Синяк в уголке глаза Се Чжэна уже заметно побледнел. Откинувшись на тахту и полуопустив веки, он о чем-то думал. Появление Гунсунь Иня не привлекло его внимания, и лишь после насмешливого вопроса стратега он лениво приподнял веки:
— Если тебе так нечем заняться, отправляйся в Цзиньчжоу контролировать ход сражения.
Гунсунь Инь нашел себе местечко, налил чашку горячего чая и, прихлебывая, возмутился:
— С чего это мне нечем заняться? Стоило тебе прислать письмо со Сюэлуанем, как я, словно тягловый вол, потащил за собой солдат из Яньчжоу за несколько сотен ли сюда, в Лучэн. Я надрываюсь ради тебя, а в ответ слышу такие слова! Как это ранит сердце!
У Се Чжэна было не лучшее настроение, поэтому он ударил еще больнее:
— Назвать эту глупую птицу Сюэлуанем[1]… Неужели тебе самому не тошно от такой вычурности? А раз уж ты назвался тягловым волом, то, полагаю, на обратном пути из Лучэна в Яньчжоу лошадь тебе не понадобится — дойдешь пешком.
Гунсунь Инь поперхнулся. Все вокруг твердили, что у него острый язык, но этот самый язык еще ни разу не одержал победу над Се Цзюхэном. Не сдержавшись, он бросил:
— Откуда столько злости? Если тебе так не угодил Сюэлуань, просто отдай его мне!
Произнося последние слова, он не удержался и скосил свои лисьи глаза в угол просторного шатра, где сидел кречет.
Уж неясно почему, но кречету в последнее время очень полюбилось использовать бамбуковую корзину в качестве гнезда. Корзина вообще-то предназначалась для грязного белья, но птица, заприметив ее, просто забралась внутрь и уютно там устроилась.
Се Чжэн равнодушно поднял глаза:
— Ты так и не понял? Мне не угодило имя, которое ты ему дал.
Гунсунь Инь в гневе взмахнул рукавами, собираясь уйти:
— Се Цзюхэн, не перегибай палку!
Се Чжэн позволил ему картинно возмущаться. Гунсунь Инь дошел до выхода из шатра, но вдруг развернулся, снова сел и сказал:
— Чуть не попался на твою удочку и не позволил себя прогнать. Кто же смог тебя избить, да еще и так испортить тебе настроение…
Он лукаво прищурился:
— Я слышал, наследник Чансинь-вана недавно наведывался в уезд Цинпин. На поле боя в Чунчжоу ты попался в его ловушку и потерпел поражение, и теперь в армии ходят слухи о его несравненной доблести. Неужели эти синяки на твоем лице — его рук дело?
Се Чжэн холодно усмехнулся:
— Слишком уж высокого ты о нем мнения.
По этому ответу Гунсунь Инь сразу понял, что это точно не Суй Юаньцин. Он нахмурился:
— Не мог же ты вляпаться в какую-нибудь любовную историю и получить по лицу от женщины…
Едва эти слова сорвались с губ, он сам же над ними рассмеялся:
— Хотя это совершенно невозможно. Мало того, что тебе, Се Цзюхэну, на роду не написано крутить романы, так даже если бы и было так, ни у одной девицы не хватит силенок так тебя приложить.
Лицо Се Чжэна слегка напряглось, и он с нетерпением бросил:
— Ты пришел только за тем, чтобы молоть эту чушь?
Заметив его недовольство, Гунсунь Инь отбросил шутки и перешел к делу:
— Конечно, у меня есть и важные новости. Когда солдаты из Яньчжоу отправились на встречу с тем купцом по фамилии Чжао для перевозки зерна, они не выдали себя ни единой оплошностью. Зато сам купец намеренно оставил следы для властей Цзичжоу. Именно поэтому Хэ Цзинъюань и вышел на Яньчжоу.
Когда я приказал своим людям разгромить тайные опорные пункты семьи Чжао, я специально пустил слух, чтобы они успели передислоцироваться. Благодаря этому мы смогли выйти на их более глубоко законспирированные убежища. Тщательное расследование выявило немало интересного.
Он загадочно улыбнулся и, дождавшись внимательного взгляда Се Чжэна, произнес:
— Семья Чжао поддерживает связи с Чансинь-ваном.
Лицо Се Чжэна осталось невозмутимым:
— Когда Чжао Сюнь встречался со мной, он несколько раз намекал, что служит императорскому внуку, якобы погибшему в пожаре более десяти лет назад. Чансинь-ван поднял восстание, и нет ничего удивительного в том, что люди, стоящие за Чжао Сюнем, заключили с ним какую-то сделку.
Услышав слова «императорский внук», Гунсунь Инь изменился в лице и спросил:
— И что об этом думает хоу?
Он обратился к нему «хоу», а не на «ты», выступая не как друг, а как стратег, спрашивающий о дальнейшей политической позиции своего господина.
Се Чжэн ответил:
— После битвы в Чунчжоу мы с Вэй Янем стали непримиримыми врагами, как огонь и вода.
Гунсунь Инь немного подумал и сказал:
— Но и Чансинь-ван далеко не праведник. Если императорский внук действительно жив, неизвестно, о чем именно они договорились.
Се Чжэн сидел, наполовину подогнув одну ногу. Его длинные волосы были собраны, черные как смоль брови стремились к вискам. Протяжным и холодным тоном он произнес:
— Если императорский внук и Чансинь-ван заодно, почему ван, подняв восстание, не использовал его имя? Либо этот так называемый внук — всего лишь дымовая завеса, созданная самим Чансинь-ваном, либо… амбиции Чансинь-вана слишком велики, и, набрав силу, он не желает никому подчиняться.
Выслушав это предположение, Гунсунь Инь внутренне содрогнулся:
— Даже если Чансинь-ван не хочет никому подчиняться, поднять восстание под знаменем законного наследника было бы куда оправданнее. Когда Поднебесная успокоится, а вся власть будет в его руках, только ему решать, посадить ли внука на драконий трон. Так что история с императорским внуком и впрямь похожа на хитрую уловку Чансинь-вана.
Он нахмурился:
— Но люди Вэй Яня, кажется, тоже постоянно ищут следы императорского внука. В последнее время они по малейшему подозрению хватают людей. И даже в твоем случае… стоило тебе возобновить расследование цзиньчжоуского дела прошлых лет, как он решил тебя убить. Выходит, слухи о том, что императорский внук жив, не так уж и беспочвенны. Иначе с чего бы Вэй Яню так паниковать?
Се Чжэн обдумывал слова Чжао Сюня, сказанные в тот день. Купец намекал, что служит императорскому внуку, но при этом совершенно не знал о скрытых обстоятельствах резни в Цзиньчжоу семнадцатилетней давности. И даже его рассказ о том, как императорский внук спасся из огня в Восточном дворце, опирался лишь на его собственные слова без единого доказательства.
Тогда это показалось Се Чжэну весьма подозрительным, поэтому он потребовал, чтобы человек, стоящий за Чжао Сюнем, явился на переговоры лично. Но поскольку имущество семьи Чжао было конфисковано властями, это дело застопорилось.
Он спросил:
— До того, как власти накрыли точки семьи Чжао в уезде Цинпин, твои люди что-нибудь там обнаружили?
Гунсунь Инь ответил:
— Их убежища в Цинпине были временными. Все эти лавки и рестораны были куплены семьей Чжао меньше двух месяцев назад. То, что удалось раскопать, ничтожно мало.
Пальцы Се Чжэна, ритмично постукивавшие по столу, замерли:
— Когда власти закрыли лавки семьи Чжао, я находился в уезде Цинпин всего месяц. Очевидно, что эти наблюдательные пункты обустраивали не ради меня.
Гунсунь Инь тоже почувствовал, что дело становится всё более запутанным:
— Ты хочешь сказать, что за месяц до того, как ты попал в беду, в уезде Цинпин определенно произошло что-то еще, из-за чего семья Чжао и устроила там столько опорных пунктов?
То, что произошло в уезде Цинпин за месяц до его появления…
Взгляд Се Чжэна похолодел. Это могла быть только смерть супругов Фань.
Вэй Янь послал людей убить эту пару, а затем раз за разом засылал наемников в дом семьи Фань, чтобы найти какую-то вещь. Те, кто внимательно следил за действиями Вэй Яня, не могли не заметить такой суеты.
Выходит… эти убежища семьи Чжао были созданы из-за семьи Фань?
Чжао Сюнь смог найти его вовсе не потому, что прочитал его эссе, проникся уважением и решил нанести визит, случайно узнав в нем хоу. Семья Чжао всё это время следила за домом Фань, и поэтому заодно обнаружила его местонахождение.
Истина была готова вырваться наружу.
Се Чжэн медленно произнес:
— Похоже, Чансинь-ван тоже обвел Вэй Яня вокруг пальца.
Гунсунь Инь был необычайно умен. Едва Се Чжэн произнес это, стратег мгновенно понял, что тот имел в виду:
— Ты хочешь сказать, что Чансинь-ван намеренно распустил слухи об императорском внуке и битве за Цзиньчжоу тех лет, чтобы спровоцировать Вэй Яня на панику и ошибки?
Се Чжэн озвучил свою догадку:
— Императорский внук, возможно, действительно существует, а может, это просто приманка. Но Чансинь-ван определенно знает кое-что о событиях тех лет. Страдая от нехватки доказательств, он намеренно пустил эти слухи, чтобы Вэй Янь решил, будто в прошлом не подчистил за собой все хвосты. И когда тот кинется вырывать проблему с корнем, то сам же и выдаст улики.
Даже Гунсунь Инь на мгновение опешил, его брови сошлись на переносице:
— Но если никакого императорского внука не существует, тогда тот купец Чжао, купивший для тебя двести тысяч ши зерна… С самого начала это было сделано, чтобы спровоцировать Вэй Сюаня на насильственный сбор провианта, довести жителей Цинпина до бунта и ударить по Лучэну изнутри и снаружи?
Он вскочил и принялся мерить шагами военный шатер:
— И как раз в это время бэйцзюэ начали наступление на Цзиньчжоу. Имея те двести тысяч ши зерна, бэйцзюэ будет крайне непросто взять город. Иначе, если бы Цзиньчжоу пал, врата Северо-Запада распахнулись бы настежь, варвары хлынули бы внутрь, и самому Чансинь-вану пришлось бы несладко. Этими двумястами тысячами ши зерна он убил сразу трех зайцев!
— Вэй Янь хочет твоей смерти. Чансинь-ван контролирует пути снабжения в Чунчжоу, — продолжал рассуждать стратег. — Пока ты сдерживаешь бэйцзюэ, его армия продолжит наступление на юг. А когда ты будешь на исходе сил, тебе останется либо, как твоему отцу и наследному принцу Чэндэ много лет назад, заживо умереть от голода в Цзиньчжоу, либо вынужденно вступить в союз с Чансинь-ваном и преподнести ему свою военную власть.
Снова опустившись на место, Гунсунь Инь, нахмурив длинные брови, произнес:
— Воистину, невероятно продуманный и невероятно коварный план!
Лицо Се Чжэна же казалось несколько расслабленным, словно описанная тупиковая ситуация его нисколько не волновала:
— А я думал, ты станешь убеждать меня заключить союз с Чансинь-ваном.
Лицо Гунсунь Иня помрачнело:
— Не принимай меня за этих никчемных мешков для вина и риса. Не говоря уже о том, что ты родной племянник Вэй Яня, одного того факта, что в твоих руках огромная армия, достаточно: даже если ты придешь к Чансинь-вану с повинной, он не осмелится принять тебя на службу. В этом мире никто не может спать спокойно, когда над его головой висит острый меч.
Се Чжэн был самым острым клинком в этом мире, и никто не мог сравниться с ним в смертоносности.
Вэй Янь когда-то, поддавшись обстоятельствам, случайно выковал его, но едва заслышав шорох ветра в траве, решил сломать его. Уж если человек, обладающий властью над всем двором, так его боится, как Чансинь-ван осмелится взять этот клинок в руки?
Если Се Чжэн поднимет восстание, еще неизвестно, кто из них двоих — он или Чансинь-ван — станет править миром. Чансинь-ван, будучи человеком расчетливым, разве оставил бы рядом с собой такую огромную скрытую угрозу?
Однако слова Се Чжэна натолкнули Гунсунь Иня на одну мысль. Его лисьи глаза прищурились:
— Хоу желает заполучить Поднебесную?
Се Чжэн усмехнулся:
— Я хочу знать правду о битве за Цзиньчжоу семнадцатилетней давности.
Эти слова заставили Гунсунь Иня рассмеяться:
— Вот это Се Цзюхэн, которого я знаю.
Гунсунь Инь одернул полы халата и попрощался. Подойдя к выходу из шатра, он не удержался и обернулся:
— И всё-таки мне жутко любопытно: кто же тебя так отделал?
На его теле не было других ран, только лицо было избито до такого состояния — это было поистине непостижимо.
Когда Се Чжэн полоснул по нему взглядом, острым как ледяной нож, Гунсунь Инь поспешно откинул полог и скрылся.
Се Чжэн закрыл глаза. Те чувства, которые он так старательно игнорировал, из-за пары фраз Гунсунь Иня вновь необъяснимо всколыхнулись в душе.
Наверное, из-за того, что в этой жизни он не так уж часто терпел поражения, помимо горечи, в нем зародилось еще и чувство ущемленного самолюбия. Да что там знатные девицы всей столицы, захоти он — мог бы взять в жены саму принцессу. И только эта женщина относилась к нему с таким пренебрежением, словно он был каким-то сорняком у дороги.
В груди было душно, к этому примешивалась и легкая досада.
В этот момент полог шатра снова откинули. Се Чжэн с нетерпением поднял глаза: это вернулся Гунсунь Инь. В руках он держал большой узел, который показался Се Чжэну подозрительно знакомым.
Наткнувшись на его недобрый взгляд, Гунсунь Инь пожал плечами:
— Один офицер из цзичжоуского лагеря принес. Говорит, какой-то плотник вылечил ему ревматизм парой пластырей. В знак благодарности офицер вызвался найти племянника жены этого плотника. И по чистой случайности племянника зовут Янь Чжэн. Среди той тысячи человек, которых я выпросил у Хэ Цзинъюаня, только ты один используешь имя Янь Чжэн. Вот я и подумал: это ведь точно тебя ищут?
Сказав это, он не смог скрыть насмешку в хитрых лисьих глазах:
— Племянник жены? Так ты что, женился?
Увидев узел, Се Чжэн на мгновение опешил. Затем он плотно сжал губы, а выражение его лица стало ледяным:
— Отнеси в заднюю часть шатра.
Услышав это, Гунсунь Инь так широко распахнул глаза, что стал выглядеть даже глуповато:
— Погоди, ты что, правда женился?
Се Чжэн сжал губы и промолчал.
Женился, да вот только брак фальшивый.
Гунсунь Инь, видя его реакцию, нахмурился. Вдруг его словно осенило, и он с недоверием уставился на Се Чжэна:
— Только не говори мне, что ты решил поиграть с её чувствами и бросить?!
Его взгляд скользнул по лицу хоу, и стратег почувствовал, что его догадка всё больше похожа на правду:
— Эти синяки на твоем лице… Неужто ты разбил сердце девушке, и её родня тебя отколотила?!
Лицо Се Чжэна потемнело:
— Заткнись.
Ведь это он был тем, кого выбросили за ненадобностью, словно стоптанные башмаки.
Гунсунь Инь, напротив, преисполнился праведного гнева за Фань Чанъюй. Он посмотрел на Се Чжэна с неподдельной скорбью и разочарованием:
— Цзюхэн, о Цзюхэн! Никогда бы не подумал, что ты окажешься таким человеком…
Се Чжэн с раздражением вскинул веки:
— Ты сам выкатишься отсюда или мне позвать людей, чтобы тебя вышвырнули?
Гунсунь Инь нахмурился и заговорил уже серьезно:
— Цзюхэн, даже если она из низов и не ровня тебе, чтобы стать законной женой, она всё же была рядом, когда ты оказался на самом дне. Мог бы забрать её к себе, пожаловать титул наложницы… Как можно быть столь бессердечным?
Се Чжэн долго хранил молчание, прежде чем выдавил:
— Это она не захотела идти со мной.
Лицо Гунсунь Иня в то же мгновение приняло настолько странное выражение, насколько это вообще было возможно.
[1] Сюэлуань — Снежный феникс.
Добавить комментарий