В конце зимы восемнадцатого года под девизом Юнпин имя Юй Бао-эра было официально внесено в императорские родословные книги «Юйди», и мать дала ему имя Юй.
Весной того же года семилетний Ци Юй взошел на престол, сменив девиз правления на Юнсин. Хоу Уань-хоу Се Чжэн стал ваном-регентом, помогая в управлении государственными делами.
Генерал Юньхуэй Фань Чанъюй, верховный генерал Тан Пэйи и другие за заслуги в подавлении мятежа поднялись в ранге на одну ступень. Фань Чанъюй получила звание верховного генерала Хуайхуа с почетным титулом «перворанговой госпожи-хранительницы государства». Тан Пэйи был пожалован титул бо Сюаньго, Хэ Сюцзюнь назначен военным губернатором цзедуши Цзяньнани, а Чжэн Вэньчан стал командиром полка дуюем столичного гарнизона.
Сторонникам Ли и Вэя, устроившим мятеж в новогоднюю ночь, были официально предъявлены обвинения.
Однако Великий наставник Ли считался величайшим ученым Поднебесной и обладал огромным авторитетом, а его ученики занимали посты по всей стране. Узнав о его смерти в ночь мятежа, многие книжники преисполнились праведного гнева, полагая, что семья Ли пала жертвой несправедливости. Они открыто слагали стихи и статьи, в которых язвительно сравнивали Се Чжэна с Вэй Янем, утверждая, что тот возвел на трон дитя лишь ради власти. О семье Ли же писали: «Они радели о стране и народе, и скорбен их конец!» Повсюду звучали крики, что у династии Великой Инь больше нет будущего.
Се Чжэн, услышав об этом, остался невозмутим. Он лишь приказал министерству финансов огласить на утренней аудиенции результаты описи имущества семьи Ли, которая длилась более двух месяцев.
В доме «чистых и бескорыстных» Ли при обыске обнаружили более миллиона лянов серебра, более четырех тысяч золотых изделий, тысячу нефритовых украшений и две тысячи предметов антиквариата и живописи. В кладовых хранились десятки тысяч рулонов шелка, а во владении семьи находилось более тысячи лавок и поместий и миллион му частных земель. Богатств оказалось даже больше, чем в резиденции Вэй Яня.
Когда эти цифры были оглашены, весь двор замер в шоке. Ученики Ли Тайфу больше не смели проронить ни слова; на аудиенции они стояли красные как раки, желая лишь одного — провалиться сквозь землю.
В народе еще слышались сомнения, но это серебро было реально передано в государственную казну. После возвращения Цзиньчжоу, одиннадцати округов Ляодуна и подавления мятежа в Чунчжоу казна Великой Инь была пуста, и эти средства дали государству необходимую передышку.
Новый император, взойдя на трон, объявил великую амнистию и снизил налоги на год. В то же время, по совету верховного генерала Хуайхуа Фань Чанъюй, был пересмотрен «Устав Великой Инь»: в него внесли статьи, позволяющие дочерям наследовать семейное имущество, а одиноким женщинам — самостоятельно вести хозяйство.
При допросе Вэй Яня раскрылась правда о преступлении века. Оказалось, что падение Цзиньчжоу произошло вовсе не по вине генерала Мэн Шу-юаня. Когда шестнадцатый ван попал в ловушку в Лочэне, ослепленный любовью старый император отправил Мэна ему на выручку, а обязанность по доставке провианта возложил на Чансинь-вана из Чунчжоу. Но Чунчжоу не двинул войска, безучастно взирая на гибель Цзиньчжоу. Когда позже иноземцы двинулись на юг, Чансинь-ван преградил им путь, и двор не посмел карать его в такой момент. Чтобы дать народу козла отпущения, всю вину свалили на Мэн Шу-юаня.
В этой истине было восемь частей правды и две части умолчания.
Вэй Яня не стали вписывать в список виновников того времени, так как в деле Цзиньчжоу он сам был лишь пешкой, которую старый император хотел убрать. Если бы его имя всплыло, пришлось бы объяснять его внезапное возвращение в столицу, а значит — упоминать Шу-фэй. Ради этой невинной женщины, ставшей заложницей обстоятельств, Вэй Янь до самой смерти не желал позора в летописях, и Чанъюй с Се Чжэном не стали оставлять её имя на страницах этой грязной истории. В конце концов, главными виновниками были старый государь и Чансинь-ван.
Однако преступления, совершенные Вэй Янем за годы удержания власти, были неоспоримы. Его приговорили к смертной казни после осеннего равноденствия.
Старый генерал Мэн, восемнадцать лет несший клеймо позора, был наконец оправдан. Юный император, чтя верность и сокрушаясь о несправедливости, посмертно пожаловал ему титул гуна Чжунго с правом поклонения в Храме Предков.
Мир ахнул. Люди, десятилетиями проклинавшие Мэна, терзались стыдом. В день оглашения указа во всех концах страны многие оплакивали старого генерала и добровольно зажигали благовония в его честь.
Лишь тогда народ узнал, что верховный генерал Хуайхуа Фань Чанъюй — внучка того самого генерала Мэна. История о том, как она с мясницким ножом в руках ушла в армию и шаг за шагом стала великим воином, чтобы очистить имя деда, разлетелась от военных лагерей до самых глухих деревень, став легендой.
В столичных чайных и трактирах теперь в любое время можно было услышать, как рассказчик ударяет по столу плашкой-синму и нараспев выкрикивает:
— А теперь слушайте о деве Фань из Линьаня! Родители её погибли, младшая сестра была похищена, а суженый забран в армию. Горе и беда! Но взяла она в руки нож для разделки туш, сокрушила разбойников, сразила вражеских лазутчиков и повергла генералов…
Плашка гремела, рассказчик распалялся, а слушатели внимали, затаив дыхание, будто сами стояли на поле боя.
Не успела утихнуть эта волна, как в столице случилось новое великое событие. Единственный наследник рода Се, хоу, прославившийся на войне, а ныне всесильный ван-регент, выпросил у юного императора указ о браке. Он пожелал взять в жены верховного генерала Фань Чанъюй.
Если бы регент решил жениться на любой другой знатной даме, народ нашел бы повод для пересудов, но раз его избранницей стала генерал Хуайхуа, все в один голос славили этот союз, заключенный на небесах.
Даже столичные знатные барышни, утирая слезы шелковыми платками, говорили: только если верховный генерал Фань станет его женой, они смогут смириться. Это был союз героя с героем, даже если оба они были писаными красавцами.
Разумеется, откуда-то из толпы поползли любопытные слухи. Поговаривали, что когда ван-регент вернулся в столицу после подавления мятежа, среди тысяч шелковых платков, летевших в него на парадной улице, он безошибочно поймал ленту для волос верховного генерала Хуайхуа и, не моргнув глазом, спрятал её за пазуху. Выходит, просьба об императорском указе на брак была преднамеренным планом.
Однако весь двор знал: у верховного генерала уже был супруг.
В бытность Ци Шэна на престоле, генерал в главном зале дворца лично признала, что пошла в армию случайно, разыскивая мужа. Были даже солдаты, вернувшиеся из Янь, Цзи и Чунчжоу, которые, бия себя в грудь, клялись: всё это чистая правда. Когда они были заперты в ущелье Исянь, верховный генерал пришла с подкреплением из Цзичжоу именно ради поисков своего суженого.
В одно мгновение и в верхах, и в низах споры о свадьбе Се и Фань достигли пика. Все твердили: верховный генерал Хуайхуа хранит глубокую преданность покойному мужу, и регенту, пришедшему позже, вряд ли сравниться с тем, кто был первым.
Впрочем, мужчинам дозволялось иметь жен и наложниц, так почему бы этой «женщине-богатырю», потерявшей простого мужа-бедняка, не обрести такого достойного супруга, как ван-регент? Это казалось естественным.
Конечно, находились и те, кто сокрушался о «рано почившем бедолаге» Фань Чанъюй. Мол, будь он жив, купался бы сейчас в роскоши и почете. Но раз уж он умер молодым, значит, судьба его была скудна, и не вынесла она такого безмерного богатства и счастья.
И всё же люди сходились в одном: в сердце верховного генерала тот «простец-муж» весит больше, чем ван-регент. Как-никак, они были супругами, делившими горе и нужду. Будь тот жив, разве согласилась бы генерал Фань выйти за регента!
Се Чжэн, который и глазом не моргнул, когда столичные книжники клеймили его в стихах за дело семьи Ли, при виде этих слухов помрачнел так, что с лица его можно было воду черпать. Се Шии, получив наставления от Се У и Се Ци, проявил недюжинную смекалку и начал распространять в народе весть о том, что их ван-регент и есть тот самый «простецкий муж» генерала.
Это известие вызвало небывалый переполох. Однако вскоре выяснилось, что стражники из поместья Се ежедневно рыщут по переулкам и раздают серебро нищим, чтобы те разносили эту новость. Чувства горожан стали крайне противоречивыми, и все пришли к единому выводу: регент до безумия влюблен в верховного генерала, раз уж готов самолично напрашиваться на звание «бедного зятя-примака»!
Говорили даже, что некий талантливый книжник, желавший получить должность, но не имевший связей, в порыве вдохновения написал для верховного генерала и регента пьесу «Дева-генерал», надеясь тем самым угодить Се Чжэну.
Стоило столичным театрам начать её показ, как залы наполнились восторженными криками гостей. Актриса в амплуа «дамадань»[1] с нарисованными волевыми бровями, в головном уборе с длинными перьями и с флагами за спиной, звонко пела:
— Чтобы спасти милого, покинула отчий дом, кто знал, что в армии стану я генералом…
Узнав об этом, Фань Чанъюй не знала, плакать ей или смеяться. Она втайне от всех договорилась с Се Чжэном, и они вместе сняли отдельную ложу в чайном театре, чтобы послушать пьесу.
Снаружи на сцене гремели гонги и барабаны, голоса актеров звучали пронзительно и чисто. Слушая слова арий, Фань Чанъюй видела, как перед глазами всплывают картины прошлого.
Первая встреча в снегах, дымок очага в доме Фань, то, как он учил её законам, чтобы сохранить имущество, как подписывал для нее «Четверокнижие», наручи, подаренные перед разлукой, и бесконечные битвы плечом к плечу… Оказывается, сами того не заметив, они ушли так далеко от того маленького городка Линьань.
Она невольно улыбнулась и, повернув голову, подразнила Се Чжэна:
— А помнишь, тогда в уезде Цинпин ты говорил, что хочешь взять в жены кроткую, добродетельную девушку, умеющую вести хозяйство?
— Золотой венец венчает чело, длинный меч сотрясает вселенную…
Как раз в этот момент пьеса достигла своего апогея. Грохот барабанов стал стремительным, голос актрисы зазвучал мощно и звонко, готовый пронзить небесный свод. Схватка с воинами на сцене становилась всё яростнее; актриса вращала длинный меч — движения были не боевыми, но очень красивыми.
Поскольку на представлениях всегда был аншлаг, этот спектакль давали вечером. Их ложа находилась на первом этаже; здание театра было круглым, и все ложи смотрели на центральную сцену. Под окнами висели ряды фонариков, которые в зажженном виде напоминали огненное дерево или сияющего дракона.
Когда Фань Чанъюй обернулась, половина её лица, озаренного улыбкой, отразила теплый свет фонарей, а глаза светились нежностью. За распахнутым окном актриса в её образе, увешанная знаменами, лихо вращала мечом. В это мгновение время словно замерло, и этот образ навсегда врезался в память Се Чжэна.
Спустя долгое время он ответил:
— Хм. Но встретив тебя, я понял, что хочу жениться только на Фань Чанъюй.
Должно быть, от света свечей за окном лицо Фань Чанъюй внезапно вспыхнуло румянцем.
Когда пьеса закончилась, гости начали расходиться к своим повозкам. Фань Чанъюй и Се Чжэн, не желая быть узнанными и вызвать лишний переполох, дождались, пока толпа поредеет, и только тогда вышли из театра.
Луна запуталась в ветвях ивы. Они не стали садиться на коней или в паланкин, а пошли бок о бок по притихшей улице. Лунный свет растягивал их тени, и порой те переплетались, будто сливаясь воедино.
Тогда Се Чжэн крепко сжал руку Фань Чанъюй и больше уже не отпускал.
Он спросил:
— В городе есть монастырь Цзиньсы. Говорят, он очень почитаем, и молитвы там всегда сбываются. Хочешь заглянуть?
Час Сюй (с 19:00 до 21:00) только начался, возвращаться домой было рановато, и Фань Чанъюй кивнула.
Однако, когда они подошли к воротам горной обители и увидели плотно закрытые створки с объявлением: «После часа Ю (с 17:00 до 19:00) паломники не принимаются», оба замолчали.
Фань Чанъюй повернулась к Се Чжэну:
— Монастырь уже закрыт. Может, придем в другой день?
Се Чжэн вместо ответа поднял взгляд на монастырскую стену высотой в целую сажень.
Мгновение спустя две ловкие, как у леопардов, тени перемахнули через ограду.
Фань Чанъюй всё еще пребывала в легком оцепенении, даже когда её подошвы коснулись синего кирпича монастырского двора. Пройдя за Се Чжэном немного, она наконец осознала причину своего замешательства и спросила:
— Мы пробрались сюда посреди ночи только ради того, чтобы поклониться Бодхисаттве?
Се Чжэн от этого вопроса слегка опешил. Впервые он избегал взгляда Фань Чанъюй; отвернувшись, он кашлянул и произнес:
— Этот монастырь знаменит своим деревом бодхи. Говорят, все столичные сановники и знать приходят сюда загадывать желания и вешать дощечки.
Его волевой подбородок в холодном лунном свете был напряжен — казалось, так он пытается скрыть тяжелый и неровный ритм сердца. Но его ладони, сам не зная почему, слегка вспотели.
Хоть он и назвал его «деревом бодхи», всей столице оно было известно, как дерево брачных уз. Сюда за исполнением желаний стекались юноши и девушки, ищущие любви.
Фань Чанъюй, казалось, была не в курсе. Слегка удивившись, она улыбнулась:
— Хорошая мысль. Если мы с нашим нынешним положением придем сюда открыто, неизвестно, какие слухи поползут. Лучше уж повесить дощечку тайно этой ночью.
Должно быть, её улыбка под луной была слишком яркой и лучезарной. Се Чжэн пару мгновений молча смотрел на неё, прежде чем отвести глубокий взгляд и повести её дальше.
Дерево желаний, всё увешанное красными лентами и дощечками, росло прямо во дворе главного зала. Они без труда нашли его. Заготовки для надписей, кисти и тушь лежали в боковом приделе. Кельи монахов находились в стороне, так что здесь было безлюдно. Войдя в зал, Се Чжэн оставил на алтаре крупный слиток-юаньбао в качестве пожертвования и взял две деревянные таблички.
Он быстро написал своё и стал ждать Фань Чанъюй.
Та же, сжимая кисть, долго и мучительно размышляла. Приложив все свои скудные познания в каллиграфии, она наконец вывела одиннадцать знаков. Боясь, что Се Чжэн подсмотрит, она прикрывала дощечку рукой во время письма.
Места на дереве было мало, а её почерк был размашистым и грубым, так что ей пришлось сильно теснить иероглифы. Хоть они и вышли кривоватыми, всё же удалось их уместить.
Когда она с облегчением отложила кисть, Се Чжэн негромко рассмеялся:
— Что же ты там писала так долго?
Фань Чанъюй спрятала дощечку за спину, не давая ему посмотреть. Кончики её ушей покраснели, но она с самым серьезным видом ответила:
— Раз уж это желание, то, если произнести его вслух, оно не сбудется. Давай просто повесим их.
Сказав это, она сложила ладони перед дощечкой, закрыла глаза и что-то прошептала, а затем резко взмахнула рукой… и забросила табличку на самую макушку дерева бодхи, на высоту в несколько саженей.
У других людей не хватало сил на такой бросок, и большинство табличек висело на нижних ветвях. Фань Чанъюй осталась крайне довольна такой высотой. Она отряхнула ладони и посмотрела на Се Чжэна:
— А твоя где?
Се Чжэн глянул на место, куда приземлилась дощечка Чанъюй, и с невозмутимым видом метнул свою. Его табличка опустилась совсем рядом с её.
Чанъюй улыбнулась:
— Ты тоже боишься вешать низко, чтобы никто не увидел?
Се Чжэн чуть склонил голову, глядя на неё. Его лицо было подобно холодному нефриту, а черные глаза казались бездонными:
— Твоей дощечке на самом верху было бы одиноко. Я забросил свою, чтобы составить ей компанию.
Фань Чанъюй замерла, глядя на его благородные черты в ореоле лунного света. Хоть они и были вместе уже так долго, в этот миг её сердце затрепетало, как испуганный олененок: тук-тук, тук-тук…
Несмотря на звание верховного генерала, собственное поместье Фань Чанъюй еще только строилось, поэтому она временно жила в Представительстве Цзиньцзоу-юане.
Той ночью, проводив её, Се Чжэн на быстром коне вернулся к монастырю. Снова перемахнув через стену, он взобрался на верхушку дерева бодхи и снял дощечку, заброшенную Чанъюй.
На новой древесине корявыми, неровными иероглифами было выведено: «Дни и ночи, годы и весна, желаю с милым провести».
Се Одиннадцатый стоял у подножия стены на стреме и не понимал, что случилось с его господином: тот внезапно рассмеялся прямо на дереве. Смех был таким искренним и радостным, что Се Одиннадцатый, прослуживший при нем много лет, никогда раньше не слышал, чтобы Се Чжэн так открыто смеялся.
Вот только этот смех не только спугнул стаю ворон, но и переполошил монахов-воителей монастыря…
Монахи выбежали, готовые к встрече с врагом, но никого не нашли. Войдя в главный зал, они обнаружили оставленный Се Чжэном золотой слиток. Решив, что кто-то тайно пробрался ночью лишь ради щедрого пожертвования и молитвы, они с облегчением разошлись.
Проснувшийся вместе с остальными настоятель монастыря посмотрел на тронутые кисти, тушь и на недостающую табличку. Перебирая четки, он сложил ладони в буддийском приветствии, и на его изборожденном глубокими морщинами лице проступила добрая улыбка, вобравшая в себя мудрость прожитых лет:
— Будда милосерден. Пусть все влюбленные в подлунном мире в конце концов станут семьей.
Чтобы успеть соблюсти все «шесть обрядов» надлежащим образом, свадьбу Фань Чанъюй и Се Чжэна назначили на следующий год.
До этого она пожелала перенести прах родителей, наспех захороненных на диком склоне в Цзичжоу, в родовую усыпальницу клана Мэн. Чиновники из Астрономического приказа помогли подобрать благоприятный день, и церемонию назначили на сентябрь текущего года.
Возвращаясь в Цзичжоу, она выпросила у юного императора почетную табличку с надписью «Преданность и Справедливость» для покойного стражника Вана и его супруги, которые погибли от рук бандитов, защищая жителей уезда Цинпин. Эту реликвию Чанъюй передала их дочери, вышедшей замуж в соседний уезд, а по прибытии в родные края привела в порядок их могилы.
Узнав об этом, тетушка Чжао расплакалась, вспоминая честных и добрых супругов Ван. Она долго сжимала руку Фань Чанъюй, приговаривая, что теперь, с этой дарованной императором табличкой, за дочерью Ванов стоит сам государь, и мужнина родня ни за что не посмеет её обидеть, даже если у той нет своих заступников.
В том же месяце над остатками сторонников Ли и Вэя свершилось правосудие: приговоренные к смерти взошли на плаху, остальные отправились в ссылку.
В день казни Се Чжэн в одиночестве навестил Вэй Яня в последний раз. Никто не узнал, о чем говорили племянник и дядя.
Тело Вэй Яня забрал Ци Ханчжоу, цзедуши Линнани и названый сын старого генерала Ци. Се Чжэн так и не показался, лишь издали наблюдал с холма Шилипо в пригороде столицы, как повозка с гробом Вэй Яня уходит вдаль.
Когда Фань Чанъюй, получив известие, прискакала к холму, повозка Ци Ханчжоу уже почти скрылась за горизонтом.
Лицо Се Чжэна ничего не выражало, он лишь негромко произнес:
— Еще восемнадцать лет назад он завещал свое тело Ци Ханчжоу.
— Шу-фэй похоронена в Линнани. В конце концов, он должен был отправиться к ней.
Первый месяц первого года под девизом Юнсин.
Ван-регент берет жену, верховный генерал Хуайхуа выходит замуж. Цветы персика в это раннее весеннее утро распустились на десять ли вокруг, но даже их пышное цветение уступало в длине свадебному поезду невесты.
Зная, что у верховного генерала не осталось старших в роду, народ сам вызвался провожать её. Жители окрестных округов и уездов стекались в столицу, и толпа растянулась далеко за городские ворота.
Улицы, по которым шел поезд, были усыпаны алыми ошметками от хлопушек и лепестками персика. Люди в бурлящей толпе сияли улыбками — так же, как когда-то встречали армию-победительницу. Всюду гремели крики: «Верховный генерал Хуайхуа!», «Ван-регент!», а кто-то по старой привычке выкрикивал «Уань-хоу!». Куда ни глянь, что ни услышь — всюду были лишь самые искренние благословения.
Благодаря стараниям императорского поставщика Чжао Сюня столичные трактиры и чайные выставили «бесконечные столы» с угощениями, бесплатно потчуя каждого гостя в честь великой свадьбы. Не будет преувеличением сказать, что в тот день даже городские нищие привели себя в порядок и затесались в толпу, чтобы выкрикнуть поздравления.
У Фань Чанъюй не было брата, поэтому её сопровождал Хэ Сюцзюнь. Видя в седле всё это великолепие, он был потрясен и шепнул ехавшему рядом Чжэн Вэньчану:
— Готов поклясться, что даже когда сам государь будет жениться, торжество не будет величественнее сегодняшнего.
Искреннюю радость и любовь целого народа Великой Инь нельзя было создать одной лишь властью.
Чжэн Вэньчан ответил:
— А много ли в подлунном мире героев, подобных нашему генералу Фань?
Хэ Сюцзюнь усмехнулся:
— Это верно. Моя названая сестра — не обычная девушка. Регент берет в дом настоящего полководца.
С этими словами он посмотрел на жениха, ехавшего впереди всех.
Се Чжэн в алом праздничном одеянии, с золотым венцом на иссиня-черных волосах, выглядел прекрасным, словно драгоценный нефрит. Привычный холод исчез из его взгляда; как бы он ни старался сохранять серьезность, он не мог скрыть тихую, глубокую радость, лучившуюся из самых глаз.
Стук копыт мешался с грохотом барабанов, треском петард и ликующими криками людей. Паланкин, который несли шестнадцать человек, опустился перед воротами поместья Се.
Фань Чанъюй крепко сжала один конец алой ленты и с помощью свахи вышла из паланкина. Красное покрывало скрывало обзор, она не видела, что происходит вокруг, лишь слышала восторженный гул гостей.
Несмотря на преграду перед глазами, шаг её был твердым и уверенным.
Зная, что на другом конце алой ленты именно он, Фань Чанъюй не чувствовала ни капли страха. С того самого дня, когда она проснулась после хмельной ночи в Лучэне, а он с покрасневшими глазами признался, что раскаивается; с того момента, как она пообещала всегда идти с ним рука об руку, — она больше ни на миг не помышляла оставить его одного на этом тернистом пути.
Отныне, будь то гора ножей, море огня или непролазная топь — она встретит всё, стоя с ним плечом к плечу.
В главном зале для торжеств на почетном месте восседал Великий наставник Тао. Как названый отец Фань Чанъюй, он с доброй улыбкой взирал на чету новобрачных. Позади него были установлены поминальные таблички с именами родителей обоих супругов.
Тетушка Чжао с мужем и маленькой Нин-нян, Юй Цяньцянь с Юй Бао-эром и остальные гости теснились поодаль, со счастливыми улыбками наблюдая за обрядом.
Распорядитель церемонии зычно пропел:
— Первый поклон — Небу и Земле!
В отличие от того раза в уезде Линьань, когда Се Чжэн вступал в дом невесты как примак и всё было путано и поспешно, сейчас гости ясно видели: на губах обычно холодного и сурового регента играет едва заметная, но искренняя улыбка. А в его взгляде, устремленном на невесту, таилась такая мягкость, будто он ждал этого дня целую вечность…
— Второй поклон — родителям!
Великий наставник Тао улыбался так широко, что все морщинки в уголках его глаз лучились светом. Поглаживая бороду, он кивнул, принимая этот поклон. Старик, повидавший на своем веку немало бурь и невзгод, в этот миг почувствовал, как глаза предательски повлажнели.
Тетушка Чжао и плотник Чжао стояли рядом, одной рукой придерживая Нин-нян, а другой беспрестанно утирая слезы. Они плакали навзрыд, но то были слезы чистейшего счастья.
В сердцах же самих новобрачных в этот миг жила лишь одна молитва: пусть души их отцов и матерей в Поднебесном мире узнают — они стали мужем и женой.
— Поклон друг другу — муж и жена!
Как и в тот давний день, когда Фань Чанъюй склонилась в поклоне, неведомый порыв ветра вдруг подхватил край её свадебного покрывала. Придворные матушки-наставницы со всем старанием нанесли невесте праздничный макияж: её алые губы изогнулись в улыбке, а сияющие миндалевидные глаза светились таким счастьем, что одного этого взгляда хватило бы, чтобы опьянить всё величие гор и рек.
Гости восторженно закричали. В тот миг, когда покрывало едва не слетело совсем, длинная и сильная рука бережно придержала ткань. Прежде чем алый шелк снова скрыл её лицо, Фань Чанъюй успела поймать глубокий, исполненный любви взгляд Се Чжэна.
Её улыбка стала еще шире.
В этой жизни — только этот человек.
Лицо распорядителя тоже светилось радостью.
— Обряд завершен! Проводите молодых в опочивальню!
[1] Дамадань (Daoma Dan) — амплуа в китайской опере: молодая женщина-воительница
Добавить комментарий