачивался, но слышал его слова:
— Госпожа Сы Тэн, вы говорили, что госпожа Шэнь — демон, и я это знаю. Но она всегда выглядела как человек, говорила как человек. Я… мне всё кажется… что я убил человека.
За всю жизнь он и котенка не обидел. В кино истребление нечисти выглядело праведным и вдохновляющим делом, но столкнувшись с этим наяву, он понял — всё иначе. Шэнь Иньдэн была неотличима от людей: она так же говорила, так же боялась. Тот глухой звук, с которым стрела вошла в её грудь, до сих пор заставлял его тело неметь.
Если бы она развеялась черным дымом или превратилась в увядший гриб, ему было бы легче. Но нет — она истекала кровью, билась в конвульсиях и умирала совсем как человек.
Янь Фужую казалось, что он совершил обычное убийство.
Цинь Фань затаил дыхание, ожидая ответа Сы Тэн.
Она лишь лениво хмыкнула, а затем спросила:
— Шэнь Иньдэн убила Вафана?
Янь Фужуй запнулся:
— Да.
— Должен ли убийца платить жизнью за жизнь?
— …Должен.
— Тогда раз ты убил ту, что заслуживала смерти, о чем тут сокрушаться?
В душе Цинь Фана смешались горечь и смех. Сы Тэн была мастером слова: чтобы заткнуть такого, как Янь Фужуй, ей не требовалось больше трех фраз. И верно — Янь замолчал, а затем побрел обратно. Усаживаясь рядом, он пробурчал под нос:
— И то верно.
Посидев немного, он шепотом подтолкнул Цинь Фана:
— Я вижу, ты тоже сам не свой. Может, поговоришь с госпожой Сы Тэн? По-моему, она очень здраво рассуждает.
Цинь Фань лишь покосился на него:
— Со мной всё в порядке.
Около десяти вечера настоятель Цан Хун привел всех даосов. В тесном дворике гостевого дома столпилось восемь человек, заняв почти всё пространство. Сы Тэн сделала вид, что не замечает их, продолжая мерно качаться в кресле под аккомпанемент скрипучего «скрип-скрип» старого дерева.
Цан Хун чувствовал себя крайне неловко и умоляюще посмотрел на Цинь Фана. Тот не собирался злорадствовать и напомнил Сы Тэн:
— Настоятель Цан Хун пришел.
Сы Тэн даже не сбилась с ритма качания:
— Пусть говорит оттуда.
«Пусть говорит оттуда» — это означало, что она даже не позволит ему подняться на балкон.
Высокомерная и холодная, сегодня она действительно имела полное право унижать старика.
Цан Хун долго колебался, прежде чем заговорить вкрадчивым, почти заискивающим тоном:
— Госпожа Сы Тэн, мы виноваты перед вами за сегодняшнее… Эта тварь… Чисань оказалась слишком коварной, обвела нас вокруг пальца. Мы сами виноваты, что не разглядели её сути. Просим вас проявить великодушие и не держать зла. В конце концов, это дело благополучно завершилось…
Сы Тэн негромко рассмеялась. Она поднялась и подошла к перилам, лениво опершись на них руками — поза была безупречно изящной.
— Настоятель Цан Хун, вы в начальную школу ходили? Сочинения писали? Как их оценивал учитель?
Старик растерялся. Он с детства был в монастыре; наставник учил его грамоте и канонам, но не искусству словесности.
— Я не получала формального образования, — продолжала Сы Тэн, — но даже я знаю, что в тексте должна быть главная мысль. Вы столько разглагольствуете: извиняетесь, ругаете Чисаня за хитрость, просите о великодушии… Но ведь всё это сводится к одному вопросу — к «Яду лианы», верно? Что ж, чтобы вы не томились в неведении, отвечу прямо: я не сниму проклятие.
Все ждали, что после её «прямого ответа» наступит хэппи-энд. В конце концов, она добилась своего, разве не должна она быть в добром расположении духа? Но эта фраза прозвучала как гром среди ясного неба.
После секундного гробового молчания Ма Цюян первым взорвался от негодования:
— С какой стати?!
Сы Тэн картинно удивилась:
— С какой стати? Мастер Ма, вы лицом похожи на мясную тефтельку, неужели и в голове у вас один свиной фарш? По плану Шэнь Иньдэн вчера вся эта орава даосов должна была пойти на корм грибам. Кого вам благодарить за то, что вы сейчас целыми и невредимыми стоите здесь?
— Я невольно спасла толпу людей, которые замышляли моё убийство. Мне и так тошно от этого факта, а вы еще смеете заикаться о снятии яда? Я демон и не собираюсь множить добрые дела. Боюсь, если внезапно стану святой, мне будет трудно адаптироваться к жизни.
Цан Хун был раздавлен. Он прекрасно понимал, что этот визит — добровольное унижение. Но когда на кону жизнь, гордость отходит на второй план. Он до последнего надеялся, что, переступив через себя, сможет выторговать спасение…
И вот — пощечина. «Я не сниму проклятие».
Наступил тупик. Спустя мучительную минуту Дин Дачэн, выпрямив спину, бросил:
— Пошли отсюда. Хватит позориться.
Северянин с его прямым и взрывным характером первым направился к выходу. Остальные, видя безнадежность ситуации, тоже начали нехотя двигаться. С одной стороны, они чувствовали свою вину, с другой — что они могли сделать Сы Тэн?
Только Цан Хун остался на месте. Когда остальные уже были у ворот и обернулись, его тело мелко задрожало, и он вдруг с глухим стуком рухнул на колени.
Сы Тэн осталась бесстрастной:
— Мне немало лет, перевалило за сотню. Поклон младшего по чину я вполне заслужила.
Губы Цан Хуна дрожали, голос прерывался от слез:
— Госпожа Сы Тэн, если на сердце у вас неспокойно и вам нужно на ком-то сорвать злость — заберите мою жизнь. Мне за семьдесят, для меня это уже не важно. Но пощадите моих собратьев. Я сам втянул их в эту мутную воду. Мастер Пань уже погиб в горах. Из оставшихся: мастер Дин — простой таксист, у него дома жена и дети. Мой внук Ван Цянькунь вообще ни в чем не виноват…
К концу он уже не мог говорить от рыданий. Застыв на мгновение, он начал неистово биться лбом о камни. Бам, бам, бам. Удары были тяжелыми. На очередном замахе его тело вдруг странно замерло в неестественной позе, словно его перехватила невидимая рука. Цинь Фань сначала удивился, но в следующую секунду понял: это работа Сы Тэн.
Ей больше не нужно было выпускать лозы. Демоническая сила, отнятая у Шэнь Иньдэн, начала действовать.
— У демонов нет человеческого сердца, — произнесла Сы Тэн. — Оставьте эти слезливые сцены для других. Проклятие я не сниму, но если вы будете со мной сотрудничать, я сделаю так, что до конца ваших дней оно не проявится.
Цан Хун замер с приоткрытым ртом, не понимая. Профессор Бай Цзинь сообразил быстрее всех, в его голосе послышалось возбуждение:
— Это как с ВИЧ! Инкубационный период может длиться десять лет, и всё это время человек живет обычной жизнью, пока болезнь не перейдет в активную фазу. Госпожа Сы Тэн может контролировать яд. Если она запечатает его до конца ваших жизней, то…
Если яд будет дремать в теле до самой смерти от старости, то какая разница, есть он там или нет? Жизни ничего не угрожает.
Цан Хун задрожал от волнения:
— Госпожа Сы Тэн, что я должен сделать?
Сы Тэн долго смотрела на него, а затем коротко бросила:
— Поднимайся сюда.
Сы Тэн задала настоятелю один вопрос:
— Где были захоронены мои останки после того, как в 1946 году мастера Цю Шань, Ли Чжэнъюань и Хуан Юй убили меня в Шанхае?
Где захоронены?
Цан Хун помнил, что после смерти Сы Тэн лицо мастера Цю Шаня было суровым. Он заявил, что во избежание беды тело демона должно быть сожжено.
Труп облили керосином. Пламя взметнулось выше человеческого роста. Цю Шань одну за другой бросал в огонь фу-талисманы, приговаривая: «Ошибка тридцатилетней давности сегодня наконец исправлена».
Цан Хун тогда был совсем мал. Наставник Ли Чжэнъюань держал его рядом; мальчик слышал каждое слово, но ничего не понимал. Он помнил лишь, что когда огонь погас, лицо Цю Шаня было бледным и страшным, как у мертвеца.
Всё дерево превратилось в пепел, который ветер разносил, словно хлопья черного снега отчаяния. Остался только обугленный скелет.
Кости торчали в разные стороны, ребра отчетливо проступали сквозь сажу. Пустые глазницы казались бездонными, а ряд зубов застыл в издевательском оскале, будто мертвец вот-вот заговорит.
— «Я вернусь».
Цан Хун смотрел, разинув рот, пока наставник Ли не накрыл его глаза ладонью. В наступившей темноте он услышал голос Цю Шаня:
— Нет, я заберу кости в Цинчэн, чтобы наложить печати. И её истинное тело — корень лианы — нужно выкопать и забрать с собой. Нельзя оставлять ни единого шанса.
Шел последний месяц 1946 года. Словно сама судьба вмешалась: в день, когда они покидали Шанхай с останками Сы Тэн, небо было беспросветно серым, а город окутал густой туман. Видимость была не больше двадцати метров; тени прохожих казались блуждающими призраками.
Все были погружены в свои мрачные думы. Смеркалось, они проезжали мимо низких хижин, когда внезапно хлынул ливень. Маленький Цан Хун, укрывшись промасленной бумагой, сидел на краю телеги и жевал маньтоу. Он помнил, как поперхнулся и охрипшим голосом попросил воды у наставника Ли. Тот как раз наклонился со флягой, когда в небе раздался оглушительный грохот, и огромный багровый огненный шар разорвал пелену тумана.
Вспышка была ослепительной, земля содрогнулась. От грохота Хуан Юй тут же потерял сознание. Огненная волна ударила в лица, телегу перевернуло взрывной волной. Маленький Цан Хун с криком покатился по земле. Всё заволокло едким черным дымом, от которого он едва не задохнулся.
Когда он пришел в себя, кругом царил хаос: топот сотен ног, крики боли, запах крови и авиационного топлива. Под проливным дождем то тут, то там вспыхивали и гасли огни пожаров. Цан Хун в ужасе ползал по грязи, пока его не подхватил на руки Хуан Юй.
Много лет спустя, уже став взрослым, Цан Хун изучил архивы и узнал, что произошло в тот вечер.
Это было 25 декабря 1946 года, Рождественская ночь. Из-за густого тумана и ливня три самолета, летевшие из Чунцина в Шанхай, разбились одновременно. Один принадлежал Центральной авиакомпании, два других — Китайской авиакомпании. Погиб 81 человек, выжило лишь 13. Эта трагедия вошла в историю гражданской авиации как «Черная рождественская ночь Шанхая».
В той невообразимой неразберихе и панике мародерство было обычным делом. Когда группа Цю Шаня наконец собралась вместе, они с облегчением обнаружили, что никто не ранен. Но вскоре выяснилось: большая часть багажа, включая деревянный сундук с останками Сы Тэн, бесследно исчезла.
Когда настоятель закончил рассказ, Сы Тэн долго молчала. Эта тягостная тишина затянулась до тех пор, пока старинные напольные часы в гостевом доме не начали отбивать время.
Бом… Бом… Бом…
Полночь.
Добавить комментарий