Прошел еще один день. Се Чжэн от нечего делать шел прочь из академии после занятий. Лю Сюань, словно верный пес, следовал за ним по пятам, разве что хвостом не вилял.
— Брат Се, в прошлый раз ты так ловко метал стрелы в кувшин , что забрал главный приз на открытии павильона Цзиньсю! Пацан из семьи военачальника Ху так и застыл с открытым ртом. Пойдешь в этот раз на охоту?
Весеннее солнце сияло ярко, его теплые лучи пробивались сквозь листву и рассыпались бликами на изысканном лице юноши. На его ресницах, темных, как вороново крыло, заиграли отсветы, а черные зрачки в лучах света казались чуть светлее, хотя взгляд по-прежнему оставался ленивым.
Он коротко бросил:
— Не пойду.
Охота для кучки изнеженных сынков знати обычно ограничивалась окраиной угодий, где они ради счета подстреливали пару лесных кур или зайцев. Это было больше похоже на детские игры. Се Чжэн не желал тратить время на подобные забавы.
Лю Сюань почесал затылок с растерянным видом:
— Но я уже заключил пари с тем парнем из семьи Ху… Брат Се, если ты не пойдешь и я проиграю, все мои тайные накопления — целых двадцать лянов серебра — улетят в трубу…
Се Чжэн даже не взглянул на него:
— Это твои трудности.
— Эй, брат Се, ты… — Лю Сюань собрался было продолжить свои уговоры, но заметил, что Се Чжэн внезапно прищурился, глядя в одну точку, а затем широким шагом направился в ту сторону.
Лю Сюань проследил за его взглядом и увидел ту самую девчушку, которую встречал раньше. С маленькой матерчатой сумкой для свитков через плечо, она ждала в тени дерева у входа в верхние классы. Ее огромные черные глаза обрамляли густые, длинные ресницы, а пухлые щечки розовели на белом лице — она была похожа на нежный комочек рисового теста. Вот только в этот раз ее прическа — два «пучка» — почти совсем развалилась, а в уголке глаза виднелась тонкая царапина, словно от ногтя.
Сердце Лю Сюаня екнуло. Неужели это опять дело рук его непутевого братца? В нерешительности он замер, выбирая между желанием сбежать и необходимостью пойти и разузнать всё, но в итоге всё же заставил себя последовать за Се Чжэном.
Едва приблизившись, он услышал вопрос Се Чжэна:
— Как это случилось?
Тон его был непривычно холодным. Лю Сюань украдкой взглянул на лицо друга: Се Чжэн смотрел сверху вниз на малявку, которая была намного ниже его. Трудно было понять, сердится он или просто раздражен, но настроение у него явно было паршивое.
У Лю Сюаня на душе кошки скребли от страха, но девочка, казалось, ни капли не боялась юношу.
— Подралась с новичком в академии, — ответила она.
Се Чжэн нахмурился:
— С кем?
Чанъюй опустила голову и принялась носком сапога рисовать круги на земле.
— Вроде по фамилии Ци. Я слышала, как слуга называл его наследником .
Брови Се Чжэна сошлись на переносице еще сильнее.
По фамилии Ци? Недавно в северо-западные земли в качестве императорского посланника прибыл Гун-ван . Он привез указ о пожаловании Се Линьшаню титула Гуаньшань-хоу.
Он присел перед ней на корточки:
— Тот, с кем ты схватилась — наследник Гун-вана?
Чанъюй вцепилась руками в подол рубахи и, не поднимая головы, сухо ответила:
— Не знаю. Наверное.
Лю Сюань, поняв, что это не проделки его тупого брата, тут же засучил рукава:
— Да плевать, какой он там важный родственник императора! Обижать маленькую девочку — это последнее дело. Идем, брат Се, добьемся справедливости для нашей младшей сестренки Чанъюй!
Чанъюй не шелохнулась. У Се Чжэна, который неплохо изучил ее характер, дернулось веко.
— В каком состоянии ты его оставила? — спросил он.
Чанъюй прошептала:
— У него кровь пошла. И зуб выпал.
Се Чжэн прижал пальцы к переносице.
Лю Сюань тоже не ожидал, что эта милая на вид девчушка окажется такой свирепой. Он ошарашенно посмотрел на друга:
— Что теперь делать, брат Се? Гун-ван — родной дядя императора. Получается, твоя сестренка избила кузена самого государя…
Се Чжэн лихорадочно обдумывал выход из ситуации. Болтовня Лю Сюаня только раздражала его.
— Да замолчи ты! — рявкнул он, вскинув взгляд.
Лю Сюань тут же притих и даже изобразил, как запечатывает рот.
Се Чжэну было не до него. Он снова обратился к Чанъюй:
— Из-за чего вы повздорили с наследником Гун-вана?
Девочка поджала губы и промолчала. Из-за того, что она стояла с опущенной головой, ее длинные ресницы почти полностью скрыли глаза. Солнечные блики играли на них, отбрасывая веерообразную тень на веки.
Нахмурившись, Се Чжэн спросил:
— Не могла же ты напасть первой?
Чанъюй покачала головой.
Се Чжэн постарался набраться терпения:
— Раз уж ты влипла в неприятности, мне нужна причина, по которой ты пустила в ход кулаки. Только тогда я смогу всё уладить. Если дело примет скверный оборот, простыми извинениями твоих родителей перед Гун-ваном мы не отделаемся.
Девочка продолжала упрямо сжимать губы, но уголки ее глаз уже начали краснеть.
Спустя долгое время она произнесла:
— Скажу только тебе. Одному.
Се Чжэн бросил взгляд на Лю Сюаня, и тот послушно отошел подальше. Юноша посмотрел на обиженную малявку:
— Ну, говори.
Пальцы Чанъюй, вцепившиеся в подол, сжались еще сильнее. Наконец она выдохнула:
— Он пытался стащить с меня штаны.
У Се Чжэна словно кровь вскипела, а в голове загудело.
— Что?! — выкрикнул он.
Он не сдержал голоса, отчего проходящие мимо ученики и стоящий в отдалении Лю Сюань удивленно оглянулись.
Се Чжэн подавил ярость в сердце. Оглядев девочку, одетую в дорожный халат для верховой езды — хуфу[1], он постарался говорить тише:
— Как это вышло?
Глаза девочки покраснели еще сильнее, но она упрямо сдерживала слезы.
— Я учусь боевым искусствам у отца, поэтому ношу хуфу. Он смеялся над тем, что я хожу в мужской одежде, и кричал, что я точно мальчишка. Когда я пошла в комнату для переодевания Дунси , чтобы переодеться, он со своими слугами преградил мне путь. Сказал, что снимет с меня штаны, чтобы проверить, пацан я или нет…
В голосе девочки наконец послышались всхлипы:
— Мне было страшно, поэтому я не сдержалась и ударила со всей силы.
Се Чжэн большим пальцем смахнул слезинки, которые она тщетно пыталась удержать.
— Правильно сделала, — мягко произнес он.
Малышка подняла глаза и в оцепенении уставилась на юношу.
Теплый и ласковый ветерок шевелил черные волосы и полы халата юноши. Он спросил:
— Кто еще знает об этом?
— Я ушла переодеться посреди урока стрельбы, — ответила девочка. — Там был только он и два его прихвостня.
Голос Се Чжэна оставался таким же мягким, но в нем прозвучали пугающие нотки:
— Он успел… стащить их?
Чанъюй покачала головой:
— Когда они потащили меня в угол, я их сразу побила, и они заревели.
Се Чжэн заправил выбившуюся прядь ей за ухо и обронил:
— И хорошо. Если бы он посмел, я бы выколол ему глаза.
Он слегка похлопал ее по плечу:
— Не бойся, всё уже позади.
Долго сдерживаемый страх наконец прорвался наружу, и Чанъюй, услышав слова утешения, расплакалась:
— Но… его отец — ван. Я ведь навлекла беду?
Се Чжэн продолжал вытирать ее слезы.
— Будь его отец хоть самим императором, — холодно отрезал он, — это не дает ему права творить такие бесчинства.
Гнев в его сердце еще не утих, и он строго наказал:
— Больше никому об этом не рассказывай. Если другие узнают, что он пытался сорвать с тебя штаны, то неважно, преуспел он или нет — тебе в будущем не останется ничего другого, кроме как выйти за этого мерзавца замуж.
Девочка, казалось, не шутя испугалась, ее губы плотно сжались, а в глазах снова заблестели слезы.
Сердце Се Чжэна смягчилось, и он заговорил тише:
— Не бойся, я сам со всем разберусь.
Он подозвал Лю Сюаня:
— Присмотри за моей сестрой. Отведи ее в трактир семьи Сюй, мне нужно уладить кое-какие дела.
Лю Сюань почесал затылок:
— Брат Се, уже поздно, ты куда собрался?
— Не твое дело, — бросил Се Чжэн.
В итоге Лю Сюань отвел Чанъюй в трактир семьи Сюй. Те двадцать лянов серебра, что он еще не успел проиграть на охоте, пошли на свиную рульку в соевом соусе.
Он заказал целую гору фирменных блюд, но девочка не притронулась ни к одному кусочку. Она прильнула к окну и с тоской смотрела в сторону академии.
Лю Сюань пытался ее утешить:
— Не переживай за брата Се. Даже если тот пацан — наследник Гун-вана, сейчас великий генерал Се и господин Вэй — важнейшие люди при государе. К тому же великий генерал только что получил титул Гуаньшань-хоу. Если брат Се скажет, что ты его сестра, Гун-ван, будучи человеком смышленым, не станет раздувать скандал.
Девочка промолчала, всё так же не отрываясь от подоконника.
Лю Сюаню стало любопытно:
— Ты и правда так толкнула наследника Гун-вана, что он упал и выбил зуб?
Чанъюй наконец покачала головой.
— Значит, он обо что-то ударился? — не унимался Лю Сюань.
Девочка сжала свой маленький кулачок и честно ответила:
— Я его ударила.
Лю Сюань:
— …???
Помолчав немного, он вдруг выпалил:
— Слушай… сестренка Чанъюй, а ну-ка ударь меня разок.
Чанъюй замотала головой.
Но Лю Сюань, снедаемый упрямым недоверием, продолжал настаивать:
— Да ладно тебе, я выдержу! Бей смелее!
Когда Се Чжэн пришел в трактир семьи Сюй, он застал Чанъюй, послушно сидящую на табурете, и Лю Сюаня, чье лицо распухло, как свиная голова. Тот прикладывал к щеке смоченный в холодной воде платок.
Увидев Се Чжэна, он невнятно промямлил:
— Брат Се, ты пришел…
Се Чжэн, нахмурившись, осмотрел заплывшее лицо Лю Сюаня:
— Ты что, по пути опять с кем-то подрался?
Лю Сюань неловко усмехнулся:
— Да нет… Сестренка Чанъюй сказала, что одним ударом выбила зуб наследнику Гун-вана, вот я и попросил ее проверить силу на моем лице.
Се Чжэн посмотрел на него как на законченного дурака.
Лю Сюань поморщился от боли и, прижимая мокрый платок к щеке, тихо зашипел:
— Я и не ожидал, что у сестренки Чанъюй такой тяжелый удар. Почти как у тебя, брат Се…
Когда Се Чжэн отодвинул табурет и сел рядом с Чанъюй, она, неловко перебирая пальцами, прошептала:
— Я не нарочно…
Тот ведь сам настаивал, вот она и ударила.
Се Чжэн фыркнул и, глядя на Лю Сюаня, отрезал:
— Нечего виниться, он сам напросился.
Лю Сюань, не желая, чтобы девочка расстраивалась, зашипел сквозь зубы:
— Точно, на самом деле не так уж и больно… К утру отек спадет…
Видимо, боль была нешуточной, потому что рот у него перекосило. Он обратился к Се Чжэну:
— Брат Се, раз ты здесь, я, пожалуй, пойду…
Ему нужно было срочно приложить какое-нибудь лекарство, боль была нестерпимой.
Се Чжэн посмотрел на заставленный едой стол, отвязал от пояса кошель и бросил его Лю Сюаню:
— Сходи к лекарю.
Лю Сюань поймал кошель и, почувствовав его тяжесть, расплылся в улыбке, что при его распухшей щеке и заплывшем глазу выглядело крайне комично:
— Спасибо, брат Се.
Когда Лю Сюань ушел, Се Чжэн спросил Чанъюй:
— Почему ты не притронулась к еде? Не нравится?
Девочка молча кивнула.
Се Чжэн поднялся:
— Тогда я отведу тебя на Западный рынок, погуляем.
Чанъюй, вцепившись в завязки своей сумки для свитков, продолжала сидеть неподвижно.
Се Чжэн наклонился и ущипнул ее за щеку:
— Капризничаешь?
Девочка покачала головой и, поджав губы, тихо спросила:
— А как же… наследник Гун-вана?
Рука Се Чжэна, ущипнувшая ее за щеку, переместилась на макушку. Он ласково взъерошил ее и без того растрепанную прическу:
— Не волнуйся, я со всем разобрался.
Чанъюй посмотрела на него с сомнением.
Се Чжэн усмехнулся:
— Не веришь мне?
Девочка снова покачала головой, и ее мягкие, рассыпавшиеся волосы нежно коснулись тыльной стороны ладони Се Чжэна.
Се Чжэн слегка оторопел, а затем пробормотал:
— Совсем забыл заплести тебе волосы как было…
Соорудив у неё на макушке два нелепых пучка-«шишечки», юноша протянул ей руку:
— Идем.
Чанъюй ухватилась за его ладонь и спрыгнула с табурета. Нескладные пучки на её голове забавно покачивались в такт шагам, придавая девочке ещё более трогательный и простодушный вид.
На Западном рынке в основном торговали скотом — волами и лошадьми, но здесь же можно было найти седла, хлысты, мечи и рогатки. Раньше Чанъюй гуляла только по Восточному рынку, где были цветочные лавки и кондитерские, так что на Западном она оказалась впервые.
Се Чжэн сводил её везде: они и из лука стреляли, и в кувшин стрелы метали.
Поначалу Чанъюй ещё была погружена в свои невеселые думы, но вскоре окончательно увлеклась игрой. Они выиграли целую гору призов: воздушных змеев, фарфоровые фигурки, маленькие барабаны. А под конец Се Чжэн даже взял её с собой на ипподром и промчал несколько кругов верхом.
Когда они собрались уходить, солнце уже клонилось к горизонту.
Девочка так набегалась, что её начало клонить в сон, а ноги гудели от усталости. Пройдя совсем немного, она уселась на придорожный каменный тумбу-столб и наотрез отказалась идти дальше:
— Я чуточку отдохну и пойду.
Се Чжэн посмотрел на неё — голова девочки уже бессильно клонилась на грудь, как у клюющего зерно цыпленка. Он похлопал себя по карманам и с досадой вздохнул:
— У меня не осталось ни единого медного гроша. Я даже конную повозку нанять не смогу, чтобы отвезти тебя домой.
Чанъюй, которая едва могла разлепить веки, пробормотала:
— Я сама… сама дойду.
Се Чжэну было и смешно, и жалко её. Вспомнив всё, что ей пришлось пережить сегодня, он погладил её по макушке, присел перед ней и сказал:
— Забирайся. Я донесу тебя.
Чанъюй посмотрела на спину юноши — для неё она казалась уже достаточно широкой и надежной. Поколебавшись мгновение в борьбе с дремотой, она всё же прижалась к нему.
Се Чжэн нес её на спине, шагая по залитой закатными лучами улице. Слушая её ровное дыхание за спиной, он тихо вздохнул:
— И что же я буду делать с такой маленькой занозой, когда уйду в военный лагерь?
Чанъюй проспала до самого утра. За завтраком матушка была всё так же ласкова и спокойна, а отец лишь перекинулся с ней парой слов о делах в гарнизоне. О происшествии с наследником Гун-вана — ни слова.
Девочка потихоньку выдохнула.
Похоже, родители не знают, что она выбила зуб принцу крови. Она только гадала, как Се Чжэну удалось это скрыть.
В академии на утренних занятиях она была рассеянна: ей не терпится дождаться перемены, чтобы сбегать в верхние классы к Се Чжэну и расспросить его о вчерашнем.
Едва урок закончился, она сорвалась с места, но её окликнула соседка по парте:
— Чанъюй, Чанъюй, ты слышала?! Вчера этого несносного задиру, наследника Гун-вана, поколотил молодой хоу! А потом он сорвал одежду с него и двух его прихвостней и вышвырнул их на улицу прямо голышом! Позорище-то какое на весь город! Говорят, этот наследник теперь и носа в академию не высунет.
Чанъюй застыла. Не успев вымолвить ни слова, она сжала кулачки и со всех ног помчалась к верхним классам.
Подоконники в верхнем отделении были высокими, поэтому ей пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь.
Старшие ученики, заметив мелькающую в окне тень, сначала напряглись, но, увидев, что это не надзирающий учитель, расслабились. Кто-то крикнул:
— Эй, чья это сестренка там заглядывает?
Эту академию построили на средства семьи Се, и почти все офицеры гарнизона присылали сюда своих детей. В верхних и нижних классах училось много братьев и сестер.
Место Се Чжэна пустовало. Лю Сюань, заметив девочку, вышел к ней:
— Ищешь брата Се?
Чанъюй кивнула.
Отек на лице Лю Сюаня сегодня немного спал, но огромный синяк всё ещё красовался на щеке. Он произнес:
— Брат Се сегодня не пришел. Про историю с наследником Гун-вана я тоже слышал.
Он с недоумением посмотрел на Чанъюй:
— Как же он тебя обидел? Ты ему зуб выбила, а брат Се ещё и разукрасил его, раздел и на улицу выкинул… Говорят, вчера вечером ванфэй Гун со слезами на глазах примчалась в поместье Се требовать справедливости. Думаю, брату Се не избежать суровой порки.
Услышав это, Чанъюй тут же развернулась и бросилась назад.
— Ты куда?! — крикнул ей вслед Лю Сюань.
— Домой! — донеслось в ответ.
Когда она прибежала в свой класс, учитель уже был на месте со свитком «Лунь Юй» в руках:
— Сегодня мы приступаем к изучению главы «Сюэ Эр».
Заметив замершую в дверях Чанъюй, он мягко сказал:
— Скорее садись на место.
В академии она всегда была прилежной: пусть иероглифы у неё выходили не очень, она никогда не прогуливала и прилежно выполняла задания. Учителя любили эту тихую и старательную девочку.
Чанъюй обхватила живот руками и постаралась придать лицу максимально страдальческое выражение:
— Учитель, у меня живот болит.
Она почти никогда не лгала. Учитель, глядя на это очаровательное создание и помня её примерное поведение, ни на секунду не усомнился в её словах.
— Тогда я велю проводить тебя домой, — сразу отозвался он.
Чанъюй кивнула, подхватила свою сумочку и вышла из академии вслед за наставником.
Когда конная повозка проезжала мимо резиденции Се, Чанъюй попросила возницу высадить её здесь.
Тот замялся:
— Но… барышня, мне велено довезти вас до самого дома.
Чанъюй с самым серьезным видом ответила:
— Моя матушка сейчас в гостях у дядюшки Се, я иду к ней.
Возница успокоился и уехал только тогда, когда увидел, как она вошла в главные ворота поместья Се. Слуги у ворот уже знали Чанъюй, ведь она с матерью часто бывала здесь. Увидев девочку с её маленькой сумочкой через плечо, привратник с улыбкой спросил:
— Барышня Мэн, зачем пожаловали?
Чанъюй покрепче ухватилась за ремешок сумки:
— Я пришла повидаться со старшим братом.
Привратник, заискивающе улыбаясь, ответил:
— Молодой хоу натворил дел, и хоу наказал его плетьми. Сейчас он стоит на коленях в храме предков. Может, заглянете в другой раз?
Услышав это, Чанъюй непроизвольно плотно сжала губы:
— Я должна его увидеть.
Привратник замялся:
— Хоу приказал никого не пускать к храму предков. Барышня Мэн, не ставьте меня в неловкое положение.
Чанъюй тут же переменила просьбу:
— Тогда я хочу видеть тетушку.
На этот раз препятствий не последовало.
— Позвольте, я велю кому-нибудь проводить вас? — предложил слуга.
Но Чанъюй уже шагала вперед:
— Не нужно, я помню дорогу.
Миновав внутренние ворота, она вышла к развилке. Одна тропинка вела во внутренние покои, другая — к западному флигелю, но если свернуть в сторону, можно было выйти к храму предков. Чанъюй бывала в поместье много раз и хорошо знала эти лазейки.
Она прокралась к храму в обход. У главных дверей стояла стража, поэтому девочка обошла здание сзади, к самой стене. Сняв сумочку, она сначала просунула её в лаз для собак, а затем и сама осторожно протиснулась следом.
Ранняя весна была суровой. Се Чжэн вернулся вчера вечером и получил от Се Линьшаня десять ударов плетью. С тех пор он не выпил ни капли воды и всю ночь простоял на коленях в одном тонком халате. У него начался сильный жар. Голова гудела, а колени пронзала тягучая боль.
Сквозь забытье ему послышался тихий скрип дверных петель.
Се Линьшань запретил кому-либо навещать его, приносить еду или воду. Мать, посчитав его поступок с наследником Гун-вана слишком дерзким, тоже не стала заступаться. Кто еще мог прийти в храм предков?
В лихорадочном бреду Се Чжэн горько усмехнулся про себя, даже не размыкая век. Но со спины донеслись шаги, которые замерли прямо перед ним. Маленькая ладошка коснулась его лба — её кожа была неожиданно прохладной и нежной.
Се Чжэн приоткрыл глаза и увидел девочку, которая сейчас должна была быть на занятиях. Она смотрела на него, нахмурив брови:
— У тебя жар! Я позову кого-нибудь!
Чанъюй хотела было бежать наружу, но он перехватил её за запястье:
— Не смей.
Из-за лихорадки его голос охрип, а в чертах лица читалась смертельная усталость.
— Но ты болен! — встревоженно воскликнула девочка. Она попыталась высвободить руку из его пальцев, горевших как раскаленное железо. — Дядюшка Се наказал тебя за то, что ты побил того принца, верно? Я пойду и всё расскажу дядюшке! Это он первым начал меня обижать!
Юноша не разжал пальцев на её запястье. Превозмогая головную боль, он сурово отчитал её:
— Глупая… Разве я не говорил, что об этом нельзя рассказывать?
Чанъюй растерялась:
— Даже дядюшке и тетушке?
— Я уже проучил того жирного уродца и его подпевал, — отрезал он. — Они не посмеют и пикнуть. Я побил его и вышвырнул голышом на улицу — считай, отомстил за тебя. Это наказание того стоило.
Чанъюй увидела на его спине пятна крови, проступившие сквозь разорванную плетью одежду. В носу у неё защипало:
— Ты должен был рассказать дядюшке правду.
Се Чжэн был совсем слаб, его глаза медленно закрывались.
— Глупая… — пробормотал он. — Сказал нельзя, значит нельзя. Если об этом узнают ван Гун с женой, они могут нагло потребовать твоей помолвки с этим свиным рылом, чтобы замять дело. Это погубит твою репутацию, понимаешь? Я должен был принять это наказание на глазах у всех, чтобы успокоить их. Зачем расстраивать матушку и старика правдой?
Чанъюй смотрела на жуткие рубцы на его спине. Сглатывая слезы, она спросила:
— Сильно болит? У меня есть снадобье, я помажу.
С тех пор как она начала учиться владеть саблей, на её теле постоянно появлялись синяки и царапины. В сумочке, помимо свитков, у неё всегда лежала бутылочка с лекарством от ран. Чанъюй достала её и принялась очищать раны. Кровь уже успела запечься, и обрывки ткани прилипли к плоти. Стоило чуть потянуть, как кожа отрывалась вместе с одеждой.
Девочка стала понемногу смачивать ткань водой из фляги, чтобы осторожно отделить её. Но даже так Се Чжэн не сдержал глухого стона.
— Очень больно, да? — прошептала она, не зная, что делать. — Я буду еще нежнее…
Лицо Се Чжэна раскраснелось от жара, на лбу выступила испарина. Он приоткрыл глаза:
— Ты одежду снимаешь или панцирь с улитки? Слишком медленно.
С этими словами он сам рванул присохшую к кровавым ранам ткань. На коже снова выступили капли крови, но он лишь бросил:
— Мажь.
Пока Чанъюй сыпала целебный порошок на раны, её губы были плотно сжаты.
— Столько крови…
Се Чжэн закрыл глаза. От нестерпимой боли его прошиб пот.
— Не больно, — выдавил он сквозь зубы.
Когда раны были обработаны, то ли от выступившего пота, то ли от холода, лихорадка скрутила его еще сильнее.
Он всё равно не позволял Чанъюй позвать людей, хотя сам уже почти превратился в пылающий уголь и в бреду твердил, что ему холодно.
Чанъюй укрыла его своим маленьким плащом, но, похоже, это не помогало. Восьмилетняя девочка не знала, как сбить жар, и, слыша его жалобы на холод, просто присела рядом. Она взяла его руку в свои, согревая её дыханием и растирая ладони.
Когда госпожа Се пришла навестить сына в храм предков, она увидела, что дети уснули, прижавшись друг к другу.
Позже госпожа Се подшучивала над сыном: мол, хоть и получил порку, но зато будущая жена сбежала с уроков, чтобы навестить его — оно того стоило.
Се Чжэн впервые заговорил с матерью со всей серьезностью:
— Матушка, Чанъюй уже подрастает. Прошу вас, не шутите так больше. Я отношусь к ней только как к сестре.
В детстве он не понимал, что значит «взять в жены», и, слушая шутки матери, думал лишь о том, что в доме просто появится ещё одна младшая сестренка, о которой нужно заботиться. Теперь же он взрослел и, видя, как растёт эта девчонка, не мог воспринимать всерьёз те праздные речи, что вели между собой госпожа Се и мать Чанъюй.
Госпожа Се не ожидала от сына такого официального ответа. Она на мгновение замерла, а затем кивнула:
— Хорошо-хорошо, я запомнила.
Выйдя из комнаты с пустой чашей из-под лекарства, она увидела Чанъюй, стоящую у двери с коробочкой в руках. Госпожа Се не знала, сколько та успела услышать, но, решив, что в силу малых лет девочка всё равно ничего не поймёт, с улыбкой окликнула её:
— Чанъюй, пришла навестить брата Се Чжэна?
Девочка послушно кивнула.
— Он только что выпил лекарство, иди к нему, — добавила госпожа Се.
Чанъюй кивнула, перешагнула через порог и вошла во внутренние покои. Се Чжэн, прислонившись к подушкам, кашлял. Увидев её, он болезненно произнёс:
— Сядь вон там, у стола. Не подходи близко, а то простудишься от меня.
Чанъюй не послушалась. Она поставила коробочку на низкий столик у кровати и отступила на несколько шагов:
— Слышала, у тебя нет аппетита. Я купила тебе засахаренные апельсиновые корки.
Се Чжэн негромко рассмеялся:
— Надо же, ты сама купила мне подарок?
Чанъюй промолчала. Она посидела немного на расшитом табурете и вдруг невпопад произнесла:
— Спасибо.
Улыбка сползла с лица Се Чжэна:
— Ты тоже лихорадку подхватила? Жар в голову ударил?
— Будешь ругаться — всё расскажу тетушке Се, — буркнула Чанъюй.
Се Чжэн покосился на неё:
— Если не хочешь, чтобы тебя ругали, не неси чепухи.
— Даже поблагодарить нельзя… — пробормотала девочка.
Се Чжэн холодно усмехнулся:
— Сколько раз я вытаскивал тебя из передряг, и когда это ты меня благодарила? Мэн Чанъюй, перед кем ты тут строишь из себя чужую?
Девочка притихла, опустив голову. Спустя время она глухо спросила:
— Се Чжэн, ты ведь будешь моим братом всю жизнь?
Се Чжэну её поведение показалось странным:
— Разве что мои родители родят мне ещё одну сестрёнку. А так — кто у меня ещё есть, кроме тебя?
Чанъюй теребила кисточки на одежде. Когда она подняла голову, на лице её была улыбка:
— Тогда договорились! Ты мой брат на всю жизнь!
Се Чжэн решил, что малявка просто напугана историей с наследником ван Гуна. Он дважды кашлянул и усмехнулся:
— Конечно.
Раньше девочка редко обращала на него внимание, но в этот раз, уходя, она обернулась у дверей, улыбнулась и помахала рукой:
— Се Чжэн-гэге, до свидания!
Госпожа Се, принёсшая новую порцию отвара, увидела это и улыбнулась сыну:
— Смотрю, Чанъюй стала к тебе намного ближе. Раньше она тебя так ласково не звала.
Се Чжэн молча смотрел ей вслед. Эта девчонка… что-то с ней не так.
Долго раздумывать ему не пришлось — за Великой стеной снова началась война. Се Линьшань и Вэй Цилинь выступили в поход той же ночью. Новый правитель Бэйцзюэ, желая укрепить свою власть и усмирить непокорных вождей, повел войска на приступ Цзиньчжоу.
Натиск врага был стремительным. Перед уходом Се Линьшань приказал начать эвакуацию горожан, а домашним гвардейцам велел сопроводить госпожу Се в столицу.
Как назло, в тот день пошёл весенний дождь. Конные повозки с трудом продвигались по размокшему тракту. Колесо одной из грузовых повозок завязло в грязи; стражники в бамбуковых шляпах и соломенных накидках-дождевиках с криками толкали его. Госпожа Се и Мэн Лихуа сами вышли из повозок, чтобы посмотреть, в чём дело.
Чанъюй, убаюканная шумом ливня и громом, дремала внутри. Вдруг яркая вспышка молнии осветила нутро повозки, и она увидела человеческую тень. Кто-то откинул занавеску и смотрел на неё.
Чанъюй протёрла глаза, решив, что ей померещилось. Поняв, что это не сон, она торопливо сказала:
— Твоя простуда ещё не прошла, нельзя под дождь. Заходи скорее в повозку…
— Передай матушке, что я ушёл в Цзиньчжоу.
Юноша перебил её. Чанъюй застыла на месте:
— Но в Цзиньчжоу идёт война…
Юноша улыбнулся ей и вскинул серебряную алебарду в руке:
— Именно потому, что там идёт война, я и должен быть там.
Он слегка склонил голову и при неверном свете висящего в повозке стеклянного фонаря внимательно посмотрел на неё.
— Ухожу, — бросил он.
Затем резко рванул поводья и, сжимая в руке длинную алебарду, исчез в ночном дожде.
Чанъюй вернулась в столицу. Новое письмо от Се Чжэна пришло лишь спустя три месяца.
Он писал, что война в Цзиньчжоу идет успешно, однако в этот раз натиск Бэйцзюэ был необычайно яростным. Враги затихли почти на десять лет, и теперь это противостояние грозило затянуться надолго.
Ещё он упомянул, что встретил в армии мастера, который искусно делает луки из рога. Он попросил изготовить для неё маленький лук и надеялся, что к осени сможет передать его с оказией в столицу.
Сменялись зимы и лета. В деревянном ларце Чанъюй, где она хранила северные письма, незаметно скопилась внушительная стопка листов.
Тот изящный лук из красного дерева она получила, но со второго года письма стали приходить всё реже. Чаще всего вести о Се Чжэне она узнавала из уст госпожи Се.
То он снова отличился в бою, то сразил очередного прославленного полководца Бэйцзюэ, то едва не взял в плен принца…
Годы утекали, словно речная вода на восток, и расстояние между ними становилось всё больше.
Когда Чанъюй исполнилось десять лет, нынешний император, славившийся своей мудростью и почитанием как военных, так и гражданских искусств, решил поддержать женское образование. В Императорской академии Гоцзыцзянь открыли классы для благородных девиц.
Чтобы подать пример, государь велел всем принцам и принцессам отправиться на обучение в Гоцзыцзянь. Чиновники и генералы, не желая ставить правителя в неловкое положение, один за другим поспешили отправить туда своих дочерей подходящего возраста.
Узнав, что Чанъюй пойдет учиться в Гоцзыцзянь, госпожа Се искренне за неё обрадовалась. У неё не было собственных дочерей, и к Чанъюй, которую она знала с пеленок, она относилась как к родной.
Обсуждая это с Мэн Лихуа, она не переставала хвалить нового канцлера Академии:
— Нынешний глава Гоцзыцзянь — личность выдающаяся. Это сам старый господин Гунсунь! Говорят, Его Величество несколько раз посылал высокопоставленных сановников просить его оставить затворничество, но тот всякий раз вежливо отказывал. Лишь когда государь во время поездки на юг лично навестил дом Гунсуней в Хэцзяне, старый господин наконец уступил.
— Семья Гунсунь из Хэцзяня… Представляешь, какой у них багаж знаний? В их библиотеке можно найти списки даже тех редких книг, что давно исчезли из мира! То, что государь сумел привлечь такого мудреца — истинное благо для всей Великой Инь!
Так Чанъюй проучилась в Гоцзыцзянь несколько лет. Поскольку на уроках верховой езды и стрельбы из лука она неизменно получала высший балл «цзя», Ци Шу и другие знатные барышни, не способные даже лук натянуть, постоянно с жалобным видом просили её о помощи.
За эти годы столичные девицы признали её своей близкой подругой и не забывали присылать ей приглашения на каждое поэтическое собрание.
Несмотря на годы учебы, Чанъюй всё так же мучилась головной болью, стоило ей взяться за стихи, поэтому в большинстве случаев она старалась вежливо отказываться.
В тот день она, по обыкновению, собиралась отклонить приглашение на праздник любования цветами в поместье Цзиньвэнь-хоу. Однако Ци Шу непременно хотела пойти: она жаловалась, что на банкете не будет никого из близких подруг, и умоляла Чанъюй составить ей компанию.
Мэн Лихуа, узнав, что дочь согласилась пойти, очень обрадовалась. Поддразнивая младшую дочь, она сказала:
— Вот и славно. В начале года тебе исполнится пятнадцать лет, наступит время совершеннолетия «цзицзи». Пора бы уже и к женихам присматриваться.
Чанъюй, тиская пухлые щечки младшей сестренки, лишь отмахнулась:
— Ещё рано, матушка!
Мэн Лихуа, глядя на дочерей, рассмеялась:
— Вовсе не рано. Кажется, только вчера ты сама была малюткой вроде нашей Нин-нян, вечно влипала в неприятности, а молодой хоу бегал за тобой и всё улаживал. А оглянуться не успели — ты уже взрослая барышня.
Пока Чанъюй играла с маленькой Чаннин, Мэн Лихуа принялась перебирать одежду в сундуках:
— На днях пришло письмо от вашего отца. Пишет, что в очередной битве одержана великая победа, на северных границах наконец стало спокойно. Имя молодого хоу теперь гремит на всю страну. В этот раз он приедет в столицу вместо твоего дядюшки Се для получения наград.
Движения рук Чанъюй, игравшей с сестрой в «ниточку», на мгновение замерли. Она рассеянно отозвалась:
— Угу.
Чаннин недовольно надула губки:
— Сестрица, сестрица, ты ошиблась!
Мэн Лихуа с улыбкой заметила:
— Матушка попозже поиграет с тобой, Нин-нян. А твоей старшей сестре нужно идти на цветочный праздник в дом Цзиньвэнь-хоу, пускай пойдет переоденется.
Чаннин тут же захлопала ресницами:
— А Нин-нян можно пойти?
Мэн Лихуа покачала головой.
— Почему-о-о? — Личико малышки сразу погрустнело.
Мэн Лихуа присела и легонько коснулась кончика её носа:
— Вот когда наша Нин-нян немного подрастет, тогда и пойдет…
Праздник цветов в поместье Цзиньвэнь-гуна, как и ожидалось, был шумным и многолюдным.
Талантливые юноши и прекрасные девы состязались в знании винных правил, слагали оды и стихи — атмосфера была в высшей степени утонченной.
Ци Шу, похоже, искала кого-то в толпе, но, не найдя, быстро заскучала. В итоге они с Чанъюй забились в уголок, наблюдая, как другие барышни демонстрируют свои таланты.
Несмотря на юный возраст, Ци Шу принадлежала к тому же поколению, что и нынешний император, поэтому даже императрица при встрече называла её «принцессой-гунчжу». Никто из гостей не смел выказать ей неуважение.
Однако супруга Цзиньвэнь-гуна сегодня твердо вознамерилась выступить в роли свахи. Она предложила барышням написать на деревянных дощечках половину стихотворения, не указывая своего имени. Затем служанки должны были отнести их на мужскую половину, чтобы молодые таланты выбрали понравившуюся дощечку и дописали вторую часть.
Эта затея пришлась барышням по душе: передача дощечки никого не обязывала, и даже если бы стих никто не закончил, это не считалось позором. К тому же, по дописанным строкам можно было судить о таланте и каллиграфии кавалера.
Раз уж хозяйка дома предложила такую забаву, Ци Шу сочла невежливым отказываться.
Ци Шу тоже не была сильна в поэзии. Они с Чанъюй долго ломали головы и чесали затылки, переглядываясь в поисках вдохновения, и в конце концов с трудом выдавили из себя по две строчки.
Закончив, Ци Шу передала дощечки служанке из поместья Цзиньвэнь-гуна и намеренно высокомерно бросила:
— Когда станете собирать эти плашки обратно, принеси их сначала мне. Я сама найду свою.
Служанка поспешно закивала в знак согласия.
Как только та отошла подальше, спесь с Ци Шу мигом слетела, и она, понурив плечи, шепнула Чанъюй:
— Заберем их первыми. Даже если никто не допишет наши стихи, об этом позоре никто не узнает.
Однако, когда деревянные дощечки принесли обратно и Ци Шу нашла свою, вся её угрюмость мгновенно испарилась. Её глаза и брови так и сияли от радости, которую невозможно было скрыть.
Чанъюй же, глядя на свои две едва сносные строчки, под которыми теперь красовался изящный и четкий каллиграфический почерк, лишь нахмурилась.
Ци Шу заглянула в её дощечку и лукаво подмигнула:
— Посмотри, какой почерк — чистый, благородный! И слова подобраны не пустые. Тот, кто это написал, явно большой талант. Я думаю, тебе, А-Юй, стоит с ним познакомиться.
Чанъюй покачала головой:
— Пожалуй, не стоит. Нет у меня дара к этим изящным искусствам…
Ци Шу ещё раз впилась взглядом в дочерние строки, и вдруг выражение её лица стало странным:
— Погоди-ка… Тебе не кажется, что этот почерк подозрительно похож на почерк того зануды Ли Хуайяня?
— А? — только и вымолвила Чанъюй.
Ци Шу взяла дощечку, чтобы рассмотреть получше:
— Точно! Я часто беру у него работы, чтобы переписать. Это он!
Теперь Ци Шу смотрела на Чанъюй с нескрываемой насмешкой:
— Твой почерк, А-Юй, среди всех благородных девиц тоже весьма узнаваем. Как думаешь, этот молчун Ли Хуаань специально выбрал твою дощечку, чтобы дописать стих?
Чанъюй со вздохом ответила:
— Скорее всего, его, как и нас, принудили обстоятельства. Он ведь числится среди первых талантов столицы. Если бы он не написал ни строчки, его бы замучили просьбами. А допиши он стих незнакомке — пошли бы ненужные слухи. Мы ведь с ним знакомы, вот он и выбрал мою дощечку, раз уж твою уже кто-то забрал.
Этот довод убедил Ци Шу. Она кивнула:
— Возможно, ты права.
Вторая часть поэтического состязания заключалась в следующем: если барышня желала познакомиться с автором строк, она посылала служанку с дощечкой на мужскую половину, чтобы узнать имя кавалера. Выяснив статус и внешность гостя, девушка решала, хочет ли она продолжить общение. Если да — слуги сообщали её имя молодому человеку.
Если симпатия была взаимной, это часто становилось началом удачного союза.
Ци Шу, видимо, уже знала, кто дописал её стихи, и посылать никого не стала. Спустя некоторое время к ней подошла служанка и что-то прошептала на ухо. В глазах принцессы-гунчжу вспыхнула радость. Легко кашлянув, она сказала Чанъюй:
— А-Юй, мне нужно отлучиться на встречу. Погуляй пока одна.
Чанъюй кивнула.
Как только Ци Шу ушла, другие барышни не преминули подойти к Чанъюй, чтобы завязать беседу. В итоге её даже затащили за ширму — украдкой подглядывать за знаменитыми столичными талантами.
Девушки наперебой щебетали:
— Я слышала, на этом банкете не только поэты! Здесь есть несколько сыновей из очень знатных домов с титулами ванов и хоу!
Чанъюй слушала это вполуха. Улучив момент, она выскользнула из толпы и отправилась в рощу хайтанов, чтобы найти тишину и покой.
Цзиньвэнь-гун был человеком утонченным, любил чайные церемонии и беседы о Дао, поэтому сад в его поместье был разбит с большим искусством. В роще хайтанов извивался искусственный ручей, высились нагромождения камней, а лепестки цветов, сорванные ветром, медленно плыли по воде, создавая картину, достойную кисти художника.
Неподалеку стоял водный павильон — шуйсе. Чанъюй сорвала лист лотоса, накрыла им лицо и улеглась прямо на мэйжэнь-као[2], намереваясь немного вздремнуть.
Солнце припекало, было тепло и уютно — самая подходящая погода для сна. Однако не успела она задремать, как что-то ударилось о лотосовый лист на её лице. Звук был тихим, словно ветром сорвало цветочную почку или семя.
Чанъюй не обратила внимания. Она лишь почесала щеку и собиралась спать дальше, когда лист снова вздрогнул от удара.
Ей пришлось с ворчанием подняться. Она оглядела беседку, но никого не увидела. Пока она пребывала в недоумении, прямо на её макушку прилетел еще один бутон хайтана.
Чанъюй вскинула голову — и на этот раз увидела «виновника».
К павильону примыкала высокая каменная терраса, окруженная густыми зарослями дорогих кустарников и деревьев, из-за чего снизу не было видно, что происходит наверху.
Там, прислонившись к стволу хайтана, стоял юноша в черных одеждах, скрестив руки на груди. Изящные темные узоры на его халате переливались на солнце. На его поясе-децзе висели нефритовые подвески и украшения, которые так ярко отражали свет, что больно было смотреть.
Чанъюй прикрыла глаза рукой.
Юноша негромко усмехнулся. Он был необычайно красив, но в чертах лица всё еще угадывался прежний облик. Выражение его лица было таким же ленивым, как в её памяти. Не дождавшись, пока она заговорит, он приподнял уголок губ и небрежно бросил:
— Спустя столько лет — и не узнаешь?
Чанъюй смотрела на него довольно долго, прежде чем вымолвить одно-единственное слово:
— Брат.
После этого оба замолчали, глядя друг на друга. Казалось, это обращение прозвучало не слишком привычно, но ничего более подходящего сейчас просто не нашлось.
Се Чжэн отодвинул цветущую ветку и спрыгнул с высокой террасы вниз.
Чанъюй сухо спросила:
— А ты что здесь делаешь?
Се Чжэн покосился на деревянную табличку, которую она положила на край скамьи, и с холодной, колючей усмешкой произнес:
— Слышал, ты пришла на этот праздник, чтобы выбрать себе мужа. Вот, решил зайти и лично проверить кандидатов.
Он только что вернулся с Севера, весь покрытый дорожной пылью. Навестив госпожу Се, он сказал, что привез подарки и хочет их вручить, но узнал от матери, что Чанъюй отправилась на цветочный праздник в поместье Цзиньвэнь-гуна. Чтобы попасть сюда, ему пришлось воспользоваться приглашением своего друга Шэнь Шэня.
Чанъюй почувствовала, что в его словах кроется какая-то шпилька, но никак не могла взять в толк, чем она вызвана. Она честно ответила:
— Да я особо и не смотрела…
Заметив, что он не сводит глаз с таблички, она испугалась, что он увидит её корявый почерк и нелепые вирши. Опасаясь очередной взбучки и чувствуя себя воришкой с поличным, она поспешно спрятала табличку за спину.
Се Чжэн продолжал улыбаться, но в этой улыбке словно прятались кинжалы.
На душе у него было тошно. Он проделал огромный путь с Севера, вез ей гору сладостей и забавных вещиц. Еще на банкете, наблюдая за ней издалека, он отметил, что она заметно подросла, и почувствовал даже некое подобие гордости.
Но теперь, встретившись с ней лицом к лицу, он ясно ощутил: былой близости больше нет. Это открытие внезапно привело его в бешенство. А видя, как она прячет табличку со стихами, написанными в паре с каким-то столичным хлыщом, он и вовсе едва сдерживал гнев.
Однако годы, проведенные в сражениях, научили его владеть собой. Сделав вид, что совершенно спокоен, он сказал повзрослевшей девушке:
— Раз никто не приглянулся, идем. Я провожу тебя домой.
Они бок о бок покинули водный павильон. Всю дорогу они хранили молчание — подходящая тема для разговора никак не находилась, и тишина становилась всё более тягостной.
На повороте тропинки они столкнулись с мужчиной в изысканном конфуцианском халате цвета бледной лаванды. Увидев Чанъюй, тот сначала с улыбкой отвесил поклон, но когда его взгляд перешел на Се Чжэна, в нем проступило сомнение:
— А это…
— Мой брат, — коротко бросила Чанъюй.
Молодой человек, казалось, незаметно выдохнул с облегчением. Затем, немного нервничая и смущаясь, он отвесил Се Чжэну чинный, по всем правилам этикета, поклон:
— Приветствую старшего брата.
Се Чжэн: «…»
[1] Хуфу — одежда кочевников северных племен «ху», удобная для верховой езды и боя
[2] Мэйжэнь-као — резная скамья с перилами в галереях или павильонах
Добавить комментарий